Завет

      Факир вытворял чудеса с языками пламени. Виктории и раньше, в земную бытность, доводилось видеть файер-шоу, но фокусы в центре ярмарочной площади сейчас, в ночи, в Чертоге, затмевали всё. Живая конкуренция Огненной Бездне, что лишь изредка изрыгала зной и пепел, словно осознавала конкуренцию.       – И что я скажу в Школе? – Она недовольно воззрилась на Ребекку, которая подтолкнула к колеснице.       – А что ты сказала в Школе, сбегая на выходные?       – Сообщила, что посещу скромную обитель своей старушки-матери. – Вики захотелось мстительно показать язык, но от действа за милю разило инфантильным ребячеством. И сейчас, когда собственная майская нерешительность ещё покалывала в пятках, включать детство в жопе было бы верхом идиотизма. Идиотизм Уокер уважала, как дань природе. Но там даней, квот и тендеров выдано с запасом ещё на пару сотен лет, так что не сегодня.       – Соврала и глазом не моргнула, - женщина подавилась улыбкой, как удушьем. – Матвей, головой за неё отвечаешь. Доставь прямо в академию и проследи, что ходячая Мисс Неприятность окажется в кампусе. Это приказ. Гарде серафим черкнула на рассвете, едва взмыленный Рондент покинул королевскую спальню, про которую она предпочитала не вспоминать – не до того было, чтобы рефлексировать, почему дьявольские отродья дьявольски хороши.       – Я полечу в Капитул. – Среди вороха постельного белья – скинутого, прогнутого, опороченного за долгую, бессонную ночь, она отыскивает кимоно – всё ещё пошлое, всё ещё ей идёт.       – Что?       – Ты забыл, что я здесь? – Он отвернулся, исчез, ушёл. Стоял в э́ркере балкона, весь в лучах рассвета, совершенно не стесняясь своей наготы. Подойдя близко-близко, так, что можно рассмотреть заскорузлые шрамы на тяжёлых крыльях, Уокер-старшая по наклону головы понимает – забыл.       – Ты полетишь вон из этих покоев, а потом в свою поцелованную слепотой Цитадель, серафим Ребекка.       – Я не собираюсь сидеть, сложа ру-кха..! – Это снова происходит мгновенно. Секунду назад она стояла за его огромной спиной и подтянутой задницей, способной вызвать зависть даже у юнцов, а теперь он повернулся и сжимает её шею до хруста. – Больно… - она попыталась просипеть это жалобно, как полагается хрупким женщинам, но вышел злой, змеиный свист. Никогда у неё в это не получалось – в драму хéрову.       – Ночью ты такого не лепетала. – Сатана разглядывает Уокер придирчиво и недовольно, как лишний элемент в картинке мироздания, но вдруг сменяет гнев на милость и самую малость ухмыляется, отпуская чужую плоть. – Лети.       – В Капитул?       – Разве не туда ты собиралась?       – Почему переоб…поменял решение?       – Если тебя там убьют, Верхний мир будет вынужден пошевелиться, - он сверкает идеальным рядом зубов в её сторону, как режиссёр, ступивший на сцену, чтобы забрать Оскара. Силой отнять, коли потребуется.       – Не держи меня за дуру, - за бёдра выходит лучше, - я понимаю, что город затянут дымом, а небо испещрено патрулями, но просто ждать, что Вики явится сюда, в Школу или в мой дом у меня не хватит никакого терпен…       – Замолчи, женщина. – Он снова потерял к ней интерес, обходя кутающуюся в тряпки фигурку по окружности и скрываясь в полумраке покоев. – И помолчи. Но серафим не дружила с тишиной. Они не сошлись ещё в далёком детстве, а с возрастом отношения становились только хуже. И сейчас, к своим сорока с хвостиком годам она, можно сказать, была с тишиной на ножах, особенно когда её затыкали. Хватит, наглоталась в медсестринском быту, в суповом наборе декретной мамочки из Джерси, в «вы упорны, амбициозны, талантливы, но у вас маленький ребёнок, Ребекка, и нет высшего образования, поэтому вы нам не подходите».       – Что мы сделаем? – Она рванула к круглому столу, на котором Король разложил карту, и монотонно застучала по поверхности маникюром, стараясь скрыть панику. Ногти растеряли лоск за минувшую ночь, и, как мысленно полагала Бекка, с ней произошло то же самое. У неё неумыто лицо, не чищены зубы, а макияж растёкся, превращая из величественной дамы в тех потрёпанных тёток в утренних кофейнях, которые всё ещё не ложились, всё ещё молодятся, всё ещё не сдаются.       – Мы? – Его бровь удивлённо поползла вверх – недостаточно, чтобы обвинить в театральности. А, значит, искренне и без фонограммы. – Ты мне не нужна. Одевайся и иди в свои покои. После поговорим. После чего? После того, как их дети погибнут? Или будущее время утратило актуальность, а они, двое, всего-то не в курсе? Тогда им не о чем говорить. Тогда она предпочтёт ходить нечёсанной и немытой до конца своих дней. По возможности, недолго.       – Сделка. Заключи со мной сделку. – Внешний вид – отличная ширма, понимает Уокер. Думая о том, сколько крючков мантии предстоит вдеть в пазы, она обретает контроль. Застёжки ей подвластны, а судьба и жизнь дочери – наоборот. – Введи меня в курс дела, возьми с собой, если собираешься к Рубежу, и я выполню любую ответную услугу.       – А у тебя, - он, наконец, поднимает глаза от рельефов и массивов, лихо раскиданных картографом по пергаменту, - ещё осталось что-то, чего я не взял? Или предложишь мне цацку усопшего полюбовника?       – Сукин сын! – Ей хватает мгновения, чтобы понять – она подскочила и влепила пощёчину самóму дьяволу. Может, успела, но, скорее, серафиму позволили успеть. Она ни капли не смелая. Хитрая, изворотливая – это про Ребекку. Она и подстроится, и прогнётся, чтобы сначала своя жопа восседала в тепле, а потом и других можно трахнуть особым, равнодушным сортом заботы. Но чего у Уокер не отнять, так это гордости и даже хуже – гордыни, ублюдошного тщеславия, приправленного мозгами. Они не самые умные, не самые острые, не самые гениальные, но именно с ними она проделала путь в шестнадцать лет от никому неинтересной, серокрылой, великовозрастной студентки до Конклава, пока в спину долетало «Это невозможно». Впрочем, мысль, что вопли доносятся из-за спины, всегда примиряла: раз они сзади, значит она их всех обогнала. Её могут бить, с ней могут спать, с ней проделывали вещи, о которых приличные жёны из какого-нибудь умытого Степфорда даже не догадываются, и она проделывала то же самое в ответ, не чувствуя себя ни униженной, ни растоптанной, ни грязной. Ибо невозможно задеть того, кто уверен – самое дерьмовое с ним уже случилось, едва он родился в Алабаме, сумел дожить до двадцати семи и не достичь ничего. С Ребеккой случилось её ничего, и хуже точно не будет, потому что кровь, пот и боль – это не ничего, не пустое место с безликой могилой в Маунт Плезент и аварией, закрытой копами за недостатком свидетелей. А воспоминания – любые воспоминания, даже самые гадкие – её личное топливо, на котором она всегда выезжала. Так какого чёрта сам чёрт смеет трогать те, немногочисленные картинки счастливого миража с Винчесто, что имеются в её закромах?! Хлопок. Белокурая голова мотнулась в сторону, огретая ответной оплеухой:       – В следующий раз убью.       – Хорошо.       – Охолони́лась?       – Это имеет значение?       – Да, если ты собираешься лететь со мной и Адским Легионом. Мои драконы не любят истеричек, - а вот о себе он такого сказать не может. Суетные бабы – слишком потешные, чтобы их игнорировать.       – Что ты за это возьмёшь, Сатана?       – Отведёшь меня в Мандáтум. От удивления серафим выпучила глаза:       – В библиотеку Севера? Ты про Мýрсию?       – Вы.       – М-м?       – «Вы», серафим Уокер.       – Вы! – Проскрежетало лезвием. – Вы, Ваше Величество, хотите, чтобы я отвела вас в мурсийскую библиотеку? – Нелепая цена вопроса, где играют в тёмную. Он может попасть туда сам на вполне официальных правах.       – Всё верно. Если не ошибаюсь, - он ещё раз бросил взор на карту, чуть дёрнул губой, принимая некое решение, и резко направился в сторону ванной, - именно туда переехала часть эдемского замка после того, как я разнёс его купол тысячи лет назад.       Расчёт Сатаны оказался верным: падальщики, пришедшие под эгидой грязнокровки, выпускали из города тех, кто мечтал его покинуть. Из истекающего кровью оторванных конечностей вольного народа сочувствующих не собрать, а вырезáть каждого – долго, глупо, хлопотно. Проще выдворить, отобрав всё, что имеет ценность – золото, скот, транспорт и девок по-смазливее.       – Им не нужен Капитул, им нужно море. Залив святой Роберты, серафим Уокер. Так что прекратите дрожать, как осиновый лист, - он переводит взгляд с одного дракона на другого и кивает слуге на того, что топчется недорослем. – С вашей дочерью самое заинтересованное в спасении её задницы лицо из всех возможных.       – Польщена, Милорд, что уокерские задницы теперь имеют ценность в Чертоге, - игнорируя гвардейца, что тянет поводья, Ребекка направляется к твари по-массивнее, с кожистыми, потемневшими от веков крыльями, и ловко влетает в стремена и седло.       – Не самое урожайное столетие. Довольствуемся тем, что Шепфа послал, - это был довольный хмык? Или она вообще придумала его ответ в своей голове, стараясь держать спину ровно, как на докладе Эрагона в те времена, когда его звезда казалось самой яркой и самой блистательной?       – МАМ! – Вики гаркает, заглушая воплем любые воспоминания. Уникальная способность детей заставлять напрягать инстинкты. Она орёт, потому что в опасности? Или потому, что хочет орать? – Скажи своему дорогому голему, чтобы перестал сталкерить меня из железного панциря, опрометчиво прозванного шлемом!       – Мой дорогой голем, - осклабилась дамочка, - глаз с неё не спускай!       – Слушаюсь, миледи, - истукан кивнул, явно скрывая смешок в недрах доспехов. – Доставлю в Школу и отведу вашу дочь в её покои.       – Можешь заложить выход кирпичами, моё родительской благословение у тебя есть.       – Эй, я тут! И только через мой труп, - зло, сатанело доносится от Вики из недр кареты.       – О-о, ты почти преуспела в этом деле! И если бы не я…       – И если бы не ты, мы бы добрались до ближайшего города, не поднимая такую шумиху, ма-ма! – На самом деле студентка пылит по инерции, не чувствуя обиды. Там, в цирковой повозке, разбуженная голосами, она могла поклясться, что рада видеть мать. Как бывают рады видеть родителей люди куда старше неё, но внезапно свалившиеся с температурой, коликами и дурными помыслами, каждое из которых лечится родительским «До свадьбы заживёт». – Ладно, - Уокер-младшая примиряюще вскинула ладони, - меня никто не запирает, но и я не покидаю Школу.       – Торговаться научилась? – Серафиму понравился тон дочери. В нём не было топанья детских ног и истерики, сплошной холодный расчёт, как под копирку. – По рукам. – Она подумала, что такие моменты фильмов обычно разукрашены крепкими объятиями. Поцелуем в лоб. Внезапным признанием. Бог весть чем. Но они – не в кино. Не в книжке, не в сказке, даже не в компьютерной игрушке, где драконы – сплошь зачарованные принцы, а принцессы спасают целые миры. И всё, на что Ребекку хватает, это захлопнуть дверь колесницы и приложить ладонь к запотевшему стеклу. Вдруг становясь до скотства счастливой: Виктория скопировала жест и прижала руку в ответ.       – Кажется нечистым духом пахнет! – Едва они взлетают, Уокер – внутри кареты, а Матвей – на козлах снаружи, она спрыгивает со своей лавки и откидывает сидушку напротив. – Вылезай!       – Я планирую заставить тебя меня вычистить, – словно в подтверждение слов вместе с руками и крыльями взмылись клубы пыли.       – Только не говори, что сейчас будет шутка про «вылизывать ботинки»!       – Виктория Уокер, дочь серафима Ребекки, давай начнём с того, что ты вылижешь меня. Хорошо, что в диванах есть ящики для хранения багажа. Хорошо, что никакого багажа у Вики нет. Хорошо, что у Люцифера самый недовольный вид человека, который был вынужден скрючиться, и самое довольное выражение лица, расцветающее мятежом. И раз ему не дали телепортироваться с ней, в общем зачёте появится ещё один перелёт.

