Ты неси, река, мой венок...

      Солнце село. Москва плавно погружалась в вечерний хлад и сумрак; на небосклоне, ещё румяном с одной стороны, начали посверкивать первые звёзды. Елена сидела в избе одна: Александр уже час как заступил на ночной караул, а Михаил квасил у друга, обещав быть поздно или под утро. Здесь, в Москве, одной было особенно тяжко: нет ни Настьки, с которой можно было поговорить по душам, ни Богдана, которого было весело нянчить. Оставалось ей лишь рукоделием заниматься, сидя у окошка, да запевать, чтобы было не так скучно. Но не успела она вышить и трети задуманного узора, как услышала скрип калитки и тихие шаги. Она подняла глаза и увидела направляющегося к крыльцу Фёдора. Выронив пяльцы, метнулась к двери и заперлась на засов, а когда подошла обратно к окну, увидела его уже прямо под ним. Он слышал, что Елена заперла дверь, поэтому молчал, поглядывая на неё и обдумывая, как лучше заговорить. Девица, в свою очередь, тоже молчала. Она ещё днём ясно дала ему понять, что не примет его, коли он придёт. Чтобы не сидеть вот так перед ним да чтобы самой его не видеть, она отодвинула сундук, на котором сидела, дальше от окна и продолжила рукодельничать. Долго этого Басманов терпеть не смог и наконец обратился к ней: — Давай поговорим, голубушка. Никитина ничего не ответила. Ох, не так её воспитывали, но говорить с опричником ей не хотелось, поэтому она снова продолжила вышивать. В следующий раз, когда уже половина узора пестрела на белом полотне, от рукоделия её отвлекло ощущение холода. Она обратила взгляд на окно — Фёдор всё ещё был на месте, а небо совсем потемнело. Запереть ставни было бы совсем дерзко и оскорбительно, поэтому она направилась к печи, чтобы подкинуть туда березовых дров. Басманов, услышав движение, вновь повторил свою просьбу. Никитина крадучись подошла близ к окну, но так, чтобы самой оставаться незаметной. Фёдор был одет так же легко, как и днём, и устало переминался с ноги на ногу. Сейчас Лена подумала, что он, должно быть, весь день занимался важными делами и спешил к ней, раз не успел одеться по погоде, и мог быть уставшим и голодным. Чтобы не разжалобиться она снова села на сундук и продолжила вышивать. Фёдор уловил и это, выждал некоторое время и зашагал от окна. Никитина тотчас услышала его удаляющиеся шаги и вскочила с места. Она колебалась лишь мгновение, подумав, будто Басманов решил-таки уйти, и кинулась к окну. Оперевшись на холодную деревянную раму окна она выглянула во двор и не увидела его там. Никитина оказалась в замешательстве, ведь опричник не мог успеть выйти за калитку за такое короткое время. Вдруг со стороны крыльца послышался шорох — Елена тут же повернулась вправо, и увидела сидящего на ступени Фёдора. Мелькнувшее в серых глазах лукавство показало ей, что она попалась на его уловку, и ей стало стыдно за свою опрометчивость. Но совсем скоро взгляд молодца сделался неподдельно усталым и даже тоскливым, в нём не было ни капли ликования от сработавшей хитрости. Стоять дольше у окна купеческой дочери не хотелось: уж слишком прохладной была эта весенняя ночь, из-за чего ещё совестнее стало ей держать опричника на улице. Она решительно закрыла ставни и подошла к двери. По звукам было слышно, как Басманов вскочил от неожиданности её поступка и растеряно вертелся на крыльце. Она ждала, затаив дыхание, чтобы не пропустить ни одного звука, виски пульсировали от напряжения, где-то в глубине души таилась надежда, что Фёдор всё-таки уйдет. Но он не уходил, и это оказалось самым страшным. Теперь Никитиной казалось, что слова, сказанные ей опричником днём, искренны, и она несправедливо поступает с ним. Она колебалась, впиваясь взглядом в дверь, судорожно рассматривая древесный узор и пытаясь сделать верный выбор. Голова ей твердила одно, сердце молило о другом, она простояла в нерешительности ещё одну вечность, длинною в миг, и наконец отперла засов. Лицо Басманова озарило удивление. Казалось, даже он сам, умело манипулировавший ею несколько лет, был поражен исходом. Ночной холод