Завет

      Умирать не страшно. От чего-то она думает про кровь на снегу, про красную луну – такую огромную и пузатую, что спутник перестаёт быть спутником и становится животом папы Фреда на калифорнийском побережье.       Вивиан взяла сэндвичи с тунцом и целых две бутылки содовой, на которые Бекка покушается. Её вымазали кремом с головы до пят и заставила нацепить ненавистную панаму. Но у Ребекки есть план: она собирается украсть лимонад, утопить панамку в океане и ни о чём не жалеть.       – Что задумала, ведьмочка? – Папа храпел, выставив жадному монтерейскому солнцу свой заметно округлившийся за годы брака и покрасневший за эти пару отпускных дней живот, но хмыкает из-под «Нью-Йоркера», укрывшего лицо, так, словно не спал.       – Ищу совок, - с самым серьёзным видом заявляет дочь, пока мать плещется на берегу. Ребекке не нравится прозвище «ведьмочка», девочка уже знает, что ведьмы всегда плохие, злые. Бекке хочется, чтобы её называли «принцессой» - те в любой сказке спасены, счастливы, в профите. Да и внешность у неё подходящая – принцессья. Белые, почти платиновые кудряшки-завитушки, ясные, светлые глаза, губки – розовеющим бантиком. Но папа Фред непреклонен и всегда смеётся «Какая ж ты принцесса?! Ты – королева. Тёмная королева, которая наколдует всем перемен».       – Вив спрятала содовую в сумку под зонтиком, - отец не снимает газеты, вещает прямо из-под неё, долетая до слуха с чуть заметным эхо. – Там же лежит твой совок, Бекси. И его пиво тоже лежит в сумке, которые бывают только у супруг. Женщины с такими сумками обычно пахнут супом и смотрятся, как вчерашняя зажарка, а Вивиан очень похожа на голливудскую звезду – особенно сейчас, после химии и окраски, и совсем не похожа на супругу. Тонкая, звонкая, с упругой грудью и спортивными бёдрами. Вылитая Джейн Хонда, которую мужики на пляже то и дело жрут глазами, пока он изображает увальня, выигравшего главную лотерею. Пиву придётся подождать. Он набрал за последние пару лет, начинает лысеть и боится превращения в ширпотреб. До кучи Фреда пугают его жена и дочь: в этих «белых» женщинах есть что-то инородное, мистическое, словно не из их мира. Так что да, он в страхе. Но куда сильнее Фред паникует, когда думает, что может их потерять.       Хруст выводит из забытья, заставляя понимать – она сломала крыло, когда падала. Впрочем, какая теперь разница, когда в груди так печёт? Наверное это сердце. Клинок угодил в него, а серафиму остались считанные секунды. Зато теперь никто не усомнится, сердце у неё имелось. Конечно, это немного не совпадает с планами на Небытие, но человек предполагает, а Шепфа располагает… или как там?.. Но есть и плюсы: Винчесто сильно удивится, когда она зайдёт и скажет «Ты же не думал, что так просто от меня отделаешься?». А он ей: «Рассчитывал, дашь мне хотя бы лет пятьдесят отдыха». А она…       – Клянусь Шепфой, это не он! – Перед глазами темно. Кажется, её накрыло огромным, пушистым воротником, пока валилась со ступенек. – Блять! Голоса странные, гулкие, незнакомые. Адмирона она слышит отчётливее. Тот хмыкает, тянет к ней ладони – узловатые, украшенные геральдическим перстнем, - выглядит совершенством и таким же молодым, каким она его заприметила. Не самая первая встреча в Школе, о не-е-ет, Бекка видела Винчесто много раз, внимала самым пикантным сплетням в его честь, однажды даже стала свидетельницей пьяной истерики своей демонической соседки Карлы и её таких же пьяных страданий о единственной ночи без продолжения.       – Почему ты выбрал меня? – Сомнительный вопрос, потому что это она его выбрала. Избрала. Всё решила.       – Потому что тебе было плевать. – Но он понял. Пожал плечами в темноте, в небытие, в Небытие. Как мальчишка вскинул бровь. Потом захохотал, прижимаясь к спине и частя на ухо, - ты же ни черта не верила: в себя, в мир вокруг, в происходящее. Сколько себя берегла? Месяц? Полгода? Всё ещё надеялась, что смерть – отменяемое событие. Что у тебя муж, ребёнок, что ты, может, не самая хорошая, но верная. Даже в неверности верная. – Теперь он облизывает ей кромку уха, переходит на скулу, опаляет дыханием. Неприлично горячим для того, кто сбросил голову, как змеиную шкуру, ещё в мае. – Я в тебя когда всунул, непризнанная, у меня все параллели и меридианы сошлись, третий глаз открылся, мой дар, моя чуйка на максимуме заработали – знала бы ты, сколько ты будешь жить… Столько Первородные не живут, сколько ты протянешь. Всех трахнешь, всем надоешь, но сделаешь это!       – Значит переспать со мной, это как диковинку чпокнуть? – Она помнит все эти мужские разговорчики со времён юности: «замутить с чёрненькой», «замутить с азиаткой», замутить. Тогда это казалось буйством гормонов, но теперь всё иначе, теперь она сама чувствует себя Не-Такой.       – Непризнанных мало, у меня их не было. А ты даже среди них выделялась, злодейка. – Они целуются. Естественно целуются. Он же её первый в каком-то смысле – самый конченный, самый кончившийся.       – Как тебе здесь?       – Никак, Ребекка, Небытия нет, - адмирон переходит на шёпот, которым, иногда, не часто, доверял и поверял ей тайны, знать о которых Уокер не могла в принципе, - я открыл его секрет. Небытие – это «не быть», прикинь. Тебя просто больше нет. Совсем нет. Нигде. Смерть неизменна, она значит только одно – конец. А исключения настолько исключительны, что ты сама в курсе: всё, что происходит сейчас, происходит только в твоей голове. Не существует сценариста, который придёт и перепишет сюжет, отменяя погибель. – Его руки, губы, объятия пропадают. Пропадает всё. Она чувствует, что её оттолкнули и недовольно, презрительно кривит рот:       – Я же к тебе пришла!       – Неа, - из темноты с издёвкой смеются, - тебе здесь не место. Не сегодня. Проваливай, Ребекка Уокер! – Голос делает паузу, а потом выдыхает с восторгом, - мать твою, всегда хотел это сказать!       Когда эфесом меча с её лица скидывают воротник, серафим мало что видит: тусклое освещение септы, шкаф, скалящийся полками, что мечтают её схоронить, да тёмные силуэты сверху. У последних смешные, Матвеевские головы, и женщина соображает – это шлемы, убийцы в доспехах. А ещё понимает, она жива. Ранена, но, определённо, жива. Шуба, ставшая роком, послужила щитом – оказалась слишком большой и свободной. Напавшие со спины неправильно оценили габариты фигуры, вгоняя клинок туда, где, по их предположению, находились жизненно важные органы, а попали точно в мягкую плоть груди. Больно, горячо, жжётся кровью, но не смертельно.       – Поторопись, ведьмочка, - шелестит «Нью-Йоркер» голосом отца. Неужели Вивиан уже накупалась и идёт к ним? Бекка всматривается в побережье, различает крабов на песке, чей-то забытый тапок, хрустящую обёртку шоколадки «Пикник», три окурка, палку, перья чаек и силуэт матери у самого горизонта – она плавает далеко, долго, уверенно и никуда не спешит. – Поторопись, Ребекка, - тон Фреда меняется, искажается, как зажёванная пластинка, и теперь она чувствует, что отец сзади, подталкивает её в неизвестность, - тебе пора двигать отсюда. Тебе пора двигаться!       Едва у зрения появляется фокусировка, Уокер по-змеиному дёргается к стене. Это не грациозно, не величаво, но это спасает. Кажется, те, кто пришёл убивать, приняли решение избавиться от такой роскошной улики, как серафим. И там, где ещё недавно было тело, вонзается лезвие.       – Прикончи её! – Наёмников, или кем бы те не были, с трудом слышно. Они не повышают голосов, шипят это, принимают решение. Огромные, кажущиеся с пола неправдоподобными Гулливерами в её Лилипутии, в ореоле мощной, зубастой энергии, которой у Уокер и близко нет. И тогда серафим делает то, что у неё всегда хорошо получалось. Единственно хорошо. Она растягивает над собой сферу – то немногое, за что в Школе её хвалил даже Геральд, - и начинает пронзительно, громко орать.

