Гость моих снов

      Время, что я посвятила рисованию, проходило слишком быстро, словно кто-то активно переводил часы, пока я, высунув кончик языка, старательно выводила черты мужского лица. Я бы также продолжала не замечать ход времени, если бы не Сэм, который, освободившись после разговора с Гудманом, решил навестить меня.       Постучавшись и дождавшись ответа, он зашел ко мне и, перебросившись несколькими фразами, явно немного расстроенный, вновь оставил меня в одиночестве.       Почему-то именно сейчас… я не хотела, чтобы он был здесь.       И дело было совсем не в…       Точнее…       Причина была в моей усталости.       Да, определенно, именно в ней.       Ребра моих ладоней были перепачканы в серости грифеля, и спустя несколько часов с шершавой поверхности бумаги на меня смотрел слишком реалистично получившийся колкий взгляд голубых глаз. Я устало откинулась на мягкую спинку стула и осмотрела получившийся портрет со стороны: похожие на правду резкие черты лица, острые скулы и мужественный подбородок, розоватые припухлые губы…       Несмотря на отсутствие большого опыта в рисовании портретов (да и вообще в рисовании чего-либо), мне показалось, что вышло очень неплохо — по крайней мере, в его лице я видела именно Александра, а не случайного незнакомца. Особенно хорошо получился его взгляд, тяжелый, слегка надменный, словно он… даже с листа бумаги смеется надо мной.       Я покосилась на часы на своем запястье, что тихим перемещением стрелок по циферблату заполняли тишину этой комнаты, и, быстро встав, начала крутить головой во все стороны, пытаясь придумать, куда деть чертов рисунок.       Потому что уже почти полночь.       А я не могу позволить себе дать ему такой повод для еще большего подкрепления самомнения о себе — если Александр увидит собственный портрет, то все место в моем сне заполнит его раздувшееся до размеров вселенной эго.       Я не нахожу места лучше, чем спрятать альбом под подушкой — подростки часто прячут там что-то для них важное. Не самое надежное место, но, учитывая его неспособность воздействовать на что-либо в плане физическом и мое бодрствование этой ночью, мне отчего-то кажется, что лучше места мне не найти.       Прячу портрет гостя моего сна под подушкой — наверное, если постараться, то в этом действии можно найти скрытый смысл.       Я вновь смотрю на часы: осталось около пяти минут до его появления, и отчего-то я чувствую себя… неуютно, зная, что Александр легко сможет перемещаться по особняку, подслушивать и подглядывать, возможно, и за мной, в том числе… Интересно… он появляется там же, где я нахожусь в этот момент времени, или в каком-то определённом месте поместья?       Живот издает громкий звук — и я резко осознаю, что не ела с обеденного времени: сначала эта поездка с Сэмом, потом — пропущенный ужин из-за слишком большого желания нарисовать его, скорее, здесь и сейчас.       И потому я тихо покидаю комнату и, мягко ступая по деревянным ступеням, крадусь на кухню, успевая подумать, что, скорее всего, в следующий раз, когда я встречусь с Александром, он наверняка не упустит возможность и пошутит про мои ночные похождения к холодильнику. И даже мои попытки убедить его в том, что это — вынужденная мера после дня без еды, наверняка закончатся провалом и очередной порцией шуток.       Открыв дверцу холодильника, я вновь взглянула на часы.       Полночь.       — Если ты здесь, то привет, — прошептала я и обвела взглядом кухню, пытаясь найти хоть что-то необычное, выделяющееся, то, что могло бы подсказать мне, что он и правда рядом. — Чувствую себя сумасшедшей…

