Следствие ведёт Шастун

На Москву опускалась, оказавшаяся неожиданно холодной для середины июля, ночь. Город подозрительно замер в ожидании шторма, напоминания о котором сыпались со всех гаджетов, билбордов и экранов. Казалось, все вокруг ждало чего-то жуткого и неизбежного, и это чувство, витавшее в воздухе, было небезосновательным. Мужчина шёл по дорожке, наблюдая за тем, как на асфальте не романтично кружились в маленьком торнадо пыль и листья, начавшие слишком рано опадать в этом году. В конце улицы он заметил слегка шатающуюся фигуру. Она была достаточно крепкой, среднего роста и, конечно, некоем образом не могла принадлежать женщине — это был молодой парень с хорошо проработанными мышцами плеч и спины, с мощной шеей и узкими бёдрами. В юноше, несмотря на типичную комплекцию качка, была определённая притягивающая взгляд грация, хотя сейчас ее трудно было разглядеть за пьяными и кривыми движениями. Он был… восхитителен своим ароматом. Мужество, страсть, молодость — все это — спрятавшийся в тени деревьев мужчина ощущал невозможно четко. Внутри все напряглось, а ноздри затрепетали как у хищного зверя, впитывая чужой запах. Он, заколдованный ароматом своей новой жертвы, следовал за юношей в тени аллеи, гибко сливаясь с шелестящими кронами деревьев. Его всегда поражали вот такие уголки зелени в современных городах: зачем? Неужели они думают, что эта липовая аллея между двумя оживлёнными дорогами сможет хоть как-то сократить выброс углекислого газа? Хотя, на его месте было глупо придуриваться и задавать такие вопросы, ведь все чертовски очевидно: это лишь ради памятника в начале (конце?) аллеи. По дороге пронеслось запоздалое такси, и парень в задумчивости замер, провожая его взглядом. Мужчине в тени невольно подумалось: что происходит в голове у пьяных, почему они так резко могут «отключиться» от внешнего мира? Но было ли ему это действительно интересно? Вряд ли. Его уже давно мало что интересовало на этой земле. Тем временем, парень достал из кармана шорт телефон и начал набирать что-то на экране, но, безбожно долго провозившись над этим делом (буквально) с высунутым от напряжения языком, забил и принялся надиктовывать: — Алло, это я. Я хз, где я, скину геолокацию, вызови мне сюда такси. Люблю. Наблюдатель поморщился. Перспектива прибытия такси меняла его планы на ночь, приходилось ускориться, чтобы все успеть этим вечером и посмаковать момент. Тяжело вздохнув — не любит он действовать в спешке, от этого теряется вся прелесть ночной охоты — он вынырнул из-за деревьев, привалился спиной к одному из них и негромко окрикнул парня: — Молодой человек, закурить не найдётся? Оный обернулся и пьяно, тормознуто нашёл глазами спрятавшегося незваного собеседника. Расфокусированный взгляд голубых глаз впечатался в мужчину напротив, и парень принялся очень пристально разглядывать благородные черты бледного лица, нахмуренные брови и какие-то совершенно демонические, темно-карие, почти чёрные, глаза, притягивающие к себе, гипнотизирующие и заставляющие смотреть в них неотрывно. — Не курю, — отозвался он наконец. Мужчина прекрасно ощутил страх, исходивший от собеседника. Это чувство осело пряной приправой на языке, он непроизвольно оскалился и облизал сухие губы — вкусно. Парня — и такова его слабая, человеческая сущность — этот хищный жест пробрал до мурашек, он отшатнулся в сторону, кажется, боясь даже моргнуть. Но стоявший до этого в паре метров мужчина вдруг оказался совсем рядом, сорвав с губ жертвы совсем не мужественный, почти девичий, вскрик, и зашептал ему на ухо: — Зачем же так нагло врать? От Вас табаком за версту несёт. Страх разогнал кровь до такой степени, что сердце у жертвы заколотилось с оглушающей громкостью. Горькое чувство осело на лёгких хищника, разожгло огонь голода и заставило прикрыть от наслаждения дьявольские глаза. И если есть звук приятнее, чем этот, то мужчина попросил бы лично показать ему это восьмое чудо света. Ведь ничего