***

      Мечи он не уважает. Меч – это что-то позёрское: слишком современное, лишённое первобытной ярости. Меч бестолков, когда вокруг мало места и следует действовать тихо, без пыли. Поэтому клинки нападавших остаются при них, едва хрустнула первая шея. Вероятно тот, кто отправил этих мальчишек, рисовал картину иначе. Может, делал ставку на их силу и чары, может, рассчитывал на внезапность. Да только не получилось ни так, ни эдак, потому что всё происходит быстро и вальяжно. Он просто заходит внутрь, мгновенно оценивает ситуацию и с холодной методичностью убивает каждого голыми руками. Никаких выкрутасов, лишних движений, упоительного танца битвы – холодная голова, ясный взгляд и ленивый, размеренный шаг, который остальные даже фиксировать не успевают.       – Имя. – В предсмертной судороге Сатана прижимает великанью тушу последнего молодцá в отеческом жесте.       – Не з-кха… не знаю, Милорд… - мужчина булькает вырванным кадыком и мёртвым грузом оседает на колени, как на исповеди. Что ж, «Милорд» - это уже что-то, уже информация. Воспоминания покойников чисты, там нет ничего кроме письменного приказа, но отправитель неизвестен, а куш невероятно хорош. Но они не из Гильдии. Тоже убийцы, тоже дрессированные, но иного толка. Под плащами у трупов сияют доспехи Небесного Войска и ангельские крылья, а в радужках коленопреклонённого богатыря застыл последний, прощальный оттиск – мужчина с клочковатой бородой мелко смеётся, отпивая из кубка, вокруг витает съедобный, застольный пар, мелькают натруженные женские руки. Жена? Любовница? Прислуга? Нет, он не узнаёт Бессмертного. Но он узнает. В самом тёмном из углов размётаны меха, на которых лежит Ребекка Уокер. Без сознания, однако живая. Неубиваемая. На секунду зрелище завораживает, напоминая те полотна, где красивая женщина уснула на берегу пруда или под Райской яблоней, не подозревая, что её одиночество нарушено. Но синеватый блеск сферы, распростёртый над серафимом и кровь вокруг дают понять – не спит, ранили, вырубили, пытались прорвать защиту, вот и били по куполу. В этом маленьком, защитном коконе она оказалась оглушена. Сражаться в подобных условиях невозможно, выжить – вполне. Когда есть, кому спасать. Он избавляется от шестёрки тел простейшим способом – испепеляет до трухи адским огнём. Да, вонь постоит с пару часов, но сейчас ночь и никто из библиотечных мышек-норушек не слышал вопли мамы Уокер, значит не нагрянут. В это время суток они стали единственными посетителями, а персонала мало: Мандáтум поглощает людей, делает незначительными и микроскопическими в недрах промёрзших стен. И, кажется, что случайный, беспечный гость способен затеряться здесь навсегда – петлять в коридорах веками, так никого и не встретив, пока не зачахнет от ужаса, жажды и голода. «Эрагон?», - слишком просто. Могла Ребекка успеть донести своему начальнику о поездке в Мýрсию? Женские мозги, увенчанные подарком адмирона, сейчас аппетитнее, чем когда-либо, потому что закрыты, зашторены для Сатаны. Но она, как ни крути, не дура: больше всего Уокер чтит собственные интересы, а те на сегодняшний день не совпадают с интересами Конклава, у которого раковая стадия отрицания всего и вся. Несмотря на взаимную нелюбовь, ряженный-напомаженный Верховный Советник не впадал в деменцию. Он боится выходить в народ, он не знает, чем живёт его половина мира, но он давно оставил попытки напасть исподтишка, едва Преисподня окрепла и усилилась. К тому же, у Эрагона есть его дар. Именно тот позволяет ангелу почивать на лаврах и создавать ощущение, что управленец в курсе происходящего. С удовольствием распрямляя крылья, Сатана раскинулся в алькове алтаря, строго по центру. Символизма в по-кошачьи вытянутых ногах и больших плечах хоть отбавляй. Вот жертвенник, вот очаг, а вот и сам дьявол. Несите агнцев, славьте грехи.       – Полежи пока, - будить суетную земную женщину не хотелось, хотя бросать её тут, истекающую кровью, было бы невежливо. – Тебе идёт тишина, - хмыкает он, рассматривая фигурку расслабленным, прищуренным взором. Вежливость – всегда условна, а благодарность безусловна. Но сейчас необходимо подумать, прежде, чем он предпримет следующий шаг. То, что скрыто в недрах его мантии, не может покинуть стены Мандáтума и Верхний мир с падшим ангелом. Но с законным белокрылым представителем – легко: отыскать Ребекку требовалось хотя бы для этого. Избиение женщины, пусть даже с его лёгкой руки, лишь добавило остроты. Мысль, что даму моментально пустили в расход, хотя, наверняка, узнали, быстро понимая ошибку, смешная и грустная. Убивать женщину – билет в один конец. Он не встречал никого мстительней баб, значит губить тех следует с особым изяществом, чтобы сами растекались, чувствовали себя дóлжными, виноватыми, влюблёнными. Проведи с ними время так, чтобы у них между ног пекло и ныло от удовольствия ещё с неделю, чтобы при звуках твоего имени на щеках расцветал румянец, и они – твои. Это только на балах и приёмах дамы важные, чванливые, иногда порочные, но всё равно держатся в рамках, а в постели с тобой уверовали, что похоть писали с них, подставляя животы, рты и бёдра. Женщина любит не мужчину, а образ в своей голове. Подкрепи тот парой откровений, приправь таким же количеством тайн, никогда не становись до конца её, и дело в шляпе. У него только раз не получилось, не сработало, но там и дамочка была особенная – порченный товар с заезженным «сир» на губах. Сатана разглядывает почти поблекший след брачной татуировки на своём пальце и улыбается – возможно он ничего не смыслит в женщинах, и они всё ещё способны удивлять.