отрезвил Елену, и она, наплевав на все правила и свое воспитание, задала единственный вопрос: — Что тебе нужно? Басманов хмыкает, выдавая, что всё идёт совсем не так гладко, как он планировал: — Ты бы хоть пустила меня на порог, Еленушка, да приняла бы как полагается, иначе разговаривать совсем не годится. Чувство вины снова захлестнуло её душу. Не в силах более бороться с собой она отшатнулась в сторону, освобождая опричнику путь. Ещё через некоторое время она зажгла новую лучину на столе, за которым уселся Фёдор, и молча стала подавать ему угощения. За делом тревожные мысли отпустили её, хмурость с лица пропала, возвращая ему прежнюю кротость. Перемены эти не остались без внимания опричника, поэтому он, насытившись угощениями, снова заговорил: — Неужели ты веришь во всё, что говорят обо мне, Елена? Она лишь посмотрела на него. — Правда думаешь ты, что у меня есть время по девкам ходить? Да я даже в земщину практически не езжу, потому что всё время при государе, при дворе хлопочу! — он осушил чарку. — Даже веришь, что я в летнике перед ним пляшу? Ежели такое и могло быть, то только единожды да на хмельну голову. А ты думаешь это так легко — царю служить? — Не думаю, — наконец отозвалась она. Фёдор кивнул и продолжил, но уже чуть тише и мягче: — Ты вспомни, как хорошо нам в Слободе было. Как отрадно было встречаться, как Масленицу отмечали, как венки ты мне плела, вспомни… Он накрыл своей ладонью её ладонь, Никитина напряглась, но отстраниться не смогла. Она вспоминала всё, о чём говорил Басманов. — И думаешь, нужны ли мне после всего этого девки другие, а? Я ведь только тебя одну люблю, Елена, — он заговорил уже шёпотом, всё ближе склоняясь к ней, пока наконец не встал и не потянул её за собой. Никитина была глубоко в себе. Речи Фёдора угодили в самое её сердце, действуя на неё именно так, как должны были. Ей стало так тепло от ярких воспоминаний и от того, что он был снова рядом, что она снова нужна ему. Опричник прижал её к себе одной рукой, другой же держал её ладонь, поглаживая большим пальцем. Елена хотела посмотреть ему в глаза, но он ей не дал это сделать, отпустив хрупкую ладонь и приложив её голову к своей груди. Он стал гладить её по волосам, ласкать по щеке, время от времени шепча ей, что любит её, что всё у них будет хорошо, а когда почувствовал, что она совсем расслабилась и доверилась ему, стал осыпать её лицо легкими поцелуями, придерживая за подбородок. Совсем осмелев он потянул ленту, распуская её косу, перебирая и высвобождая стянутые волосы, касаясь девичьей шеи, плечей, невесомо проводя кончиками пальцев вниз к пояснице. Елена вздрогнула и снова напряглась. Благодаря рассказам и предостережениям Настьки она понимала, к чему мог клонить Басманов. Но он не дал ей ничего сказать, успокаивающе шепча ей куда-то в шею: — Ничего не бойся… Меня не бойся, — а затем осторожно поцеловал. Тут же ноги девицы подкосились, он подхватил её на руки и понёс в опочивальню. Уложил её на прохладную мягкую постель и потянулся к петлицам из серебристой тесьмы, расстегивая одну за одной, снимая с купеческой дочери один слой одеяний за другим. Лишь когда на ней осталась нательная сорочка, он спросил её: — Ты же позволишь мне, голубушка? Лена молчала. Раз она правда нужна ему, значит нужно позволить? Может, так и должно быть? Может быть так в самом деле будет правильнее, и тогда он точно на ней женится? А вдруг, если она откажет ему, он больше никогда к ней не придёт? Она не оттолкнула его. Он снял с себя мешающий кафтан и ремень; и с её молчаливого согласия задрал последнее сукно, что защищало её, и развёл в стороны девичьи ноги.       