гармоничнее, чем последние удары сердца ещё держащейся в сознании жертвы, быть и не может. Ничего слаще. Ничего вкуснее. Ничего правильнее. И нет ничего лучше, чем понимание: скоро этот звук затихнет навсегда и подарит ему немного чужой жизни, задерживающей его здесь ещё ненадолго. — Уйди, — быканул парень, и к его первичному страху прибавилась вызванная алкоголем в крови агрессия. Она на вкус как шипучка, разбилась на языке, защипала как дорогое шампанское. Мужчина улыбнулся и закусил нижнюю губу, показав идеально ровные белые зубы. И в этой улыбке — опасности больше, чем от возведённого прямо ко лбу дула пистолета. — Не уйду. Он говорил спокойно, в противовес бушевавшей в чужом мозгу гамме эмоций, зная, что из таких схваток можно выйти только победителем: ни один жалкий человек не сможет его одолеть, пересилить, ведь он создан убивать, и жертвы сами — даже не понимая — шли к нему. Наивно, как мотыльки на свет. — Слыш, ты че?! — парень толкнул «обидчика» в плечо и зашипел от боли: это тело в разы жёстче и сильнее его, пусть даже и натренированного, но все же человеческого. Он ухмыльнулся и схватил свою новую жертву за горло. Качок попытался перехватить руку, вцепился в пальцы, словно вросшие в его глотку, и хотел было пнуть ногами незнакомца, но все это — до ужаса бесполезно и бессмысленно. Тело ещё сопротивлялось, подгоняемое инстинктом самосохранения и естественным желанием жить, но воздуха в лёгких с каждой секундой становилось все меньше, и парень хрипло давился остатками кислорода, изо всех сил пытаясь ударить соперника, но ему оставалось лишь жалкое сипение: «Пусти, сука». Улица пуста. Были слышны только звуки неравной борьбы, подходящей к концу. Тело обмякло неожиданно быстро, и он припал с жадными касаниями к чужой шее, ощущая ещё свежие эмоции у себя внутри, питаясь ими и наполняя себя остатками чужой жизни. Адреналин, агрессия, ужас, отчаяние. Он испил это все до дна. На языке чувствовался праздник, который очень скоро должен был померкнуть.

***

Трупы парней, появляющиеся теперь взамен тел девушек, окончательно сбивают следствие с толку: очевидно, что убийца — это один и тот же человек, потому как почерк совершаемых преступлений идентичен. Но теперь вновь под вопросом половая принадлежность маньяка. Об этом они и спорят каждый раз на собраниях, не находя точек соприкосновения. Что же до Антона, то он-то в глубине души абсолютно уверен: убийца — мужчина, хотя бы потому что не всякая девушка-преступница физически сможет одолеть представителя сильного пола. Более того, следы насилия, появившиеся на телах убитых парней, только подтверждают причастность именно натренированного мужчины к совершенным убийствам. У Шастуна голова пухнет: каждый раз дело движется по одному и тому же избитому сценарию, каждый раз все застопоривается на попытках понять, с чем вступит в реакцию жидкость, выделяемая маньяком (наверное), и все дальнейшее расследование замирает. Кто он? Почему не отображается на видео? Почему девушки не сопротивлялись? Почему парни пытались дать отпор, но убийца вновь вышел сухим из воды? Почему химические реакции не берут его выделения? Почему у них нет ни одного свидетеля? Антон хмурится, бредя по коридору следственного комитета полностью погруженный в свои мысли. Парню впервые особенно важно и нужно понять, кто же совершает все эти ужасы и так ловко уходит от любых обстоятельств, способных его раскрыть. Все мысли бесконечно возвращаются к этому вопросу. Это даже смешно: молодой парень думает не о красивых девушках или парнях (а че?), а об убийце, и даже не в увлекательном сериале, а в реальной жизни. А это, несомненно, должно показать Шастуна как крайне добросовестного работника с кучей плюсов. Да-да, пусть Шеминов это оценит. А то, что Антон ещё и по мальчикам — это мелочи жизни… хотя, может и не мелочи — все зависит от размера члена его потенциального партнера, которого, к слову, до сих пор нет. Кхм, как-то он отвлёкся. Маньяк, да. «Чертов