***

      Дым не осел. К ночи собрался в прогорклые, горючие облака и стремился напасть на каждого, кто влетал в захваченный Капитул вслед за Малем.       – Город освобождён, ма-астер! – Зигза приветствует его, являя собой пародию на античного преторианца. Тёмная мантия-тога, поверх той накинут красный стяг. Наверняка украденный – может, награбленный в домах и виллах побогаче, может, отнятый у тех, кто уцелел при бомбёжке и пешим ходом драпал прочь.       – А это кто? Сама мысль, что они разбомбили поселение ради того, чтобы его спасти, вызывает у Бонта противоречивые чувства. Саферий говорил что-то про стратегию, тактику, искусство войны. Увещевал: судоходные пути – это то, что нужно. Показывал письмо от Торендо, где, чёрным по белому, с каллиграфическим изяществом было выведено «учитывая политическую бюрократию и статус Капитула, как нашей непризнанной автономии, Небесное Войско нагрянет не раньше, чем через неделю», а, значит, они успеют захватить десятки кораблей и убраться до их прихода.       – Кого мы осчастливим, сжигая город? – Маль запальчиво трясёт головой в отрицании: нет тут логики, нет никакого смысла!       – Мáлая кровь, - с холодной, военной расчётливостью поясняет бывший наместник Эгзула. Это даже хорошо, что мальчишка не шарит, как устроен мир и как ведутся бои, значит в нём, в Саферии, есть и необходимость, и прок. Войн офицер не видел, не нюхал, слишком молод для этого. Но служба в Легионе романтизировала то, что им так упорно вкладывали в головы с каждым маршем, гауптвахтой и коллективными пьянками в борделях, где отряд делил всё по-братски – от писсуара до жадных, потаскушьих дыр. С такой историей и не захочешь, поверишь в громогласные слоганы полководцев и священность битвы.       – Мáлая… что?       – Убить одного, чтоб спасти многих.       Даже в самых чёрно-белых фантазиях Бонта, где детскую наивность заменили первыми трупами, он представлял своё восхождение иначе. Примерно как в те эгзульские деньки, когда ему требовалось явить очередное «чудо», всего лишь следуя чужой, циничной инструкции: «Калека излечится, потому что он – никакой не калека!» или «Не сцы, вода станет Глифтом, малец, нужное пойло уже закуплено и бочки подменят наши люди». От вида подобных зрелищ неизбалованный спецэффектами народ млел, прикипая взглядом к человеку, что явил им фокусы. Одни взирали заворожённо, другие – с крошащимся скептицизмом, иные – как на урода в клетке шоу, но все взгляды принадлежали ему. А что теперь? А теперь он – главный. И рядом с Зигзой топчется кучка пленных, в страхе отводящих глаза.       – Ареста-анты, - раззак махнул эфесом копья на горожан, согнанных в холл ратуши. Тут не осталась колокольни и пострадала черепица, но огонь не успел сожрать здание, и они оккупировали его к прибытию Мальбонте. – Крысы, бегу-ущие к воротам, которые хотели уне-ести с собой трофеи! – Рядом покоится ещё одна куча – неживая, блестящая – и кубки, и подсвечники, и даже отрезы дорогих, лоснящихся тканей – то, что люди прятали в своих баулах в попытках убраться. «И что я должен с ними сделать?», - Бонт не понимает, а Саферия нет, и никто не может подсказать ему, как поступить с военнопленными. От него требуется прочитать нагорную проповедь по мотивам «Не укради»? Так это их вещички с вероятностью миллион процентов, и сразу ясно, кто тут вор.       – Допросим. – Он полагает, это оптимально. Глупые вопросы, такие же глупые ответы, лишь бы выиграть время и принять решение. Но план с треском проваливается на пленной из тех, кого именуют сервами. Из чужих воспоминаний доносится смрад кухни, вой лета, дерзкие шепотки слуг за спиной хозяев. Вероятно последние – редкие гости. Быть может держали виллу в качестве загородного дома, чтобы нагрянуть раз в пятилетку, или были слишком заняты в больших, опрятных городах Империи, посещая райское местечко реже желаемого. Он ведь был почти готов закончить копание в её голове. Почти отвёл взор. Угрюмое «почти», которое не считается. Этот последний взгляд на немолодую уже женщину заставляет застыть и так широко распахнуть глаза, что тем следовало выкатиться и начать гнить прямиком на полу.       Наверное, низшая среагировала на стон. Громкий и грудной, такой не спутать с криком. А когда прислуга или как её там… кухарка что ли?.. Точно! Так вот, едва кухарка тихо скользнула в приоткрытую дверь, то тут же приросла к полу в восхищении, не способная выйти. Бонт понимает, как это случилось. Ему хочется закончить зрительный контакт, стереть картинки чужих мыслей из своей головы и серву – в порошок, чтобы никто и ничто не напоминали о падении Вики Уокер, но сил не смотреть у него нет. Они были тут. И не просто были. Ими пропитан весь Капитул.       – Су-ка. – Отрывисто, как страницы настенного календаря. Каждый слог – удар бёдер. Влажные, насквозь мокрые движения. Маль уверен, он не может различать затейливой мелодии чужой похоти, но слух обострён и рисует всё с мельчайшей детализацией. Шлепки, ритмичные хлопки, которыми награждают её ягодицы, а ещё это хлюпающее, жадно чавкающее нечто – ощущения ночного, дикого леса, полного хищных тварей, которые нападают-сжирают-трахают. В полумраке тела кажутся аллегоричными. Он видит светящиеся татуировки, видит красные, раскалённые радужки, видит мерцающий от влаги рот – женский – надсадный и распахнутый. Вики уже не может стонать, она лишилась голоса сильно раньше и теперь просто издаёт это утробное мычание, которое льётся из глубин – с самого низа её живота. Но у девчонки всё равно гордо расправлены плечи, вздёрнут подбородок и нет побитого, побеждённого взора, какой бывает у иных, подмятых в борделях женщин.       – Твоя! – Вперемешку с её слюной буквы собираются в слово, от которого Маля физически мутит. Она – мерзкое животное; текущая, надраенная чужими губами самка, которая стои́т в самом немыслимом прогибе и подаётся бёдрами назад, разъезжаясь по постели коленками. И ещё она смеет выглядеть счастливой.       «Раком, как шлюху», - кажется, он дёргается от воспоминаний у всех на виду. Кажется, сам себе зажимает рот, лишь бы не ляпнуть во всеуслышание.       – Повернись. – У сатанинского выблядка властный, охрипший бас. И там, где серва не могла рассмотреть происходящего, сознание Маля дополняет картинку с болезненным мазохизмом: Люцифер вынимает ствол, до боли огревая девичью задницу ударом и делает пальцами между её ног нечто такое, от чего Девушка с Именем звенит и конвульсивно дёргается. Быстро, рвано, хаотично – электрическими разрядами. – Будет долго, Уокер.       – А выдержишь? – Она поворачивается к хлыщу, вставая на коленях, чтобы шептать это томным, сдобренным страстью голоском. И теперь Мальбонте видны все её округлости – покрасневшее филе пониже талии, разведённые ляжки. От чужой, сияющей росписи мужского тела кожа между непризнанных ног блестит и мироточит, сочится соком, светом – только не для него, не для подглядывающего.       У гибрида сводит лоб в попытках сообразить, видел ли он женщину возбуждённее, но память сервы накрывает новой волной ужаса.       – А ты, - в ответ лицо Виктории сгребают, сжимают пятернёй, заставляют складывать губы в протяжном «о» и смотреть снизу вверх, вдыхая воздух изо рта в рот, - выдержишь, дрянь? Какая же ты дрянь, Уокер, моя… моя дрянь! – В её распахнутое горло летит характерный, звучный плевок, и за ним тут же следует пощёчина. Её пощёчина, адресованная дьявольскому отродью. И от этого короткого движения полукровка готов возликовать, но… - прикончу, - коротко, не повышая голоса, сын Сатаны огревает шлепком скулу Вики.       – Прикончу р-раньше! – Девушка рычит, набрасывается, кусает его губу, тянет ту на себя, пальцами-ногтями вспарывает огромные плечи.       Да, было б славно, прикончи она его. Маль клянётся, при таком варианте событий он согласен забыть увиденное, не сравнивая секс этих двоих то со свиньими в лохани, полной помоев, то с самым красивым зрелищем, которое доводилось лицезреть. Но есть проблема, оба выживут, обоим просто нравится «приканчивать, кончать и кончаться», воскресая по утру, а сам Бонт ни черта не знает про секс, потому что сейчас, подглядывая за ними, будто это его бич и родовое проклятье, отчётливо понимает – никогда он им толком не занимался.       Люций как-то скручивает её. Сжимает белоснежную в ночи шею, сминает волосы в кулаке, заставляя склоняться, понижает во всех должностях и областях. Покорная, заразная, проказа.       – Соси. До чиста.       – Ха-х. – Она, видимо, сжала губы и мелко засмеялась, нарастая комом разудалого, молодого веселья, но Малю хорошо видно, как дьявол опускает вторую руку и зажимает ей нос. Спустя секунды – не очень-то Виктория и старалась! – это заканчивается шумным выдохом и набитым ртом.       – Спустить тебе туда, Уокер? Как думаешь, ты достойна? – Его явно повело. Потому что шатнуло даже Бонта. Её передок выставлен на обозрение сервы, а, значит, и Маля. Не слишком различим, но воображение восполняет пробелы. Девушка с Именем похожа на цветок, который расцвёл. Она – розовая, она – пунцовая, она – набухшая. Она сочится нектаром и туго, призывно мерцает смазкой там, где лишь угадывается её влагалище – плотно сомкнутое, откляченное вместе с попкой, по которой скользит мужская ладонь.       «Убери руки!», - хочется завопить от бессилия. Гибрид в курсе, это уже случилось. Уже было. Уже прошло. И лучше бы им обоим числиться погибшими при капитульской бомбёжке, потому что о покойниках либо хорошо, либо…       – Люцифер… - она отрывается с влажными, гулкими нотками, - я сейчас… - понятно, что сейчас. Всем понятно – тем двоим, серве в дверях, а теперь и Бонту. Демонические пальцы добрались до её промежности и теперь резко, лихорадочно долбят ту парочкой, успевая давить кистью на отверстие повыше. «И ты уже все подставила, маленькая проблядь?», - Маль слышал это слово лишь раз, от Торендо. Он неоднократно посещал со своими Уже-Не-Настаивниками кабаки и таверны, но лишь однажды они позвали его в бордель.       – А трое в тебя влезут, малышка? – Шлюху выбирал серафим. Детское личико, детская фигурка, ни намёка на грудь, хоть и совершеннолетняя по здешним меркам. Очень старательная: с душой отсосала всем троим в кабинете, арендованном для удовольствий, а теперь курила предложенный Саферием табак, смешанный с опиатами, ластясь к его же ногам. Короткие тёмные волосы, остриженные под горшок. Туда вплетена пара искусственных кос из конского волоса. Лицо, скорее, некрасивое, с остатками оспин, намёк на задницу венчает заскорузлый шрам от ожога, но Мальбонте достаточно пьян, чтобы у него встал даже на такое.       – Если добрые господа доплатят… - она приподнимается с пола, скользя по сухожилиям Саферия. У того красивая, правильная фигура и немного кривой, смотрящий на сторону, но впечатляющий член, о размерах которого Бонт может только мечтать. Впрочем, выпитый за ночь Глифт раскрепощает. И на фоне Торендо они оба смотрятся внушительно, и опасно.       – Раздвинь её, раздвинь эту проблядь, - запальчиво выдыхает серафим, когда офицер, сидящий на лавке, нанизывает на себя проститутку лицом к лицу, заставляя по-звериному подавиться воплем. Сам Маль жмётся чуть в отдалении. Он пытался курить ту дрянь, которой дымили взрослые мужи, но постоянно кашлял и был вынужден отсесть. Обзор отсюда, как из первых рядов: жилистые ладони Саферия растягивают девчачьи ягодицы, где темнеет коричневое, какое-то разбухшее и покрытое венозными узлами кольцо зловонной дырки. Гибрид прикрывает глаза на некрасивое. Вефания выглядит гораздо лучше, а та, на кого она похожа, кажется недостижимым идеалом. На контрасте длинный и тонкий, похожий на отживший своё стебель Торендо, проникающий в анус, щедро облитый тут же стоящим маслом, смотрится инородным телом. Но шлюшка всё равно сипит и кричит, раздираемая в два смычка, едва они синхронизируются и начинают движения в унисон.       – Пожалуйста, стоп, нет! Мне больно! – Она почти плачет, но Саферий просовывает руку между их телами и делает там, между её ног, то, от чего на неприятном, поетом акне лице расцветает удовольствие.       – Умеешь обращаться с девицами… - сверху пыхтит Торендо и зло сквернословит, когда видит, как на его члене появляются кровавые потёки. Он мокрый и белый, это всё, что Бонт фиксирует, сканируя странно мертвецкую фигуру и тощий, обвислый зад серафима. – А где наш Мессия всея Империи? Маль, у этой малышки есть рот, там пусто и одиноко, будь мужиком! Это «будь мужиком» отдаёт привкусом принуждения. Только принуждают не потаскуху, а его. Потому что Маль совсем-пресовсем не хочет участвовать в групповом кордебалете, но слышал, что это сродни настоящей сделке, где одна проститутка служит и печатью, и подписью, и клятвой на крови.       Серва пискнула, но её удержала охрана. Не дала ни отвернуться, ни слинять, ни упасть замертво.       – Уведи́те её, там ничего интересного! – Он рявкает – прерванный, возбужденный. Там были нежные прелести Виктории Уокер – свежие и незатасканные, - и загорелые пальцы, проникающие всюду. И она совсем не похожа на шлюху. На всех шлюх, которых он видел. Но она – тоже та ещё проблядь, решило подсознание Бонта, пока ввинчивалось в чужую память, как в женское лоно. Серва стушевалась и скрылась в ночи, не позволяя оценить изящества финала. Едва Викторию Уокер опрокинули на кровать, высоко задирая ноги вверх и приказывая не опускать их, кухарка пулей выскочила из спальни бельэтажа и была такова.       – Отпустить, мастер? – Чернокожий демон из личного звена кивает на кухарку. – Или..? Бонт медлит с ответом, пристально разглядывая сгорбленную женщину перед собой. Теперь ему известно всё, от их прибытия до бродячего балагана, с чьей помощью сладкая парочка выбрались, а сама кухарка убоялась лезть в чужую повозку и мелкодушно сбежала в самый хвост очереди, и от неё никакого проку. Серва порядочно натерпелась, и где-то за крепостными стенами у неё есть семья брата, куда она страсть как спешит попасть. Но имеется нюанс, который теребит душу. Он всё запомнил, но и поварскую память ему не стереть. Маль полагает, никто не должен знать о грехах Девушки с Именем. Он уверен, он должен остаться единственным понятым и свидетелем.