***

      Сытая и с горячей кружкой кофе в руках я вернулась в комнату и, устало выдохнув, обвела стены взглядом: возможно, где-то там Фредерик вновь что-то ищет в комнате тетушки или… даже где-то рядом с моей комнатой…       Я нервно покосилась на стены, которые всегда казались мне такими неприступными, а сейчас они — самый легкий способ проникнуть в мою комнату, потому что если на двери — замок, который я закрываю теперь каждый раз, оставаясь одна, то здесь… надо найти эту панель и закрыть ее чем-нибудь, потому что мне хватает того гостя, что приходит ко мне во сне. Еще одного, но уже физического, я не выдержу.       Кажется, прошло порядка часа, пока я, тщательно скользя ладонями по каждому сантиметру стен, пыталась найти хоть что-то, что могло бы привести механизм в действие: но все попытки провалились. И я дошла до того, что начала поднимать разнообразные фигурки, переставлять книги, расставленные по комнате, — вдруг, как в фильмах, надо лишь убрать предмет, и что-то произойдет.       Но ничего не произошло: только кофе остыл.       — Надеюсь, ты, Александр, сейчас не здесь, — произнесла я и издала недовольный стон.       Точно с ума схожу. Разговариваю то ли сама с собой, то ли с невидимым для меня призраком. Поздравляю, Агата, не в тюрьму, так в психушку отправишься, потому что времени только начало второго… А ты уже переделала столько ненормальных для обычного человека дел, что можно смело саму себя в рубашку завязывать и вызывать психотерапевта на дом.       Господи! Надо терпеть еще как минимум четыре часа — и даже в душ не сходить! Потому что будет, мягко говоря, неловко, если Александр неожиданно захочет навестить меня, а тут я, раздетая и в пене, буду напевать песню какой-нибудь Кэти Перри.       Так!       Хватит уже думать о нем, черт бы меня побрал!

***

      Глаза болят, и я едва сдерживаюсь, чтобы, наконец, не уснуть — последние полчаса даются мне особенно трудно, но я мужественно терплю, понимая, что, уснув, могу отвлечь Александра от наблюдения за чем-то важным. Хотя вряд ли в такое время кто-то, кроме меня, бодрствует в поместье.       Я отложила почти дочитанную до конца книгу в сторону и устало посмотрела в выбеленный потолок.       — Господи, Александр, скажи, что ты уже закончил, и я могу лечь спать, — уже молю я и раздраженно выдыхаю. Это же надо: он, даже, наверное, не присутствуя рядом, не дает мне уснуть… звучит ужасно — и я вновь смотрю на время на циферблате своих часов. Еще немного.