супермен. Небось, надевает очки, и его сразу перестаёт замечать следствие», — полуиронично думает Шаст, а потом замечает очкарика-Поза в коридоре и хмыкает: «Ну нет, у этого жена… дети…» Вообще, Антон только в одном уверен почти абсолютно: они имеют дело с какой-то ебанной чертовщиной, и как ее… На него налетает кто-то мелкий и невнимательный. — Шпрота?! От удара из рук девушки выпадает книга, которую они с Шастуном, словно представители мелодрамы или подростковой комедии, одновременно бросаются поднимать. Только вот… в отличие от вылизанной киношной картинки, в реальности у Антона немелодично, но очень звонко хрустят колени, а у Иры от резкого приседа скачет давление, начинает кружиться голова, и она неловко валится на Шаста. Они так и сидят на полу: Шастун, кряхтя, непроизвольно (герой, защитник!) обнимает Кузнецову, упавшую аккурат ему в руки и знатно ебнувшую по щетинистому подбородку своей макушкой. Романтично пиздец. Наконец, сознание проясняется, и они развязывают клубок из этого нелепого сплетения конечностей. Антон оглядывает Иру, пытающуюся пригладить пряди волос, и протягивает ей валяющуюся на полу книгу, в последний момент понимая, что это не какой-нибудь КОАП или УК*, а… — Ир, серьезно? «Сумерки»? В две тысячи двадцатом? — Мне в детстве недодали, — легко отзывается девушка, пожимая плечами. — Хто я, скажи голосна, Белла! — хихикает Шаст, вспоминая гулявшие и гуляющие по Интернетам мемы. — Ты упырь, — без обиняков подыгрывает ему Шпрота, а потом добавляет безбожной отсебятины: — не отображаешься на фото и видео, не спишь и невозможно силён. У тебя холодная бледная кожа… Девушка почти игриво касается тёплой ладони парня, который очень ловко для рохли поднимается с места и следом поднимает ее. Они с Ирой ещё пару мгновений похихикивают, потом встречаются взглядами, и смешки стихают. Между ними повисает неловкое молчание, двое молодых людей просто, неотрывно и крайне внимательно смотрят друг другу в глаза. Все это — вновь сплошной ромком, и Антон неловко отводит взгляд, выдавливая: — Я пойду, Сямсис ждёт. — Давай, — Ира рассеянно запускает пятерню в волосы, улыбается нервно и, склонив голову, тоже убегает прочь по коридору. Антон неспешно бредёт к их кабинету на втором этаже, неосознанно прокручивая в голове недавние слова Шпроты про вампиров. В голову закрадывается мысль, что слишком уж их убийца похож на какое-то мифическое существо, слишком уж… но парень машет головой, стопоря себя: нет уж, бред какой-то. Скорее, здесь история может быть вроде сюжета из «Скуби-Ду», и Шастун во всей этой ситуации претендует лишь на роль вечно напуганного, но крайне везучего Шегги. Вечером судьба сводит ребят вновь, когда все собираются в кабинете Сямсиса и Поза, чтобы отметить неожиданно подкравшийся с ножом в руке День следователя.* На памяти Антона это — первый случай, когда он отмечает свой (пока что) почти профессиональный праздник в коллективе настоящих профессионалов. Конечно, к концу рабочего дня все собираются, и начинается любимая некоторыми гражданами предкорпоративная суета: девчонки нарезают всякие колбасы и сыры (Утяшевой несколько раз сообщают, что у неё это должно получиться лучше всех — не зря же ежедневно трупы вскрывает), Ира суетится с легкими закусками, и в этот раз ей снова доверяют блядские шпроты, которые она по традиции проливает, но в этот раз уже не на себя, нет… на Матвиенко. Последний, воняющий рыбой, замирает, а потом слышит смех Кати Позовой: — Серёжа, после всего произошедшего ты теперь тоже Шпрот и обязан жениться на нашей Шпроте! Матвиенко нелепо отнекивается. Ира краснеет и смеется. Антону, как самому высокому в их отделе, доверяют расклеить и повесить гирлянды, отчего кабинет становится похож на затянувшийся праздник: выглядит так, словно они очухались, что надо бы отметить Новый год, но на дворе уже конец июля. В помещении все сосредоточенно и молчаливо готовят корпоратив своими руками, но резко оживляются, когда