***

      Ситуация была не просто тупиковой, а вызывающе-крикливо-злорадно-тупиковой. Без всякого мыслечтения Дино видел это по лицу своего собеседника, который совершенно не желал собеседовать. В книгах по физиогномике следовало дописать, что красноглазые нехристи вообще не склонны к переговорам.       – И зачем ты меня сюда приволок? – Люцифер изобразил самую мерзкую улыбочку – из тех, от которых дохнут кони и женщины, склонные преувеличивать. – Учти, сын школьного учителя, если у тебя светлые лохмы и у Уокер светлые лохмы, я всё равно не спутаю вас даже в такую тёмную ночь.       – Всего лишь сын школьного учителя?.. – Блондин вдруг хмыкает, становясь похожим на демона. Чертовски один в один.       – Именно, ты – всего лишь сын школьного…       – Нет, погоди, сын Сатаны. А куда же делись все твои эффектные словосочетания? Где моё неизменное «Диньдоний»? «Динозавр»? «Динуарий»? «Дионисий»? – «Дино-блядино» тоже бывало, впрочем, вписанное в его, Дино, историю имени с лёгкой руки Мими. – Там на каждый наш курс по варианту и даже не одному.       – Бесплатная лавочка твоих потенциальных подписей для писем инвесторам прикрыта. – Люций легкомысленно пожимает плечами. – Теперь я работаю только за ливры.       – Пропустим ту часть, где ты вспоминаешь, как их у меня мало, и перейдём к делу. – Дино копирует жест и вдруг ловит себя на странном чувстве – ему буквально не хватает злого шпынька от этого человека, которого с самого детства он невольно избрал ключевым соперником и обозначил образцовым упырём. – Ты кое-что хотел украсть из моей комнаты в нашу прошлую встречу!       – Твоё чувство вкуса? Его не возьмут даже в лавку уценённых товаров. Придётся бы выкинуть, вынося в выгребную яму в потёмках, чтоб, не дай Скифа и Церцея, не запятнать свою репутацию.       – Люцифер!       – Дино! От одномоментности воплей оба замерли, а потом, совершенно внезапно, захохотали хором так, как смеются люди, которые переросли свою вражду.       – То, что ты собирался украсть…       – Дикобразий, - это прозвучало без пяти минут по-дружески, но вот эти самые «без пяти минут», отчётливо понимает сын Фенцио, останутся между ними навсегда. А ещё он полагает, что так правильно. – Противоречия не ощущаешь? Я не собрался красть. Я собирался забрать нож, которым меня ранили, и который ты спиздил многим раньше.       Про великолепие этой спальни следовало написать в хрониках. Криминальных. Люций считает, такое обилие синего и белого способно довести до импотенции самогó дьявола, и зверски улыбается подобным мыслям. В конце концов именно папаша потребовал прошманать белобрысого сопляка и его юдоль осознанности на наличие Огненного Меча. Или того, что, Фоминскими стараниями, от него осталось. Сегодня первый день летних каникул, и будь тебе хоть пятьсот лет, хоть сто пятьсот, ты должен чувствовать вкус свободы и победы – вина из одуванчиков и славной, тёплой грозы. Но всё, что Люцифер чувствует, это фантомную боль в том межреберье, куда ему угодил клинок тренера. Рана не ноет, ноет его личная, недокормленная Викторией тьма, которая решительно бросила своё «Уходи», чтобы через сутки услышать зеркальную фразу. «Вонючая филантропка, - резюмирует внутренний голос, пока демон закатывает глаза при виде золотого пресс-папье на прикроватной тумбочке. – Серафимские крылья, Диноферий? А ты не лишён упоротых амбиций!». Аккуратизм в шкафу и на полках напоминает его собственный, доведённый до абсолюта порядок. С одной лишь разницей – в комнате Дино вынужденная, нищая чистота. И от той разит безнадёгой. «На твоём месте я бы принюхался, бросивший брошенка, потому что безнадёжностью воняешь ты, - собственным мыслям Люций посылает оскал, а потом, для полноты картины, показывает средний палец. – На хуй иди». Он всё сделал правильно. Он не делится игрушками. Прикрывать глаза – дерьмовая идея, под веками чужой взор – колючий, серый, смазанный. Непризнанная что-то мямлит, возможно взывая к пощаде. Или как ещё описать это коленопреклонное состояние и высунутый язык, от которого ему не сексуально, не правильно, не так, как дóлжно?! «Давай, накажи меня» - на всё лицо неоновой вывеской. Да не хочет он её наказывать, вот и шлёт куда подальше. Стыд – херóвое подспорье, чтобы быть вместе долго и счастливо, поэтому «Не извиняйся, если не чувствуешь раскаяния». Она же даже не поняла его, так? Подумала, что это что-то про работу над ошибками. Что надо непременно осознать всю глубину своей скрытности, покаяться во лжи, исповедаться в недоверии, а Люцифер всего лишь имел ввиду, что Уокер не следует гнать, презентуя из себя случайно оступившуюся хорошку. На этом прилавке он не выбирал миссионерку с чистыми пальчиками, которая возьмёт и запустит те во все сферы его жизни, разводя благотворительность. Станет раздавать советы и пирожки с объедками и ликующе паразитировать на своём чувстве вины, становясь чужой, неживой, противоестественной. «Это билет в один конец, Вики, - он методично выдвигает ящики в скудном ангельском гардеробе, - где, раз за разом, ты будешь оттачивать мастерство раскаяния и всё больше ненавидеть себя, возненавидев и меня. Сегодня это письма сутулому ублюдку, завтра – секретики с твоей мамашей, послезавтра – гавённая куча, в которую ты влипла, потому что талант не пропьёшь. Но я в этом уравнении не пастырь, что приведёт к принятию. Ты уже давно в меня влезла, и этот костюм тебе впору. Так хуярь, как ты умеешь – хоть со знамёнами, хоть ледоколом, - но хуярь решительно». Рассудок тут же подкинул альтернативное развитие их истории – такой предельно яркой осенью, когда всему следовало увядать, и отвратительно дохлой в майском буйстве.       – Смотри, у меня новые трусы.       – Отлично, теперь сними их.       – А ещё я переписываюсь с Бонтом.       – Отлично, теперь сними трусы.       – И что ты мне сделаешь?! Ха! Хочу и хожу в трусах! Хочу и переписываюсь!       – Я уже сказал, что я сделаю. Сними трусы или я их порву.       – У тебя не выйдет порвать всю мою одежду, так и знай!       – У тебя не выйдет разводить шашни с другими типами, если ты со мной, так и знай. – Эти слова обычно вбиваются в матрас. Куда он вбивает её. Чтобы вбиться следом.       