***

      – Я сейчас принесу, сиди, ты упахалась за день, - Пол вскакивает с симпатичного стула, беленького с зелёным, который придвинут к такому же белоснежнему, укрытому скатертью столу.       – Что ты принесёшь? – Она, видимо, недостаточно быстро бросила это вслед, поглощённая зрелищем камина в их джерсийском доме. Бекка уверена, у них нет камина. Очень давно, заселяясь на Лейкхерт-стрит, молодые, но уже крещённые ипотекой, они лично заложили выход кирпичами, имея на руках слишком куцую для такой опасной роскоши, как камин, страховку. Наверное, её муж хорошо поднялся: его карьера инженера-проектировщика как раз летела в гору, когда она хватала по три смены в Принстон Плейнсборо, лишь бы не увязать в пост-декретном быту. Но когда же появился этот чёртов камин?! Очаг растоплен, за окнами шуршит снег – идеальное зимнее кружево. Уокер тащит ей бокал вина, словно Ребекка о том и просила. Что ж, она любит французский Петрюс. Любит его, а пьёт калифорнийское красное, из Walmart.       – Это что, Петрюс? – Густой, насыщенный вкус приятно царапает горло.       – Бекка, ты в порядке? Конечно Петрюс. Те последние две бутылки, которые мы притаранили с тобой из Биаррица в ноябре. «Мы что, были в Биаррице?», - она прикусывает язык, зачарованная плясками искр. Огня не должно быть, но, от чего-то, именно он коптит реальностью. Он – да, всё остальное – нет.       – Куда ты смотришь?       – На часы, - на лбу мужа возникает скорбная морщинка, - что-то они опаздывают. Как бы не случилось чего, дороги сегодня адски замело…       – Адски? Да-а, в Аду случаются заморозки. – Почему она так уверена и почему это произносит?       – Что?       – Ничего. Кто опаздывает?       – Эй, госпожа управляющая клиникой и моими рукой и сердцем, может ты приляжешь? Тебя замотало почище вьюги. Утром – на работе, днём – у плиты. – Пол приторно правильный, каким она всегда хотела его видеть, имея то, что имела. Он подходит к креслу и мнёт жене шею. – Твоя утка по-пекински, конечно, стоит любых жертв, но Вик-Вик потом всечёт мне: «Стоило уехать, как ты свёл эту женщину с ума!».       – Виктория опаздывает?       – Ну да. Она и тот её хлюст, - вскинув глаза вверх, Бекка видит, как на лице мужа расцветает типично отцовское, недовольное выражение – он уже не главный мужчина в жизни дочери. – Ладно, сиди, грейся. Я принесу тарелки. И Уокер-старшая сидит. Не сводит глаз с очага, а потом прилипает взором к каминной полке и мысленно проводит ревизию. Свадебный кадр в старенькой рамке, на нём Бекка недовольна всем сразу – платьем, токсикозом, разящим безысходностью положением, разрушенным зáмком амбиций. Летний снимок по соседству – озеро Мичиган, комары, жара из тех, от которой припекает точно с фото. Вики содрала один из двух бантов, растрепалась, вымазалась и хочет подарить нехитрую заколку волшебной рыбе, а Ребекка запрещает, говорит, что именно в этом водоёме волшебных рыб нет. Дочь такое положение дел не устраивает, поэтому она, не прекращая, вопит, от чего у родительницы начинается мигрень и глухота разом. Пол, как всегда, «великолепен», раз из всех моментов запечатлел именно этот. Следующий – танцы, какой-то конкурс, где Виктория заняла второе место. Женщина в кресле уверена, она не хотела ехать на сей кордебалет и согласилась выйти в чужую, больничную смену, но домочадцы уломали, развернули с порога. Младшая школа, Средняя школа, общая семейная фотография и… кот?! Что, у них был кот? Она терпеть не может эти пушистые жопы и шерсть, оставленную в углах. И как только согласилась? А, главное, когда? На групповом снимке Вики лет пятнадцать и у неё брекеты на зубах, которыми она сверкает в объектив с обворожительностью подростка. В пятнадцать ты хороша уже тем, что тебе пятнадцать. Полароидная карточка с Эйфелевой башней, где дочь стоит в обществе Пола. Но, присмотревшись, Бекка видит себя с фотоаппаратом в отражении его «авиаторов». Затем университет: они привезли её на День открытых дверей в деловом, приталенном пиджаке английского стиля и белых жокейских брючках – ни дать, ни взять, пенсильванская аристократия. Фу, Боже. Они же никогда такими не были! А это уже с выпускного. Мантия, шапочка, ковидные маски спущены на подбородки, спрятаны в карманы, презрены. Виктория улыбается, Пол – улыбается ещё шире, а сама Ребекка не получилась на фотографии – посмотрела на них и дёрнулась, оказываясь чуть дальше нужного. Не мать, а случайный свидетель.       – Наконец-то! – Голос мужа доносится из холла. – Я рад, что для нашего ужина вы, молодёжь, выбрали эти модные костюмы снеговиков.       – Па-а-ап, там вообще-то пурга! – Бекка слышит, как дочь стучит ботинками, стряхивая снег, и смеётся, - между прочим, это такой аутфит! Тренды!       – Рад снова видеть вас, мистер Уокер. – У Стива приятный голос мальчишки, избалованного деньгами.       – Радостью сыт не будешь и на хлеб не намажешь, - Пол, наверное, трясёт пареньку руку. Не так легко и деловито, как принято на восточном побережье, а с неуёмным техасским рвением. – Поэтому, без лишних слов, давайте ужинать. Наша мама… - от формулировки Ребекке странно сводит скулы, но она всё равно встаёт, перекочёвывая за стол, - …сделала свою фирменную утку. И, если та не отравлена, то вас, Стив, покорит ещё одна женщина рода Уокер.       – А это меня только привезли из роддома и пеленают, голую, - когда тарелки опустошены, облизаны, убраны, вечер обрастает фотоальбомами. – А это меня моют в ванночке, голую. А это…       – А это ты сидишь на руках у миссис Уокер, тоже голая. Я правильно понял логику?       – Ага, не фотки, а сплошная порнуха, - хохочет чуть захмелевшая дочь, перебрасываясь со Стивом теми взглядами, в которых нет места приличиям.       – Так каким-таким ветром вас занесло к нам из Нью-Йорка, молодёжь? «Ох, Пол, актёр из тебя ужасный», - думает Ребекка. И она, и муж давно сообразили, зачем эта парочка примчала в дерьмовую погоду. У дочери на руке чуть темнеет след свежеснятого кольца, которое должно стать сюрпризом, а в кармане Стива с улыбкой на миллион различим уголок свадебного приглашения.       – Тут такое дело… - шатен робеет от прикованных к нему взглядов, откашливается и продолжает, - мистер и миссис Уокер, я сделал вашей дочери предложение, от которого она могла отказаться, но не отказалась. Считаю, мне сказочно повезло. Вот, приехал похвастать!       – Эх, ушла эпоха джентльменов. – Смеётся Пол, - раньше, Вик-Вик, ему пришлось бы просить родительского благословения. Отвалить земли и луга. Сразиться с драконом… но только если твоя мать согласна сражаться с этим дылдой! Очередную остроумность Бекка игнорирует, пристально вглядываясь в дочь:       – Ты беременна?       – Что? – В ответ краснеют, но не от стыда, а от гнева, - нет, естественно нет. Не все свадьбы в этом мире случаются по залёту, мама!       – Тогда зачем вам в такие годы брак?       – Какие годы? Ты о чём? Мне тридцать. Стив на пару лет старше. Мы же с ним в Принстоне встречались, потом расстались, а тогда, после аварии – помнишь? – снова спелись. Не сразу, на моё двадцатипятилетие. Я же тебе рассказывала!       – Пиратка, не бузи, мама сегодня очень устала, - уверенный голос мужа и его рука, ободряюще стиснувшая ладонь. – Бекка, на тридцатилетие Виктории мы втроём летали в Тулум, в Мексику, в апреле.       – Кстати, вот и фотки, - чтобы снизить градус неловкости перед Стивом, дочь листает альбом до свежих кадров и тычет ими парню в нос. – Папочка у нас – страшный фотолюбитель и не расстаётся с камерой даже во сне! Альбом перевёрнут к Ребекке вверх ногами, но она всё равно различает пышущий буйной, карибской зеленью снимок, пирамиду Майя и себя у подножия – красное платье в горох, по-летнему открытое и беззубое, дорогая, удобная обувь, солнечные очки «кошачий глаз», которые ей удивительно идут, и алая лента в волосах. В длинных, платиновых волосах, уложенных на бок романтическим хвостом.       – Это не я. – Почему-то это всё, что Бекка считает правильным сообщить. – Я никогда тут не была и не ношу такие наряды.       – Мамуль… - Виктории становится по-настоящему страшно и в голосе звучит тревога, - это Живанши, мы его вместе выбирали в Италии пару лет назад. Помнишь, у тебя была медицинская конференция в Триесте, а я присела на хвост со своим первым отпуском в Генслер Групп?       – Я никогда не была в Италии. «У-у-у». За окном протяжно завыла пурга. Она и до этого пела свои языческие песнопения, но теперь взяла особенно высокую ноту.       – Мам!       – И на медицинских конференциях тоже не была. «Бух». В стёкла полетел снег. Не просто осадки, а словно бросают целые комья.       – Бекка, милая…       – Твой отец равнодушен к фотографиям и снимает не чаще любого другого, среднестатистического мужика. «Бам-ц». Теперь это определённо брошенный снежок. Нет, целый снежный булыжник. Оконная лавина.       – Ви, - вежливый шёпот Стива долетает и до Ребекки, - может у твоей мамы бёрн-аут. У моего дяди такое был…       – Ты ненавидишь, когда тебя называют Ви, поэтому никто тебя так не называет. На твоё пятилетие на торте вывели «С днём рождения, Ви!» а ты собрала крем пальцами и сообщила, что Ви – это кличка для собаки, а не для девочки. «Бдыщь». Стёкла звенят и заставляют с испугом вглядываться в окна. Оттуда, из тьмы, кто-то смотрит в ответ.       – Мама, ты всех нас очень пугаешь. Давай я позвоню в твою клинику…       – И Вивиан с Фредом позвоним, - кивает Пол, который уже схватился за мобильник.       – У меня нет своей клиники и мой отец, Фред, давно умер. «Динь-дон». Звонок раздаётся, но не телефонный. Кто-то стоит у парадного входа, игнорируя обезумевший декабрь.       – Это за мной, - безапелляционно изрекает Уокер-старшая и направляется к дверям. Следом никто не двигается, не рыпается, она проверила. Обернулась и подумала, что отсюда, из сумрака коридора, эти трое кажутся картонками, которых вот-вот сожрёт огонь. На пороге ни души, только чернота ночи и белая труха, разукрасившая всё вокруг. Как помехи на сто тринадцатом канале, до которого ты долистал от скуки. Ребекка ещё раз поворачивает голову назад, посмотреть на свои фантазии. Не мечты даже, а такие сахарные фантазишки, от которых скрипит на зубах, и к которым она, как к целям, ни разу не подступалась по-настоящему. Успешный муж, успешная она, успешная Виктория с таким же успешным браком, успешный дом с камином – жёванная подделка! Гостиную закономерно охватило пламенем, а фигурки стали плоскими и плавятся дешёвым пластиком. Она выходит на крыльцо и больше не оглядывается. Сначала спускается со ступенек, хрустит настом, в конце пути вбивает каблуки во тьму. За спиной раздаётся грохот, за ним – взрыв. Морозный воздух пропитывается дымом, вонью сайдинга и розового дерьма.       Но Ребекка идёт вперёд, не оборачивается.