вваливается Позов с ящиками (внимание всем постам, ящиками!) спиртного. Сямсис (или Шпрот?) уже начинает доставать одноразовую посуду под чутким руководством девушек, когда в кабинет заглядывают — гроза всея мир — Добровольский и Шеминов. В эту же секунду веселье на мгновение затихает, все замирают: девочки — с ножами в руках, Позов — за пересчетом алкоголя, Матвиенко — за сбором из пластиковых стаканчиков пирамидки (в армянине пропал тамада или организатор свадеб), Антон — запутавшись в очередной гирлянде, которая, сука такая, больно жжет его своими лампочками. «Так тихо, что я слышу, как идёт на глубине вагон метро», — именно так Шаст описывает в голове сложившуюся ситуацию.* Никто не знает, что делать, как оправдываться перед руководством за сабантуй, но всю ситуацию спасает та, от которой Шастун вообще не мог этого ожидать. — Паша, — неожиданно подаёт голос Ляйсан, — праздник же, не кисни! Добровольский на мгновение замирает, внимательно оглядывая каждого, и Антон даже нервно сглатывает, потом о чем-то раздумывает бесконечное мгновение, а после неожиданно для всех улыбается тепло, так, что в уголках глаз собирается сеточка из морщин, и отвечает: — Ляйсан, только потому что завтра действительно праздник, я позволю нам все это безобразие, — и машет рукой, мол, «И та-а-ак сойдёт!» Как проходит день следователя у следователей? Пьяно. Шумно. С кучей чёрного юмора. Реально, Антону в какой-то момент кажется, что он пьёт как не в себя, потому что никак иначе объяснить тот факт, как его, мастера спорта по неуклюжести, выносит на середину импровизированного танцпола, не может. Однако парень бодро дёргается под музыку как придурок, и это заканчивается тем, что он задевает своей длинной конечностью очки Позова, которые буквально улетают с носа последнего и разбиваются. Так все в отделе узнают: Дима носит очки для имиджа. Добровольский обнимается с Ляйсан, что-то шепчет ей и смеется, потираясь носом о щечку девушки, и Шастун своим пьяным взглядом наконец замечает, что у обоих на пальцах надеты обручальные кольца. Сямсис танцует медляк со Шпротой, и теперь они оба пахнут проклятущими шпротами. Шеминов медленно потягивает какое-то намешанное пойло, а потом ловит Антона и совсем просто, без соблюдения субординации, приглашает покурить во внутреннем дворе. Шаст слишком пьян, чтобы думать о том, откуда Стас знает о его пагубной привычке. Но именно так он узнаёт, что у них есть сам внутренний двор. Там растут раскидистые, лапистые ели, через верхушки которых все равно видно непривычно-звёздное для Москвы небо, а это небо — черт возьми — впитывает в себя всего Антона, кутает в сиянии сотни далеких облаков пыли и газа и пляшет перед глазами яркими пьяными всполохами. Они с Шеминовым молчат, не находя сил и желания говорить, и это не всегда нужно в процессе курения: иногда в тишине гораздо больше смысла и правильности. К ним подваливает Шпрота, закуривая тонкую дамскую сигарету, — всех окутывает кофейный запах: девушка, оказывается, предпочитает что-то «интересное». Стас, кивнув головой, скрывается, и под козырьком остаются только двое молодых людей. Они обсуждают звезды, небо, немного — работу, а потом Ира неожиданно прижимается к Антону. Он неловко приобнимает ее за плечи, не зная, куда девать руки. Ситуация неоднозначная, Шастун напрягается: Кузнецова прекрасная, но у него ничего не екает рядом с ней, и сейчас он может ненароком разбить Шпроте ее рыбье сердце. — Будем дружить? — спрашивает она куда-то в бок Шаста. — Будем, — улыбается ей Антон, и становится намного спокойнее: причинять девушке боль не входит в его планы от слова «совсем», и, к счастью, делать этого не придётся. Расходятся пьяные коллеги в двенадцатом часу ночи, радуясь, что завтра банально не надо на работу, потому как похмелье доберётся утром до каждого. Шастун и сам предчувствует, как будет гудеть башка, а это явно не то, с чем было бы легко работать, поэтому — слава яйцам — завтра отоспится.