В книжках, конечно, гнали. Всё это тщедушное бла-бла про тоску влюблённых, горечь расставаний и гнусь расстояний. Но теперь понятно, почему писателям так нравится кидаться высокопарностями, мол, даже смерть не разлучит их. Конечно не разлучит, у смерти охуенное свойство скреплять любые союзы, делая людей иконами. Разочароваться в том, кто рядом, вопрос одного скулящего взора и стыдливого «прости», а ты попробуй, разочаруйся в героине, отъехавшей в мир иной в зените молодости и упругих ляжек, которая на дорожку ещё и своё «Всё заканчивается Любовью» шепнёт. Ему тогда без неё жить было противно, а теперь противно жить по соседству. С минимальной разницей в пару школьных этажей. «Ты сама мне сто раз говорила – будь тем, кто ты есть, а не тем, кем удобно, - пнув ногой матрас Дино, Люцифер презрительно кривится и прежде, чем приподнять лежанку, находит в кармане очередной, наутюженный донéльзя платок. У него это врождённое, генетическое – у отца нахватался. Не раз же видел, как тот полирует столовые приборы прежде, чем приступить к трапезе. А потом теми же руками рвёт драконью тушу, когда, однажды, одичалая тварь чуть не пожгла им все дворовые постройки. – Но сейчас ты повела себя так, как удобно, а не так, как хотела бы, Уокер». Сын Сатаны долго думал и пришёл к выводу: в нём коптит и ревность, и обида, но не они задают мотив из оркестровой ямы. Проблема в том, что она сама себя выебла, вдруг став той нерешительной мышкой, что сложила лапки и ждёт участи. Уж лучше б, мать твою, ляпнула очередное «Сама решу, когда, как и с кем мне общаться, ты мне не указ», чем играть в смирение. «Из смирительного на тебе может быть только рубашка, если, когда-нибудь, мы сыграем в эту весёлую игру с душевным лекарем и чокнутой пациенткой, Непризнанная, а всё остальное с корнем «мир» оставь тому ушастому чмошнику, что мечтает его перелопатить». Чувство вины – лишняя специя. С ним не замешивают тесто. И не кладут в бифштекс. И если он даст слабину, если проглотит своё разочарование, закусив её стыдом, как десертом, она повторит этот трюк сто миллионов раз, пока окончательно не перестанет быть той, кто она есть, прогибаясь под удобное «извините, вышло случайно». «А что потом, Вики? – Ну слава древним, под матрасом Динозавра пыль, как и полагается всем нормальным студентам. Потому что добавь сюда ещё немного пастеризованной стерильности, и у Люция закрадутся сомнения, а живут ли в сей лучезарной спаленке в принципе или сына Фенцио отселили в погреба, чтобы не затмевал кудрями восход. – Потом ты займёшься самобичеванием. Лет триста, не меньше! Нарядишься в епитимью, будешь требовать покарать тебя за все прегрешения, возможно даже анально… - и вот не сказать, что он не представлял этого, просто не так. – Но я – не судья, Уокер. Это вотчина Шепфы, это он пусть судит-рассудит, не скидывая свои обязанности на дьявола. И так ни хрена не делает…», - кроме пыли под матрасом обнаружилось кое-что ещё. То, зачем он явился.       – Что ты тут забыл?! – Застывшему в дверях Дино предстала картина, достойная пера того странного земного человека по фамилии Босх, что не постеснялся перенести свои зарисовки, сделанные в детстве в порыве пубертатной скуки, с форзацев гимназических конспектов прямо на холсты. – Под моей кроватью не спрятана Вики Уокер!       – Это отличные новости, - в ответ ослепительно улыбнулись с видом короля любой вечеринки. Прибитого минувшим годом, но даже манжетов не запятнавшего. – Потому что с ней у нас не сложилось. Решил попробовать с тобой.       – Ужасно грустно, поэтому выметайся из моей спальни, чтобы я мог поплакать о вашей красивой, но несчастной любви. Со мной у тебя шансов нет. «Не говори этого, не говори этого, не говори…».       – Пидора ответ. – С видом самой кровожадной жизнерадостности, Люцифер помахал клинком перед носом Дино, направляясь на выход. – Это не твоё оружие, и я его экспроприирую на правах экспроприатора.       – Но и не твоё! – Ангел преградил путь.       – Формально на нём моя кровь, - мужчина быстро прикинул в уме, понимает ли белокрылая моль масштаб и ценность находки и нехотя признал – сокурсник осведомлён, что нож – артефакт Фидеро, - а так как лезвие поглощает всё, что содержит чужую энергию, то мне оно принадлежит самую малость больше.       – Вообще-то я тоже…       – О не-е-ет! – Притворный вдох и насмешливые брови, - только не говори, что ты облизывал этот клинок?! Моя кровь против твоих слюней, Дионисий, и вот оно – разгромное поражение со счётом десять – ноль.       – Не пущу! – Блондин поджал губу, насупился, но продолжал стоять на пути. – Либо зовём Геральда, либо говори, что ты собрался делать с реликвией.       – Апокалипсис, само собой, - и снова эта ухмылочка. – Это же «Всадники Апокалипсиса», о чём ты, профессорский отпрыск, точно в курсе.       – Ну а если серьёзно?       – А если серьёзно, то я забыл подписать договор, который обязует меня отчитываться. – Теперь от былых насмешек не осталось и следа, и со скупым удивлением Дино замечает, что контур его незваного гостя стал темнее и сумрачнее. – Уйди с дороги, потому что я не в духе. – Настолько не в духе, что… мысль сбивается, сменяясь совсем иной: в Чертоге кинжал не спрятать, вблизи других артефактов клинок начнёт буквально истекать чарами, отец почувствует его энергию на раз-два, а это значит… Воспоминания прерываются хмурым голосом ангела:       – Пусть так, - он бросает согласный кивок. – Но эта штука словно стала сильнее. И теперь я действительно хочу, чтобы ты её забрал.       – Ты такая «девочка», - демон глумливо присвистнул, полагая, что слишком весел для того, кто недавно выжил. А, может, в этом всё дело? – То «дам», то «не дам», то «дам, но не вам».       – В холостую! – Дино лишь отмахнулся и закопался в свою сумку, выуживая продолговатый клинок, обёрнутый в тряпку.       – Это не могло стать ещё хуже, - по сути Люций уже думал, куда он денет оружие, пока не выведает всё, что затевает отец, но, по факту, хохотал в голос, - однако это стало ещё хуже!       – Что стало хуже? – Не сообразил собеседник.       – Ты, я, ночь, сад и фаллические предметы, которыми ты в меня метишь. Клянусь, будь это книга, сюда вписали бы кучу альтернативных сцен!