***

      – Ребекка Уокер. – Голос Сатаны долетает сквозь толщу воды, под которой она погребена. Она решает, это просто имя, к ней никто не обращается. Быть может, у него неспешная прогулка с кем-то из советников, и Милорд всего лишь сообщает, дескать, смотрите, вот тут у меня галерея, полная гравюр и картин, там – дивной красоты шахматный стол, фигуры вырезаны из костей левиафана, стоили дорого, но, сами понимаете, кому ещё такие позволить, если не мне. А тут – аквариум, его я собирался залить Глифтом, но женские тела лучше сохраняются в формалине, в нём плавает Ребекка Уокер. Ребекка, помаши советнику плавником. – Ребекка Уокер!       – Что? – На языке кровь, один из зубов шатается, но, наверное, регенерация это исправит. У неё крепкие, акульи челюсти. И сама она крепкая, раз губами ворочает.       – Включись. – Он поднимает её, но не чарами, а ладонями. Сначала за плечи вверх, потом подхватывает на руки, понимая, что колени у Уокер раздроблены. – Ты живая. Всё в порядке. Включись.       – Хорошо. – Бекка не заинтересована в том, чтобы включаться. Зачем-то она вспоминает про состояние кататотонии, когда больные перестают реагировать на внешние раздражители. Голову держать тяжело и носом она утыкается в лацкан рубашки. Странно, она помнила, Сатана был в мантии. От ткани несёт палёными нитками и чем-то приятным. «Мужиком», - подсказывает подсознание. Ей нравится, как он пахнет. Запах – то немногое, что сразу позволяет отличать мужчин от тех, кто по ошибке получил в рандомной, генетической выборке член и яйца. Её муж, Пол, он мужиком пах при всей мягкотелости. От Винчесто буквально разило чем-то совершенно мужским, животным. А тот, кто держит её сейчас, абсолютный мужчина и абсолютно спокоен, хотя это именно его пытались убить.       – Где твои убийцы? – Мандáтум, точно. Они в библиотеке, а не в Чертоге.       – Мертвы.       – Я не справилась. – Она что, плакать собралась?       – Ребекка Уокер, ты справилась. Ты жива, я жив. Возьми себя в руки. У тебя очень мощная сфера и… - Сатана опускает глаза и ухмыляется, - …грудь лучше брони.       – Ублюдки! – Её губа смешно гнётся, как у девчонки, готовой зареветь, видя, что её леденец отобрали, но вместо слёз разносятся выкрики, шумные и бранные. Некоторым словам Милорд готов поаплодировать: «Твоё топливо – это ярость», - эта женщина нравится ему чуть больше, чем привычное «нравится». На огромном, напоминающем плацдарм библиотечном крыльце по-ночному диковато и ни души. В стрельнях и башнях Мандáтума уже погасили лампы, и теперь только фонарь луны соперничал с Парящим Крылом, в котором ещё чадил огонёк.       – Как они сдохли?       – Быстро. – Пришлось усадить её внутрь курсирующего по воздуху дилижанса, забираясь следом. Естественно пусто, в магическом транспорте даже кучера не предусмотрено, он здесь не нужен. Ребекка крутит растрёпанной, белобрысой головой и морщится от боли, теперь она правда включилась:       – На мне твоя мантия.       – Дай сюда ноги.       – Почему на мне твоя мантия? Он закатывает глаза, фыркает, а потом, внезапно, поправляет ей воротник, кутая в одежду:       – Потому что шуба была в крови. Я сжёг её вслед за трупами. – Это даже на руку. Вонь мехов перекрыла все прочие запахи. – Дай сюда ноги.       – Зачем?       – Затем, что любопытной Варваре на базаре нос оторвали.       – Зачем тебе мои ноги?       – Скифа и Церцея, женщина! – Кажется, за его спиной стало темнее, хотя и так черно, но Бекке сейчас до удивления плевать. – У тебя раздроблены колени.       – Я знаю, они заживают.       – Дай свои чёртовы ноги, серафим Уокер, или я их сам задеру, мне не впервой.       – Ты хочешь отдать долг?       – Я не твой должник, а ты – не мой ростовщик, тебя спутали со мной не по моей вине.       – Конечно по твоей. Поэтому не вернуть долг ты не можешь. Возможно, я даже спасла тебя, - но не спасла его шкуру, перепачкала своей непризнанной кровью, экая гадина – от этой мысли разбирает хохот, как от веселящего газа. – Теперь ты хочешь израсходовать на мою регенерацию часть энергии, чтобы мысленно поставить галочку – мы в расчёте.       – Славная девочка, - сопротивляться бесполезно, даже будь она целой. А сейчас, собирающаяся по кускам, как инопланетный слизень, Ребекка слегка кивает, скидывает туфли и тянет к спутнику свои тонкие щиколотки. – Будет печь.       – Печь с пирожками… - из неё вылетает истеричный смешок от слова «печь»: серафим представляет жаровню, на которой румянится сдоба, и думает, что похожа.       – Угомонись. – Он холоден и безучастен, но говорит это с едва заметной улыбкой. – Чокнутая баба. – Тихо добавляя, - ведёшь себя, как бессмертная.       – Кто эти люди?       – Понятия не имею, - колени у мамы Уокер острые, угловатые, как у совсем ещё юных девиц. В синяках и в полумраке они кажутся едва ли не детскими, разбитыми после неудачных салок в облаках. – Поспрашивай в Небесном Войске, может узнаешь.       – Я видела, что они в доспехах, - кивок понимания. – И какие у тебя предположения?       – Всенепременно поделюсь с тобой своими мыслями, - сначала кости буквально горели, хрустя чужими чарами, но теперь там разливалось приятное тепло. – Жди приглашения в Совет адмиронов, Ребекка Уокер.       – Меня чуть не убили, я имею право знать!       – Лучше задумайся, почему эта челядь была готова добить тебя, определённо понимая, кто перед ними.       – Это не Эрагон, - она жуёт губу. – Не с его подачи.       – Ваша белокурая «красавица» слишком осторожна в таких вопросах: его правила – блядские правила, но они хотя бы есть. Пустить тебя в расход из-за нелепой случайности могли лишь по приказу того, кто играет без правил. – Сатана убрал руки, не задерживаясь дольше нужного. – Теперь расстегни корсаж.       – С моей грудью всё будет отлично. Часов через десять.       – Мне самому это сделать? В прошлый раз тебе потребовалось новое платье, когда старое лишилось целостности в моей столовой. А теперь ты экспроприировала в Аду шубу. Ребекка Уокер, ты дорого обходишься моей казне.       – Осваиваю бюджетные средства, - она глухо хихикнула, не думая шевелиться. – Оставь меня и мой корсаж в покое. Коленок достаточно.       – Расстёгивай, или наряд пострадает. Хотя, на сегодня, страданий достаточно.       – Да и хер с тобой! – Пришлось скинуть его мантию и потянуться за спину, находя сотни крючков. Нет, делать это пальцами она не в силах, а расходовать свою тощую энергию на что-то, кроме регенерации, верх глупости. – Помоги-ка! Между крыльями тут же возникло ощущение щекотки – конечно он не собирается буквальным образом расстёгивать все эти мириады защёлок голыми руками. Тем не менее, корсаж ухает вниз и оказывается на талии. Серафим не двинулась, не старалась прикрыть соски́, так и сидела, откинувшись на сиденье. Чего он там не видел!       – Немного правее, и они бы не промазали. – Ладонь накрывает рану с неровным краем. Кровь там уже запеклась и ткани в глубине начали срастаться. – Но это только в том случае, если у тебя, Ребекка Уокер, есть сердце.       – Шутка запоздала. – Она думает о нападавших, пытается собрать картинку воедино, прикидывает, насколько расчётлив мужчина перед ней, вручивший свои одежды на вылете, но суховатые пальцы страшно отвлекают. Энергия пробирает бок, жжёт нутро, а сами подушечки скользят и поглаживают. Не касаются лишнего, однако баюкают, действуя седативными.       – Ты раньше получала ранения от оружия?       – Только на фехтовании в Школе, ничего значительного. Случайные порезы.       – Что ж, есть некое приятное чувство быть первым, - в ответ щурятся, хамски улыбаются из мрака, подсвеченного радужками.       – Как они могли узнать, что ты будешь в Мандáтуме? – Сальность она пропускает мимо ушей, полностью поглощённая чужой регенерацией внутри тела. В ногах это «звучало» не так отчётливо, а теперь её с головой накрывает посторонней мощью. Господи, как же страшно он силён!       – От тебя.       – Нет. Это было коротко и резко. Поэтому у Сатаны ноль сомнений, она не врёт – не нужно читать недоступную с артефактом память, Ребекка никому ничего не доложила.       – Задачка очень проста, серафим Уокер, об этой поездке знал только я и об этой поездке знала только ты. – С раной покончено, та затягивается на глазах – превращается в тонкий розоватый след, а затем исчезает. – Тебе я, как ни странно верю, а в себе не сомневаюсь. – Поэтому рука сдвигается на сосóк и резко сжимает его, заставляя охнуть. – Кто может быть в курсе, будучи непосвящённым в дела?       – Ты делаешь мне неприятно.       – Это не правда.       – И больно.       – А вот это уже точно не правда, - вместо того, чтобы закончить интимные экзекуции, дьявол подхватывает её второй рукой и пересаживает на колени. – Я бы выеб тебя прямо тут, потому что сейчас ты сумасшедше красива, кошка драная.       – Ненавижу кошек, - зачем-то сообщает Уокер-старшая, задницей чувствуя, что её без проблем трахнут в дилижансе и ещё на десяток фавориток останется.       – Даже немного жаль, - обе руки сжимают грудь, слегка царапая кожу этим своим хоррор-маникюром, - что мы уже приземляемся. – Корсаж взлетает, скреплённый магией, вместе с ним исчезают и ладони.       – Мой кредит по библиотеке закрыт? – Она встаёт, разыскивая глазами чужую мантию, но Сатана оказывается быстрее и накидывает ту на плечи – на свои плечи.       – Почти.       – То есть как, почти?! – Кричать Бекка не хотела, но вышло то, что вышло.       – Успокойся, женщина, мне всего лишь потребуется твоя помощь на постоялом дворе. Меня не должны узнать. – Сатана накинул капюшон. – И не смотри так, мантию я тебе не предложил по тем же причинам.       – Я смотрю «так», потому что о постоялом дворе уговора не было. Ты задерживаешься в Верхнем мире, меня это не устраивает! Но он игнорирует последнее предложение:       – Тогда ты поможешь мне на добровольных началах, по-дружески, - и хмыкает у выхода. Дилижанс замер, мерно покачиваясь в воздухе и предлагая покинуть его недра.       – Значит и ты мне, при случае, поможешь. «По-дружески».       – Не исключено.       – Хочу услышать «да»! Она приблизилась, особенно чётко ощущая разницу в росте, во всей его массивной фигуре и в гигантских крыльях, спрятанных под тёплой тканью.       – Хочу Верховодную, пол-коня и пол-царства! – Но серафима дразнят, изображают схожий звонкий вопль, издеваются.       – Не помогу, если не дашь слова.       – Ребекка.       – Сатана.       – Ведёшь себя, как девица.       – Ведёшь себя, как собачье дерь…       – Просто помолчи, потому что я собираюсь тебя поцеловать. В конце концов, он думает об этом с самого начала поездки и не находит ни одной причины против. Вот и делает ровно то, что запланировал, кидая своё короткое:       – Да.

***

      Ближайший постоялый двор на ведущему к Фриге тракте сыскался через два десятка миль, которые они пересекли на крыльях.       – Вижу, в Мурсии мало что поменялось со времён Древнеединства, - Сатана стряхнул с себя снег, щедро припорошивший мантию за время пути.       – Провинция по-прежнему одна из самых бедных, - дамочка неохотно, но кивает: это не секретная информация, усатый соплежуй Рондент наверняка докладывает ему о положении дел в Верхнем мире, - поселения редки, а ещё тут… - она потёрла плечи, скованные задубевшим шифоном, - …дико холодно даже летом.       – Полярный круг.       – Что?       – Фрига за Полярным кругом.       – Да, верно, - удивлённый тон.       – Ты ожидала, что я скажу Полисáлус?       – Полисáлус и Юнисáлус. Разве не так Северный и Южный Полюса именуют тут?       – Ну-у-у, - он протянул это с заметной ехидцей, - можешь возликовать, что я стараюсь говорить с тобой на твоём языке.       – Думаю, Милорд, - Ребекка слишком устала, слишком вымоталась и слишком замёрзла, пусть уже не раненная, но затратившая колоссальную по её меркам энергию, - вы можете говорить на многих языках. Например, на языке трактирщика, который забудет за пару золотых, кого он видел этой ночью. Поэтому отлично справитесь и без меня.       – Стой, женщина, - её, собравшуюся отойти для трансгрессирования, развернули преувеличенно мягкой рукой и заговорили обольстительным тоном. – Не забудет и за сотню ливров. Продать моё посещение здешних мест можно дорого, а, главное, не раз. Давай представим, что я не произносил никаких шпилек, потому что сегодня я – не Сатана, а ты – не Ребекка. Мы просто два союзника, которые действуют сообща.       – Это можно было сформулировать коротким «извини».       – Извинения для бестолковых людей, а ты не похожа на бестолочь. «Извини» говорят тогда, когда хотят, чтобы им скостили срок их запоздалым раскаянием. Свою работу над ошибками я предпочитаю делать заранее.       – Так себе мы – союзники, - продолжает Бекка, рассматривая его лицо и скулы. Он кажется таким молодым сейчас, здесь, что его силуэт можно спутать с собственным сыном. – Я не знаю, что ты делал в Мандáтуме и не знаю, что ты думаешь по поводу заказухи. Это не равноценные условия.       – Не торгуйся. Я переиграю тебя на этом поле. – На любом из полей. Но вины мамы Уокер в этом нет, он просто бесконечно много живёт.       – Окей, - мысль, что она получила короткое «да», позволяя себя поцеловать, приятно подзуживает. В каком-то смысле, это самая дешёвая сделка с участием её тела, которую она заключала. – Просто заселим тебя, и я отправлюсь в Цитадель.       – Именно так, - спутник улыбается отчаянной, бандитской улыбкой, которую серафим не понимает. Пока. Едва они толкнули двери кабака, предшествующего гостинице, вывеска «Каменное вымя» протяжно, драматично скрипнула, впрочем, являя собой зрелище менее жалкое, чем убранство внутри.       – Вы…ты уверен? – Внезапно Бекка чувствует неловкость, как хозяйка, которая оказалась не готова к приёму. Она ведь ненавидела Чертог всеми фибрами ровно за это, за заскорузлый дешман, припудренный грязью, словно заправская кокетка – косметикой, но теперь именно он подступает со всех сторон, сопровождаясь звуками клавесина и шумного стрекота. В таверне достаточно Бессмертных несмотря на рабочую неделю и морозную ночь. А, может, именно поэтому тут пьяно и многолюдно.       – Уокер, - его шёпот разливается над макушкой, за самой спиной, - с тараканами и горбатками как-нибудь справлюсь, я – большой мальчик. «Местами – даже слишком», - совершенно невпопад думает какая-то другая, поплывшая женщина. Ребекка идёт к стойке трактирщика: чаще всего они – хозяева постоялых дворов или администраторы, готовые поселить случайных путников. Шанс, что лысеватый ангел с тонким и длинным, роднящим его с Пиноккио носом её узнает, не велик, но он есть. Всё зависит от того, насколько любознательны на этой окраине тракта, Заполярья, половины мира. И как хорошо навострились читать. Мысль о том, что семьдесят-восемьдесят процентов бессмертного населения не получает никакого образования, всегда вызывала в ней оторопь, но сейчас в Уокер царствует стыд. Она – не Эрагон, но она – представитель Верхнего мира, далеко не последний презентационный материал из коробки с советниками. И ей противно понимать, что Цитадель, подсвеченную электричеством, ловко смешанным с чарами, она бы показывала Сатане с куда большим удовольствием. Всё проходит быстро и просто. Носач либо не понимает, кто перед ним, либо делает вид, что ему всё равно. Платят – отлично. Может, эти двое заработались в библиотеке. А, может, любовники, что пришли изменять законным супругам. Золотые крылья она старательно прижимает к спине, но сейчас, припорошенные снегом, в полутьме таверны, мокрые, потемневшие, ощетинившиеся, они не привлекают внимания.       – Я хочу знать, когда ты трансгрессируешь в свою Преисподню. – Тяжёлый брелок с проржавевшим ключом летит ему на ладонь. Она хотела бы знать, почему он задерживается, но в вопросе нет никакого толка. Сатана не скажет или соврёт. Поэтому шестерёнки в голове работают быстро. Подкупить человека, который будет красться по пятам? Наверняка жадная до ливров «ищейка» узнает, кто скрыт мантией, а это уже себя подставить. Но, что вероятнее, дьявол просто уберёт ненужного свидетеля, замечая слежку многим раньше. Остаться самой? Вариант на «троечку», но лучше, чем ничего.       – Прелесть в том, очаровательная Ребекка Уокер, что я имею право тут находиться. – Мужчина наклоняется так близко, что это пахнет поцелуем. Им бы музыку по-лиричнее и мизансцена завершена. Впрочем, в глотки друг другу они вцепятся сильно раньше и с куда бóльшим удовольствием. – Да, по-хорошему мне следовало анонсировать этот свой визит, но, будем честны, мы с тобой – не самые хорошие люди.       – Я остаюсь, - чеканит женщина.       – В этом и суть, - улыбаются в ответ.

***

      Она, наверное, переплатила лишнего, потому что не проходит и получаса, как в дверь скребётся дворовой.       – Господин-господин! Покорнейше прошу простить, я хотел узнать, не подать ли вам еду прямо в покои? – Разносится из-за хлипкой створки. Но здесь всё такое – хлипкое. Промороженные деревяшки, ледяная вода из дрожащих труб, закостенелые простыни. – Мне сказали, что ваша дама ужинает в одном из кабинетов таверны, вот я и подумал… «Моя дама? Ну-ну, значит аппетит не отбило», - отличный аппетит – крепкие нервы. И ему всё сложнее считать Ребекку глуповатой, психованной овечкой земного производства, потому что копнул глубже.       – Я не голоден, - долетает в ответ. Он не спешит открывать дворне – намывшийся, скинувший мантию и рубашку, разгуливающий по продуваемому всеми ветрами номеру в одних штанах. – Но моей даме принеси самое большое блюдо с вашей кухни. – Дверь приоткрывается, выплёвывая в щель звонко бряцнувшие ливры. – Что у вас сегодня в меню?       – Перепёлки, господин. – Мысли слуги, как на ладони – он вспоминает, как тратил свои прошлые чаевые и уже фантазирует, что сделать с этими. Там семья и дети, это почти трогательно.       – Двойную порцию и лучший поднос.       – Слушаюсь, господин. Но кому мне подать этих перепёлок, господин?       – Ты без проблем вычислишь адресата. Самая злая женщина в этой таверне. Проходит не меньше часа, когда голоса внизу утихают. Забулдыги и лентяи убираются восвояси, сморенные глубокой ночью. Почти сразу на скрипучей лестнице раздаётся стук каблуков – преувеличенно громкий и рваный, безошибочно выдающий настрой его визави. Всё к лучшему, потому что свои дела Сатана уже завершил: привёл в порядок одежду после боя и кое-чего ещё. А теперь откровенно скучал в ожидании, потому что требовалось закончить финт, так сказать, станцевать финальный танец, в котором без партнёрши не обойтись. Исследование комнатушки оказалось неутешительным. Стол, стул, рукомойник для бритья, заплёванное зеркало, крошечный туалет, над которым примостилась плохо сколоченная бочка с водой, и холод-холод-холод. На одной из стен он обнаружил календарь за прошлый год, на котором кто-то, проводивший тут более весёлые часы, небрежно вывел «Люсинда – огонь!», под кроватью завалялись чужой воротничок уставшего камзола и книга. Прежде, чем вытащить фолиант наружу, мужчина закатывает глаза и достаёт платок, который выглядит до неприличия чистым. …Полные отчаяния глаза Малены уставились в потолок, как в приют последний для своих фантазий. Мести жаждало её женское естество, но, ещё больше мести, оно жаждало продолжения тех позорных ночей, которые пришли к ней вместе с колдуном Гектором и его опороченной чёрной магией до размеров, доселе невиданных огневолосой ведьмой ни во сне, ни наяву плотью…       – Сатана! – Она не стучится, врывается. Хлопает створкой и шипит, как это их адское, вечно воющее помехами радио.       – …что сладко-бесславно заставляла увлажняться.       – САТАНА! Я – идиотка, но лучше поздно, чем никогда!       – Прикрыв очи, Малена вздымала свои литые груди и скользила ладонью по пышным юбкам, чтобы самого сокровенного коснуться как можно быстрее, пока в свидетелях лишь румянец стеснительный.       – «И серафим проводит в путь»! – Ну до чего ж она шумна, когда топает своим сапожком в ярости. – Это школьная программа! Первый курс! Ты – сучий потрох!       – Её пальцы были нежны, но нахраписты. Они неистово терзали лоно женское, как, ещё несколько часов назад, его терзал Гектор, вскрывая эту розу отнюдь не своими мозолистыми ладонями, но увесистым жезлом похоти.       – Встань! – На лице живописная смесь из ярости и недоумения. Рукой она выбивает «Серафима моего сердца» точно на пол и смотрится той, кто готова подраться.       – Вижу, твои пальцы недостаточно нежны, но, определённо, нахраписты. – Сатана не пошевелился. Деловито лежал на койке, рассчитанной на крылья каких-то сопливых орлят, закинув ногу на ногу, и ухмылялся.       – Это не фигура речи, так?! То, что написано на входе в Мандáтум – не просто очередная пафосная срань вашего пафосного, сранного мира?!       – С веками ты ещё наберёшься прозорливости, Ребекка Уокер, - он хищно потянулся, закидывая руки за голову и садясь на подушках. – Ты не могла знать о событиях двадцатитысячелетней давности, эту информацию не расскажут в Школе и не нашепчут в Цитадели. Поэтому не кипятись, а то покроешься румянцем. Стеснительным.       – Клянусь, я сама убью тебя, раз у других не вышло! – Во мраке она зыркает глазами во все стороны. «И чего ты хочешь, женщина? Найти подсвечник для моего темечка? Или дубликат Огненного Меча, спрятанный в сортире?». – Что это? Что это такое? Заклинание?!       – Сядь. – Пусть куда-нибудь сядет. Ему сейчас слишком нравится её неумное бесстрашие, а когда ему что-то нравится, он хочет этим обладать. – Конструкция ворот в библиотеке – входная группа Эдемского Санктуария. Она была перевезена вместе с остальными скарбом после того, как я начисто снёс святилищу купол. – Неугомонная блондинка села, но всё равно выглядела воином, проглотившим копьё, готовым достать то в любой момент. Распахнуть свой красивый, яростно сжатый рот и вытянуть оружие прямиком из горла. – Но ещё раньше, чем ваши апостольские «старики» перекинули добро из Эдема в Мурсию, Эрагон рвал и метал в связи с ответным ударом. Это он наложил чары на ворота, и надпись над ними обрела смысл.       – Но в Мандáтуме бывают демоны! – Бекка лично встречала темнокрылых чинуш, когда ходила престолом.       – Демоны бывают, - пора заканчивать, полагает он, поднимаясь с кровати и замечая, как вся она подбирается – заповедная рептилия в синем облаке своего наряда. – Дьявол – никогда. Я не смогу зайти, пока меня не пригласит серафим.       – Тогда какого чёрта Эрагон просто не наложил заклинание, что никаким образом не позволит тебе попасть внутрь? Хоть с помощью, хоть без! На этот раз Уокер не шелохнулась от чужой молниеносности. Словно ждала, что Сатана переместится на этих своих сверх-скоростях, положит ладони на спинку стула, на котором она замерла, и склонится, оказываясь лицом к лицу. Ишь, понахваталась сноровки.       – Потому что у всего есть лимит. У любой мощи, энергии, вечности. Эрагон не способен сделать того, на что не хватит собственных чар. – А ещё Король Ада полагает, что бывший «коллега» оставил лазейку неслучайно – возможно думал, что Шепфа сменит гнев на милость к падшим ангелам, а там и до прощения Сатаны недалеко. И, «привет, Древнеединство». Она впивается в информацию, как бульдог. Напоминает пса, что шумно смыкает челюсти. Недовольная, необученная командам, но хваткая. Породистая сука без рода и племени.       – Что. Ты. Там. Делал. – У Ребекки монументальный, облизанный цветом ночи подбородок, который она задирает. Таким многое можно пережевать и перемолоть.       – Таскал мейстеров за мантии, пил раритетный Глифт, спасал красавицу от разбойников. Выбери, что тебе по вкусу.       – Это говно. И это нечестно!       – Заигрываешь с дьяволом в расчёте на честность? Или тебе нравится верить, что нечестной можешь быть только ты? – Мудрила-мудрила и перемудрила: «Но об меня, Ребекка Уокер, ты сломаешь свои зубы». – Будь я с тобой откровенен, ты бы привела меня в библиотеку? Нет. Мне нужен был серафим, а у нас с тобой не самые плохие… отношения, чтобы не эксплуатировать знакомство.       – Ты используешь меня.       – Я использую тебя, ты используешь меня. В светском обществе это называют сотрудничеством. На её лице расцветает метаморфоза. Сперва она примиряется с тем, что села в лужу, а потом раскрывает свои обветренные морозом полнокровные губы и говорит так уверенно и спокойно, что собеседник не может отвести взгляда:       – Прошлой ночью ты спросил меня…       – В чём твой секрет, Ребекка? – Мужские пальцы путаются в волосах. – Такая жадная, такая мокрая. Но только этого всегда мало. Разгорячённая, звенящая, задыхавшаяся пару минут назад, серафим лежит на нём, намазанная сверху, как паштет. И верит: она – дорогой паштет, как минимум, фуа-гра. Женщине нравится, что она не видит его лица. И нравится, что вокруг – альков королевской постели, который служит кулисой, забором, приграничным частоколом с лучниками. Тяжёлые портьеры отлично глушат стоны. Скрывают действующих лиц. Сохраняют анонимность. Бекке такое по душе, она страшится собственного удовольствия. Но сейчас, в темноте, в окружении занавеса, легко представлять, что серафим – никакой не серафим, и ночь проходит не в компании мужчины, повинного в смерти другого. Думать о Винчесто, как о мёртвом, противно. С момента, когда их школьная интрижка сдулась, она уговорила себя, он – её вечный любовник. И хоть через год, хоть через двести лет, где бы они не встретились, они переспят. На худой конец, Главный Бывший – из тех, кому на Земле всегда кидаешь пьяное телефонное «Спишь? Забери меня из бара», чтобы снова потрахаться. Она не могла контролировать эти случайные встречи, но в моменты встреч у Ребекки всё было под контролем. Адмирон, может, и не ждал никакого приглашения в кровать, тем не менее то давно было выписано в стенах академии, а, значит, она – за главную. Только не сейчас. Теперь у Бекки словно вожжи выдернули. Или, того хуже, не пустили к рулю. Её пугает, что она вошла во вкус. Что больше не молчит, не сдерживает крики – от боли до сладостного мычания. Пугает, что на Сатану не действует слово «Нет», хотя она ни разу не произносила его вслух. Знает, что не сработает. Но если сказать, если только пробормотать это в своём блядском запале, ей не просто продемонстрируют неэффективность «заклинания», но наглядно пояснят, почему «нет» - полная чушь.       – Прошлой ночью ты спросил меня, в чём мой секрет. – За её крыльями оконный проём и две несущие колонны. То немногочисленное и каменное, что удерживает гостиницу в устойчивом, вертикальном положении. – Мой секрет в том, что я чувствую, что я должна делать, а чего не должна. Сейчас меня не покидает ощущение, я совершила самую большую ошибку в своей карьере, а, быть может, и в жизни. И если не завтра, так через недели, месяцы, годы это аукнется мне и моей немногочисленной семье, ради которой я прибыла в твой, воняющий преступным величием Чертог.       – Прикусите язык, миссис Уокер. – Его голос тоже удивляет. Это что, нежность? – Бояться за своё будущее не стыдно, но сейчас у нас общая лодка. Приплывёт она или потонет – отныне решаем мы.       – В задаче нет слагаемых, при перемене которых сумма не меняется. Я не равна тебе в этом союзе и ты сдашь меня с потрохами, окажись это выгодно. – Голову она откинула назад, на подоконник. Простое движение, а сколько пользы: тут и лунный свет, и глубокое декольте корсажа, и кожа, что кажется серебристой. «Рыбья чешуя. Морская, диковинная хтонь», - он улыбается своим мыслям.       – Откровенность на откровенность. Мои интересы никуда не делись, но и твои страстишки при тебе. Мы можем аннулировать свадебную сделку, хотя после Капитула это будет твоим самым беззубым решением. Мы можем разойтись в этой точке, потому что я не сообщу подробностей минувшего дня, а ты – никогда не признаешься, что перепелá были отличными. – Приходится сделать паузу, чтобы коснуться шеи, убедиться, что кожа той горяча, а не отлита из металла, и прочертить чередой коротких поцелуев линию до самой ложбинки груди. – Или можем смириться: каждый из нас – обманщик. Но в этот раз нагибать мы собираемся не друг друга, а остальных.       – Ты целуешь меня, словно пробуешь шлюху. – Она так и сидит с откинутой, обнажённой шеей – статная, тонкая, ужасно живая.       – Если бы я хотел шлюху, я бы её купил. А твои замашки по-королевски раздутые. Ума не приложу, с чего те могли прорасти, но королев принято завоёвывать. – То, что от слов он переходит к делу, Бекка чувствует сразу, едва мужские ладони проникают под лопатки и вздёргивают вверх. – Ты боишься выпустить ситуацию из-под контроля, поэтому вот он – твой эндшпиль, я жду твоего решения. Контролируй.       – Виктории, наверное, было четыре, когда она подралась в парке. Я не уследила. Отлучилась за кофе буквально в паре шагов от детской площадки, а когда вернулась, та сидела на скамейке с синяком на пол-лица. – У них не поза, а замерший кадр фильма, где героям следует раздевать друг друга. Ребекка напряжена, она впивается ногтями в чужие, широкие плечи, но её всё равно очень крепко сжимают, держат за талию, чуть прогибают назад, заставляя задирать нос. – Я раскудахталась, начала спрашивать, что произошло. Дочь было не заткнуть – в соплях и в слезах мне рассказали, как что-то не поделили с другой девчонкой.       – И ты утешила её, как утешаешь себя?       – Когда история была закончена, - не слышит Бекка, - я спросила только одно: «Надеюсь, у той, другой девочки, такой же фингал под глазом?». А Вики ответила: «Под двумя». И… я купила ей всё, что она попросила.       – Угрожаешь мне? – Сейчас он сам готов купить ей что угодно, чего не попросит. Чистый, ни чем не разбавленный восторг с угрозой вместо коктейльной трубочки.       – Да. Подставишь меня, с того света дотянусь, стану неотступно следовать за тобой привидением, которое сведёт с ума, пока не попросишь пощады.       – Призраков не бывает, Ребекка, - но глядя на неё, всю фосфорецирующую в темноте номера, он начинает сомневаться, - впрочем, с одним пунктом ты успешно справляешься живой – умеешь сводить с ума. Ночь холодная, а она – горячая.       – Даже жаль, что я собираюсь трансгрессировать в Цитадель, - слова, брошенные в дилижансе, летят ответкой. Сатана хмыкает, как ей кажется, недовольно, но выпускает из своих рук.       – Мне больше не нужна мантия, этот шалман я покину не через дверь, - на плечи тут же приземляется дорогое сукно, - поэтому оденься.       – Верну в следующую встречу. Но постирать не обещаю.       – Очередные расходы на прачку во дворце? Ты – ужасно расточительная женщина. Дверь он закрывает с самой довольной физиономией и совершенно точно не может видеть, как каменное, напоминающее просоленный саквояж лицо Ребекки сменяется удовлетворённым выражением. Потому что бывают и такие ночи – удивительные ночи. Где каждый сделал то, чего хотел. Но другой об этом пока не догадывается.