Лена очнулась от краткого сна, когда перина рядом с ней ещё не успела остыть. Стараясь не обращать внимание на неприятное ощущение внизу, она поднялась с постели и выглянула в горницу: стол стоял неубранным, лучина истлела лишь на половину, а на дворе стояла глубокая ночь и тишина. Басманова в избе не было. И тогда на неё резким потоком обрушилось чудовищное понимание совершенной ею ошибки. Ей вмиг сделалось ужасно больно, противно и обидно. Без сил она осела на пол и разрыдалась, обнимая колени. Больше всего она корила сейчас себя за слабость, что не смогла прогнать его, не смогла отказать, что снова поверила, хотя не раз убеждалась, что этого делать нельзя. «Не хочу больше ни видеть его, ни слышать о нём. Выйду за любого, кого папенька предложит, » — взяла себя в руки девица и стала прибирать в избе.       Минул месяц. По счастью купеческая дочь больше опричника не встречала. Лишь однажды, вернувшись с отцом поздно вечером после посещения домов бояр, купцов, да других уважаемых людей, от Александра она узнала, что Фёдор приходил после обеда, но стрелец прогнал его. И хотя она не говорила ему о той страшной ночи (как никому не говорила, и берегла это как самую страшную тайну, мечтая забыть), она была ему безмерно благодарна. Михаил с дочерью намеревались вскоре вернуться в Слободу, только вот не удалось им ещё сыскать для неё хорошего жениха, а вскоре должны были прибыть в Москву другие купцы и промысловики, поэтому решено было остаться.       Ещё через месяц Елена захворала. Она часто ходила без сил, либо вовсе не покидала почивальню, её тошнило. Михаил тут же послал помощника за Настькой, а когда ту привезли, наказал им пойти к знахарю. Ещё по пути к нему, Елена выложила всё Настьке как на духу, и та поделилась с ней очень страшными опасениями. А когда знахарка точно определила причину Лениного плохого самочувствия, ей сделалось совсем дурно. Она плакала так сильно, что чуть не лишилась чувств, знахарке пришлось отпаивать ее травяными отварами, чтобы уберечь её и плод, зародившийся у неё в чреве. Они вернулись совсем к ночи. Купец снова был не дома, а Александр, наоборот, ожидал их возвращения. Заметив, что на обеих нет лица, что сестрица и вовсе еле ноги по земле волочит, а лицо у неё красное и опухшее, он совсем занервничал. — В чём дело? — голос его тугой, как натянутая тетива. Настя аккуратно усадила сударыню на скамью, помогла ей утереть лицо и поспешила поставить в печь воду на отвар, который посоветовала знахарка. Она не знала, какими словами ответить на вопрос сударя. — Настя, отвечай, — стрелец начинал злиться. — Сударыня в положении, — она не мигая смотрела на стрельца, видя каждое изменение в его лице. — Кто?! — взревел Александр. Он ринулся к Елене и стал трясти её за плечи. — Неужели этот чёрт проклятый?! Из глаз девушки тут же брызнули слезы. Сашка ещё никогда так её не пугал. Она осознавала всю тяжесть случившегося с ней, но даже не могла представить, что он поведёт себя так. — Силой он тебя взял?! — его глаза сделались стеклянными от ярости, — Почему ты сразу не сказала? Силой?! Отвечай! Настя, перепугавшись, кинулась разнимать их. — Нет, Сашенька, нет, — задыхаясь от слёз пролепетала она. — Не смей паскуду эту прикрывать, сейчас же найду и убью его! — он метнулся к двери и стал поспешно натягивать сапоги. Лена из последних сил кинулась ему в ноги. Она что есть мочи стала хватать его за руки, мешая обуться, и умоляла его остановиться. Если бы он пошёл и сделал то страшное, что пообещал, его бы самого тоже убили, потому что Басманов — не последняя фамилия при дворе, а одна из первых. Потом под удар попал бы и их отец. Его бы если и не убили, то купечеством промышлять он бы точно больше не смог. — Его жизнь не стоит твоей, Саша! — Зато твоя честь стоит его смерти! — он всё ещё был на взводе и отказывался здраво размышлять. Александр ужаснулся, взглянув на сестру. Он никогда не видел столько боли и страха в её глазах. Казалось, будто она обезумела в тот миг. И его самого тоже охватил страх, какого он прежде никогда не знал, но отнюдь не за свою жизнь и не за положение отца. Ему стало страшно за Елену и за нежеланную, но невинную душу, посланную ей Богом. Ведь на всё его воля. Наконец он сел на пол и по-родному прижал сестру к себе. Они долго сидели у порога, он утешал её, Настя поила водой, ведь отвар так и не успела сварить. Только потом они под руки увели её в опочивальню, и она почти сразу забылась крепким сном.