***

      Библиотека Мандáтума казалась чем-то нарисованным. Сложно помыслить, что это сооружение было возведено из камня. Ещё сложнее поверить, что камень – не декорация. Со стоянки дилижансов, рассекающих воздух, вид на Мандáтум вызывал почти библейский трепет. Во-первых, здание возведено на скалистом, подёрнутом холодом острове, вырастающем из Нэта. Во-вторых, сам Нэт спешит спуститься с ледника незамерзающим потоком, образуя здесь, на самом севере провинции Мурсия, водохранилище. В-третьих, Ребекка давно не видела Тиморский шельф в такой близости – до него миль восемьдесят, не больше, и в ночи эта грозная, белеющая стена льда кажется ещё жутче.       – Растянули сферу, - голос из капюшона хмыкает сатанинскими нотками. – Не хотят, чтобы крылатые летали к библиотеке.       – Угу, - в дилижансе они почти не говорили, и это логично. Раз дьявол настоял на неофициальном посещении хранилища, значит не должен быть узнанным. Отсюда и тёмная мантия с капюшоном, скрывающим облик. В ней он выглядит ещё больше, и серафиму кажется, сейчас, на фоне этого огромного силуэта, она стала крошечной – тронь и растворится, как снежинка на опушке воротника. – Только воздушные дилижансы.       – Интересное новшество, - мужчина и впрямь вдохновлён и рассматривает чёрное небо севера, с которого падает июльский снег – в пределах нормы для этих широт, ничего неожиданного. – Они летают при помощи чар?       – Дилижансы? – Бекка поёжилась от непривычной минусовой температуры, - нет, они просто транспорт. Энергией наполнены струны, по которым те двигаются. На Земле такое называют монорельсом, но вряд ли Сатана осведомлён.       – Значит монорельс, - мыслей он прочитать не может, но дамочка всё равно кривится, как от зубной боли – её вывод попал в молоко. Мандáтум – настоящий зáмок. Поменьше Цитадели или Чертога, но здесь, у бесконечных, обледенелых ступеней, ведущих ко входу, если смотреть вверх, библиотека кажется монструозной. Кладка серая, поддёрнутая дымкой, будто сединой. Крыши раскрашены в густой зелёный цвет, который, впрочем, всё равно смог выцвести за те короткие солнечные дни, что случались близ Фри́ги. Основание форта тонкое, словно произрастающее из скал, на которых он воздвигнут, но дальше стéны ширятся и ширятся, чтобы покрыться на вершине бесчисленным количеством куполов и бельведеров. Когда Ребекка была тут впервые, то подумала, что у архитектора не имелось никакого плана, но имелось неуёмное желание налепить как можно больше башен на верхушку Мандáтума. В целом, не ошиблась. План был. И заключался он в том, что мог изменяться под нужды библиотеки.       – Парящее крыло, - зачем-то она показывает Сатане на здешнее чудо света, - не помню, в каком году его создали, но это мы проходили в Школе.       – У меня бывали экскурсии и получше, - в ответ беззлобно подтолкнули вверх, на ступеньки. Пальцев она не почувствовала, лишь движение. На серафиме шуба из адской гардеробной, которую ей принёс кто-то из слуг. Ни приглашения, ни указа, лишь безмолвный элемент одежды, обнаруженный на постели, едва Уокер вышла из ванной. Тёплая вещичка – эффективнее билетов, и, глядя на неё, становится ясно – время отдавать должок прямо сейчас, этой ночью. В Мандáтуме всего три группы должностей – кустарь, хранитель и мейстер, и всегда неизменное число работников – тридцать человек. Первые занимаются современной частью хранилища: заполняют свежие летописи, копируют новые законы, делают пресс-подшивки и фиксирует актуальный документооборот – одним словом, прозябают в бюрократии. Хранителям повезло чуть больше, им отведена возможность исследовать собрания сочинений от самого конца Многовековой войны до нынешних дней. Но если ты, избравший путь научного работника, не стремишься добраться до вершин мейстерства, то гент тебе цена. Потому что именно мейстеры допущены до Сокровения – древнейшего архива, ведущего свои записи с начала времён. Хотя, искренне уверена Уокер, архив ведёт своё летоисчисление с того момента, когда кто-то ушлый, вроде её визави, размашисто вывел на свитке первую дату. И будет очень хорошо, если не соврал, потому что у любой истории одна и та же беда – её пишут победители. Как минимум, уцелевшие.       – Полагаю, вы хотите попасть в мейстерскую обитель, Ваше Величество? Ей не требуется подносить кольцо с печатью к главным воротам. Для серафимов Совета свой отдельный вход, расположенный левее. Едва Бекка касается витиеватой ручки, по контуру двери начинает бежать энергия, а сами они распахиваются, вызывая детский восторг на лице женщины. Она склоняет голову, чтобы скрыть удовольствие, но это - её маленькие, магические радости, к которым дамочка никогда до конца не привыкнет.       – Как мило, - голос у самого уха, - впервые наблюдаю у вас такую неподдельную радость, серафим.       – Это то, чего раньше я могла видеть только в кино. – Сжав кулаки, она прошла внутрь и обернулась. – Вы следуете за мной? Сатана замер в проёме – монументальный и тёмный, - словно звёздное небо за спиной и было его продолжением мантии. Сгусток анти-света.       – А ты приглашаешь? – И снова этот фривольный, даже игривый тон. Он переходит с «вы» на «ты» и обратно, как мальчишка, который дорвался до пульта, чтобы переключать каналы. Ребекка – само вещание. Ей следует успевать. Вот «ты». Когда мы на «ты», у нас паритет, иллюзия союзничества, настоянная на лёгких откровениях, яблочном соке и смятых простынях. Но едва интерес потерян, возникает официальное «вы», где разгон от «добро пожаловать, серафим» до «пошла прочь» занимает меньше секунды.       – Правила этикета? – Женская губа презрительно дёргается: смотри, мне противно чирикать тебе в унисон. – Да подавитесь! Добро пожаловать, Милорд. Входите, Милорд. Я приглашаю вас в северную библиотеку, Милорд. «Доволен, чёрт рогатый?!». Рогатый чёрт определённо доволен. Он заходит внутрь и осматривается по сторонам с заметным любопытством. «Да ведь ты никогда здесь не был, не так ли?! – Ребекку осеняет. – И это не просто любопытство, это любознательность. Секрет Эрагоновой молодости – всё ещё секрет, но твой секрет куда правдивее. Ты живёшь так до ужаса долго, но ещё не пресыщен этим ровно потому, что сохранил в себе любознательность». Примерно то же самое думает и Король Ада, с пацанским азартом стреляя глазами по углам. Он – игрок, и вся его жизнь – игра. Одинаковых конов не бывает, карта тоже идёт разная, краплёных к ним не завезли. А, значит, нужно изучить обстановку прежде, чем действовать, потому что славная девочка в его компании исполнила отведённую ей роль, как по нотам. Но это не проблема мамы Уокер. Это проблема всех славных девочек. Они слишком умные, чтобы не выпендриться – смотри, я в курсе законов; смотри, я владею этикетом; смотри, я о многом осведомлена, - вот и болтают лишнего.       – Ты спрашивала меня, нужно ли мне попасть в Сокровенный архив? – Сатана с волчьей прытью тряхнул крыльями под плащом, ничуть не заботясь о падающем снеге. Совсем скоро тот станет талой лужей на плитках холла, но это не то, о чём думают любые из мужчин – от королей до третьесортных менеджеров. – Нет, туда мне не надо. И он пошёл, совершенно игнорируя изумлённую спутницу.       – А я?! – Вынужденная припустить, Уокер-старшая догнала его, обогнала и встала точно на пути, хищно раздувая ноздри.       – А что ты? «Ты собрался делать здесь что-то без меня? Это ограбление? Запланированное убийство? Боже, какая чушь!».       – Что прикажешь делать мне? – До злости расставленный акцент.       – Уже просишь, чтобы я тебе приказывал? Тогда раздевайся. – Не дожидаясь женских бурь и кораблекрушений, Милорд хохотнул, в вырезе капюшона сверкнули зубы. – Почём я знаю, Ребекка, что делать тебе. Займись какими-нибудь своими, чисто женскими делами. Вышивай, пряди́ или что у вас там принято… От возмущения она даже рот раскрыла, бешено крутя глазами и напоминая клокочущую сороку – только всю такую белую, нездоровую, такие в природе не живут, а если живут, то недолго – свои же сожрут, не подавятся. На Сатрапном Броде, населённом преимущественно темнокожими, из новорожденных альбиносов до сих пор принято варить похлёбку, которую вся семья отведает за ужином, сделав вид, что никакого младенца не было. А в дикой природе белый цвет обусловлен исключительно сезонами: зайцы становятся белыми по зиме, белые медведи близ Тимора живут в зиме круглый год, у альбатросов, чаек и птиц Рух разноцветное многообразие. «Почему ты до сих пор жива, непризнанная Уокер?», - но вопроса не звучит. Вместо него Король приподнимает её за талию и переставляет в сторону, как элемент мебели, что вздумал преграждать путь.       – Свою же шубу порвёшь! – Она цедит это и кивает на его острые ногти, потому что не понимает, что делать. Остановить его? Как? Она сама привела сюда Сатану, это её часть уговора и кредитку требуется закрыть, чтоб не накапали проценты.       – Всем скажу, что это ты так и норовишь рвать на себе одежды в моём присутствии, и выставлю счёт. – Щелчок по носу. И теперь он снова удалялся, полагая, что сдвинуть серафима стоило чарами, однако бывают моменты, когда честность приятнее: держать эту женщину в своих руках ему любознательно. В конце концов он держал пучебрюхого агара. Ядовитого лапника. Фиолетовую горбатку. И для Ребекки в коллекции ещё сыщется место.

***

      Пронумерованные полки кичатся своей темнотой. Часть закрыты наглухо, в таких секциях могут храниться кунст-камерные экспонаты; другие, наоборот, с приветливо распахнутым зёвом, блестят-клацают железными брелками. Мандáтум погружён в дрёму. Большинство здешних обитателей спит, но между рядами шкафов Бекка замечает одного из работников и спешит к нему. Зелёная перевязь на мантии – опознавательный знак, перед ней хранитель. Молодой ещё ангел с рыжеватыми усами и восхищённым взором.       – Серафим Уокер! – Конечно он узнаёт её, раз сортирует газеты, на которых, через одну, фотогеничное лицо Ребекки. Они перебрасываются ничего не значащими фразами – бесполезными. Ангел хочет прослыть услужливым, но, скорее всего, просто хочет побыть в её компании, сияя блеском глаз очарованного мужика. Что ж, Уокер устраивает такой вариант, потому что она уже отмела вариант проследить за Сатаной в череде лестниц и коридоров, и решила обезопасить хотя бы себя. Сейчас женщине нужны свидетели: если что-то случится, если что-то пойдёт не так, она была тут, в общей библиотечной зоне, в компании хранителя. Но минует сначала полчаса, а потом час, и её утомляет нелепая суета. Она попросила паренька притащить всё, что удастся найти на Сьюзан Саммерс, некогда непризнанную, но уже почившую Бессмертную, но записей слишком мало. И о своём предке Ребекка не узнаёт ничего нового, мстительно хмыкая в голове: «Даже если эта информация дойдёт до Эрагона, он в курсе, что я в курсе». Спустя ещё минут двадцать серафим принимает решение покинуть Мандáтум. Причиной тому шестое чувство – ей кажется, адский правитель уже порешал все вопросы – убил, украл, похитил или забрал что-то такое, что приведёт их всех к Апокалипсису, - но даже это не так оскорбительно, как то, что он, видимо, просто ушёл, ничуть не заботясь о своём проводнике. «Оставлю себе шубу на откуп!», - она кутается в чужие, явно с мужского плеча мехá, осмотрительно накидывает капюшон и петляет по бесконечным, как линии электропередач, коридорам, поворотам и тупикам, силясь сообразить, где был выход. Как вдруг натыкается на септу. Логично, что даже тут, в храме науки, её нашли, куда засунуть. Библиотеку строил один из учеников Скифы, чьё имя стёрлось во времени, но все сподвижники Древнеединства были теми ещё знатными фанатиками. Заглянув внутрь, серафим поняла, она уже бывала в этом месте и помещение ей понравилось. По внешнему виду сразу ясно-понятно, что тому, кто её обустраивал, всё фиолетово. Ибо всё здесь было фиолетовым. Выбор цвета странный, какой-то языческий – ни белизны лавок, ни душно-жёлтой свечной вони. Только алтарь, очаг, да ещё один стеллаж, сжирающий стену. Внезапно её охватывает кошачье любопытство: «Какие книги могут хранить в святилище?». Молитвенники? Слишком очевидно, а ещё слишком непохоже. Религиозные книги здесь, скорее, норма. Они – не житейская Библия, в которой надругались над реальной историей Империи, а часть здешнего быта. Но фолианты перед Реббекой – темнеющий новодел с чёрными и фиолетовыми, в цвет обстановки корешками. Повинуясь порыву, она залезает на ступеньки, приставленные к стеллажу, и вчитывается в названия до тех пор, пока брови не взмывают вверх: «Это точно не молитвенники, это переизданное собрание жертвоприношений. И сама я не в септе, это старинное капище». От удивления и непонимания, а, быть может, от плотности капюшона на макушке женщина не замечает, как скрипит дверь септы, и не видит, как на фоне алтарного пламени вырастают сразу несколько теней – деловитых и профессиональных. В работе кинологической службы США была одна нашумевшая история, когда собаки взяли след на месте преступления и очень быстро настигли потенциального убийцу. Его успели связать, скрутить, запихнуть сначала в машину копов, а, затем, и в допросную, чтобы лишь там выяснить с тупым, живописным изумлением – бродяга Джефри знать не знает, в чём его обвиняют, а пиджак, который он водрузил на плечи, немногим ранее был вытянут из мусорного бака. Таким образом служебные псы навсегда подмочили себе репутацию сыска, а ушлые адвокаты подали кучу аппеляций на уже готовые вердикты. Примерно это же сейчас происходит и с крепкими парнями, под мантиями которых сверкают золотые доспехи. Потому что сумрак, огромная шуба, капюшон, ступеньки, добавившие росту, и – главное – чужая, сильная энергия, что разносится от одежды, играют с ними злую шутку.       – Тебе просили передать, адское отродье! – Один из шести прокравшихся молодцóв рявкает мантру за спиной серафима Уокер и со всей силой втыкает в женщину меч.