***

      Спустя неделю Уокер-старшая оказывается до печёнок пресыщена материнством. Она выписала дочь к себе ещё вечером пятницы, но Виктория избрала самую надёжную тактику избегать разговоров – она не встречалась с матерью. В субботу с самого утра бесследно пропала из своей спальни, а вернулась так поздно, что спала уже сама серафим. А нынешним утром дела Конклава отвлекли женщину: Эрагон разродился указом об освобождении Капитула, поэтому до вечера она проторчала в эпицентре всех решений и теперь устало всматривалась в бумаги перед собой.       – Ребекка! – Вики приложила дверью в кабинет матери в надежде, что все эти жирные, похожие на поросят купидоны с лепнины рухнут на пол от её вопля. Мелко засучат пухлыми ручками-ножками и испуганно расползутся в стороны. – Ребекка Уокер!       – Можешь называть меня «мама», - она сняла очки для чтения и подняла глаза на дочь. – Думала, мы прошли кризис подросткового возраста.       – Ты что, спишь с Сатаной?!       – Ясно. Не прошли. – Женщина чешет кончик носа, но на самом деле скрывает-давится бритвой: других улыбок у неё не припасено. – О моих шашнях хотя бы в прессе не пишут, - подбородок вверх – очаровательный оскал из тех, которые похожи на тёрку с зазубринами. – Из-за чего столько крика?       – Я хотела появиться с песней, но «моя мать ведёт аморальный образ жизни» плохо рифмуется с «ты рехнулась»!       – Закрой рот и выйди вон.       – Так, значит, спишь?! От гнева Викторию затрясло, а по лицу пошли белые пятна, которые Уокер-старшая тут же узнала. Ей нравится это сходство, битый ген, что приносит странное, постыдное удовлетворение – моя, моё. За шестнадцать лет, разделённых измерением, с дочерью могли произойти любые метаморфозы, и спасибо, что не стала хиппи, готкой, группис или кто у них в чести́? Иногда Ребекка думает, что совсем не знакома с молодой женщиной, которая осуждающе гудит напротив. Иногда Ребекке нужно что-то – спасательный жилет – который удержит на плаву материнства.       – Прости, Люцифер был занят, я выбрала папашу.       – Ты – больная нимфоманка.       – Почему? Потому что с тобой не согласовала? – Женщине стало интересно и, откинувшись в кресле, она принялась мерно раскачиваться в том, напоминая маятник.       – Потому что не видишь вариантов.       – Каких вариантов, пиратка?       – Никаких. У тебя их нет. Твой единственный вариант – не вариант, план из одного пункта: дать богатым, наделённым властью мужикам кончить на лицо!       – Ты хамишь, - в ладони зазудело, мигом захотелось влепить пощёчину, как при первой встрече: никто не может тыкать в калек пальцем и называть негров «черножопыми». – Я – не шлюха.       – А кто ты?       – Шлюхи шляются, я путешествую.       – Ого! Тогда можно полный список твоих «поездочек»?! Ты спала с Винчесто, - Вики не только загнула палец, но даже ногой притопнула, - спала с Торендо! Спала с Фенцио! Спала с Сатаной!       – Думала их клеймить, чтобы не путаться и знать, куда мигрирует стадо.       – Каждый раз, - она, наконец, села на диван, демонстративно игнорируя стул для посетителей. – Каждый раз, когда я встречаю очередного твоего знакомого, я вижу этот похотливый огонёк в глазах – дескать, а сама ты в маму?       – Ну и что?       – И мне это не нравится!       – Да плевать мне, что тебе нравится, а что не нравится. Ты в маму?       – Нет!       – То есть ты не спишь с мужчиной, который, очевидно, сильно выше тебя по статусу и может кардинально изменить твою жизнь – либо возвеличить, либо растоптать? В ответ засопели, хлопая ресницами:       – Это не то! Ты не понимаешь!       – Ну конечно. Естественно. «Вы не понимаете, это другое».       – Мне лестно, что ты так хорошо подкована в земной мем-культуре, мама, но вряд ли это связано со мной. Ведь, как мы обе знаем, ни ко мне, ни к отцу ты никогда не спускалась!       – Была у Пола? – Голос не изменился, но сама атмосфера стала густой, вязкой, болезненно-равнодушной. Вики думает, апатия чувств – это то заболевание, которое мать не смогла у себя диагностировать. И медицинское образование не поможет, и умные книжки не спасут – так боятся боли те, кто её переживал.       – Была. И ничего тебе не расскажу! Ты прекрасно жила без информации о своей семье многие годы, про…       – Проживу и теперь, - серафим кивнула, чем только больше разозлила. Видимо, в представлении Виктории, Ребекке дóлжно защищаться и отстаивать собственную честь, а она лишь вяло парирует и слабо отражает атаки. Уокер-старшая – это зеркало, но не обычное, заколдованное, которое у серафима в ходу и в почёте. На серебрянной, натёртой до блеска поверхности – всё то, чего сама Непризнанная ужасно боится. То есть, ничего – звенящая пустота. И, внезапно, Вики складывает два плюс два и сама себе поражается – дно было видно с самого начала, но она лишь сейчас нащупала ступнями почву:       – У тебя же ничего нет!       – Что? – Недоумённо взлетающая бровь. – О чём ты?       – Ты ничего из себя не представляешь, но не для всех тех мужчин-коллег-любовников, которым служишь и которые служат тебе, не-е-ет, ты такой родилась. Это твой баг. Изъян! Природная несправедливость, если захочешь! Ты уверена, что ты настолько пуста, что если, однажды, человек, которому ты доверишься, увидит это, он отвернётся и в ужасе сбежит, требуя сделать ему лоботомию, лишь бы не помнить тебя. И в глубине души ты даже счастлива, что адмирон Винчесто так скоропостижно откинулся! Ведь, иначе! За утренним кофе! Или в постели ночью! Он бы непременно понял, что лежит с женщиной, которой нет. Оболочка, пустынный мираж, дутое н-и-ч-е-г-о!       – Замолчи! – Материнское лицо дрогнуло. Иногда так дрожит бетон, который слишком рано вынимают из формы. – Иначе я…       – Иначе что?! Ну что ты мне сделаешь, а? Давай, скажи свои аргументы. Оставишь без наследства? Как вижу, ты молода и полна сил, раз тех с лихвой хватает раздвигать под Сатаной ноги. А значит призрачное наследство – слабая мотивация. Что ты мне можешь разрешить? Запретить? Приказать? Мама!       – Выйти замуж. – Видит Шепфа, она хотела донести информацию нормально, как-то по-семейному, так, как принято у других, настоящих матерей и дочерей, но когда Бекку бьют, она даёт сдачи. Первое правило штата Алабама, оно же и последнее. Ребекка кинула свиток брачного договора на стол, но свиток – на то и свиток. Он катится-катится, чтобы соскользнуть и рухнуть с неправдобно громким звуком. А, может, всё дело, в воцарившейся тишине. Она не потрудится встать и поднять бумажку. Но есть проблема, этого не сделает и Виктория.