***

Удивительно высокий юноша, немного неуклюже пошатываясь, бредёт по улице, едва ли не с открытым ртом разглядывая открывающиеся ему с каждой секундой все новые виды Москвы. Он очень внимательно рассматривает улочки, слегка качаясь на волнах собственного опьянения, улыбается каким-то мыслями и даже останавливается сделать пару фотографий легендарного Дома-Яйца. Парень почти уверенно идёт в сторону метро: оно должно закрыться уже очень скоро, необходимо успеть, наверняка мальчишке ещё ехать на другой конец города. Но вряд ли он туда приедет. За ним, абсолютно не повторяя неуклюжих движений, тенью Питера Пена,* следует мужчина, который втягивает носом чужой запах: тело, вкусно пахнущее какой-то выпечкой, кровь, горящая молодостью, старящий парня запах табака и алкоголя и какой-то совершенно особенный, оседающий в лёгких, аромат жизни. Аромат юности, перед которой открыты все двери, перед которой весь мир кланяется, расступается толпа и становятся меньше горы. Аромат безбашенных поступков, пьянящих поцелуев, ночных прогулок, сигарет, купаний в море в шторм, песен под гитару и искорок костра, пляшущих в глазах. Запах настоящей жизни, запах ещё не сбывшихся (но обязательно сбудущихся) мечтаний, огромных планов на жизнь и широко распахнутых глаз, впитывающих каждый миг этой быстрой, но яркой жизни. Жизни, которую придётся оборвать. Потому что пить ее будет особенно вкусно, потому что именно она согреет его с особой силой, даст право ощутить себя не тем, чем он является на данный момент. Все его существо возбужденно напрягается, следуя по пятам, раздумывая, как выйти на контакт с этим высоким незнакомцем. Улица в столь поздний час пуста, нет даже случайных прохожих, отчего нападение, с грустью отмечает он, будет даже скучным, без особого труда. Неожиданно парень замирает, начинает шариться по карманам, громко похлопывая себя по великоватым для тощей фигуры джинсам, зависает в задумчивости посреди улицы и оборачивается вокруг своей оси, словно ища кого-то, а потом… замечает наблюдающую за ним тень, внимательно смотрит на неё (очевидно!) и, прокашлявшись, спрашивает: — Чувак, закурить не найдётся? Он застывает, ошарашенный. Смотрит на спокойное лицо, на внимательный взгляд зелёных глаз, на родинку на кончике носа и… ничего не может ответить. Его боялись, им восхищались. На него шли с огнём. Его били палками и протыкали штыками. В него стреляли. Его умоляли убить, укусить, загрызть, умоляли переспать, умоляли сделать такими же. Боялись, ненавидели, кричали от ужаса, возбуждались от голоса, наивно шли в его объятия. В нем видели монстра, в нем видели ангела. Он был демоном, он был богом. Он уже много лет не был ни для кого человеком. В воздухе — абсолютное спокойствие, уверенность, хватающая равнодушными пальцами за горло, душащая, обжигающая совсем новой, давно забытой, эмоцией. Забывшись, он выходит под свет фонаря и внимательно смотрит на это юное лицо, на котором расплывается искренняя, широкая улыбка, невероятно преображающая всего парня. Человек становится красивее, когда улыбается. Он прямо здесь, прямо сейчас, впервые за долгие годы, видит солнце. — Простите, ничем не могу помочь, — отзывается задушено, не имея возможности перестать смотреть на него. Жизнь, которая пляшет в чужих глазах, которая бьется пульсом под тонкой кожей, которая пропитывает каждый миллиметр улицы, рвётся из парня фонтаном. — Соррян, — просто пожимая плечами, — ты к метро? Пойдём вместе? — Нет, — тихо отзывается он, — я… живу здесь. — О, — губы складываются в удивлённый «нолик», — круто. Ну, пока. Парень улыбается ещё раз, машет рукой и разворачивается, продолжая свой путь к подземке. Он идёт за ним, заворожённый чем-то невообразимым, напряженный как перед прыжком, но не способный напасть. Эта жизнь так остро впивается ему под кожу, что становится сильнее желания оборвать ее. За этой жизнью, впервые за его всегда, хочется следить.