***

      Я вновь просыпаюсь к обеду: кажется, это уже становится дурной привычкой, которая явно требует исправления. Только на этот раз я все-таки спускаюсь вниз и впервые за несколько дней присоединяюсь к общей трапезе. На меня смотрят, как на приведение, но я лишь прошу Марту принести приборы, которые отчего-то отсутствуют на моем месте, и, ожидая ее возвращения, стараюсь незаметно рассмотреть запястья всех мужчин, присутствующих за столом: у всех, кроме Данте, на руках часы. Черт. Данте?..       — Прошу прощения, — негромко говорит подошедшая Марта, и я едва вздрагиваю от ее неожиданной ко мне близости, но не подаю вида и принимаюсь за обед.       Я слышу множество разговоров и чувствую на себе взгляды, стараюсь не злиться, когда до меня доносятся недовольные слова Чарльза о работе Гудмана, о Сэме, постоянно «крутящемся» у него под ногами, но молчу, не желая встревать в словесную перепалку. Желаю просто спокойно провести время, а не вновь повысить голос, как тогда, у пруда, но у дяди явно другие планы.       — Агата…       Я недовольно поднимаю голову от тарелки, при этом задевая серебряным прибором ее керамическую поверхность. Именно этот звук — звук моего недовольства.       — Что такое? — спрашиваю я и поджимаю губы, стараясь не добавить никакого ругательства в конце. Господи, Чарльз, мы столько лет не общались нормально — а тут ты вдруг решил вспомнить про наши родственные связи. Серьезно?       — Я видел, что ты сдружилась с помощником детектива… не знаешь, случайно, как обстоят дела с расследованием? — спрашивает он и внимательно смотрит на меня, и я чувствую, как еще несколько взглядов после его фразы направляются на меня. В том числе и взгляды Фредерика и Эрики, только, в отличие от всех других, они смотрят на меня с неприкрытой грустью.       — Я знаю столько же, сколько и вы, — старательно игнорируя первую часть его слов, отвечаю я и вновь принимаюсь за еду, — никто не станет рассказывать важные вещи одному из подозреваемых.       Тихий смешок Ларсена слишком громко звучит в повисшей тишине, но я упрямо не поднимаю взгляда от тарелки: рано смеетесь, мистер, возможно, после сегодняшней ночи вы навсегда покинете не только Бишоп-Мэнсон, но и Англию в принципе.       — Мисс Харрис…       К черту, буду продолжать питаться на кухне, тайком, без лишних глаз.       — Что такое, Марта?.. — тяжело выдохнув, спрашиваю я и поднимаю на нее взгляд: на лице горничной смесь удивление и страха, слишком картинные, словно притворные.       — Там… приехал какой-то мужчина и просит вас…       Какой-то… мужчина?..       Я, громко отодвигая стул, поспешно покидаю помещение, игнорирую слова и вопросы, посланные мне в спину, потому что в моих ушах — глухой стук сердца, заглушающий абсолютно любой звук.       Александр?..       Мои руки отчего-то дрожат, и я открываю входную дверь не с первого раза: ладони, покрытые мелкой сеткой пота, скользят по гладкой ручке, и лишь спустя несколько секунд я оказываюсь на каменной лестнице. Ветер развевает мои локоны, и мне приходится, зажмурившись, поспешно убрать их за уши, чтобы, наконец, увидеть…       — Что?..       Не он…       — А мне говорили про четкую старушку… — громко произнес незнакомец со слишком грубым для Англии акцентом и, прищурившись, добавил: — Хотя так даже лучше.       Мужчина, о котором говорила Марта, был на порядок выше меня, намного шире и массивней, весь его вид словно кричал мне: «Не приближайся! Он опасен!». Хитрый взгляд светлых глаз, колкая щетина и сигарета, нашедшая свое место за его ухом, — он чем-то напоминал мне русского гангстера, которых так часто показывают в американских боевиках.       — Прошу прощения, кто вы и что вам надо? — собрав всю свою уверенность в кулак, спросила я, но не сделала и шага вниз по лестнице — нас так и разделяло несколько метров, из-за чего мне приходилось напрягать голосовые связки. Но я не знала этого человека и не знала, какие мотивы он преследует, — потому справедливо опасалась и оставила для себя путь к отступлению.       — Вы Аннет?       Я услышала позади себя тихий скрип половиц — кто-то стоял там, за приоткрытой дверью, вслушивался в наш разговор — это был Сэм, точно он, я не видела его, но отчего-то была уверена в этом. И от его присутствия рядом я почувствовала себя немного уверенней.       — Нет, меня зовут Агата Харрис, и теперь за нее здесь я, но я не собираюсь разговаривать с вами, пока вы проявляете свое невежество, — стараясь скрыть дрожь в голосе, произнесла я и, заметив удивление на лице мужчины, пояснила: — Вы явились в мой дом, не представились, а теперь игнорируете мои вопросы и задаете свои. В конце концов, перед вами девушка.       Он неожиданно добродушно усмехнулся и, легко кивнув головой, посмотрел на меня как-то иначе, по-доброму, я даже смутилась от неожиданно перемены в его настроении.       — Прошу прощения. Я отвык разговаривать с такими очаровательными леди, — даже его голос, кажется, стал немного мягче. — Меня зовут Егор, я… помогаю в выполнении финансовых обязательств некоторых… вкладчиков.       Коллектор?..       — Дело в том, что мистер Чарльз Харрис имеет перед нами некоторые обязательства, которые обычно закрывались в течение пары недель Аннет Сильвер-Харрис, но вот прошло уже больше месяца, но ни денег, ни самого мистера Харриса наше казино так и не увидело, — объяснил он, а я вновь напряглась от всей этой информации, на меня свалившейся.       — Я передам все, и в ближайшее время проблема будет решена… Вы… не могли бы оставить мне вашу визитку, на всякий случай, и название казино…       Еще немного пообщавшись, Егор оставил мне визитку и покинул поместье на идеально-черном тонированном джипе, что под громкий рев двигателя поднял после себя клубы песка. И только когда автомобиль скрылся за воротами, я нервно выдохнула и поблагодарила себя за такую выдержку: Аннет бы гордилась проявленной мною стойкостью.       — Ты молодец, — выйдя ко мне и словно прочитав мои мысли, произнес Сэм. — Держалась так, словно каждый день общаешься с коллекторами…       Я горько ухмыльнулась: нет, Сэм, спасибо, откажусь. И вытерла влажные ладони о подол юбки, стараясь этим движением не только убрать прохладную влагу с кожи, но и собраться с мыслями, появившимися в моей голове во время нашего с Егором разговора. Чарльз. Долг. Наследство Аннет…       — Кажется, нам пора сообщить обо всем этом Гудману.       Я недоверчиво взглянула на Макото: ко мне голубоглазые придурки во снах приходят, а он что — мысли читает?

***

      Гудман с интересом покрутил в руках шершавую и плотную визитку, что отдал мне Егор, и, наконец, поднял на меня взгляд карих глаз, заинтересованно скользнувших по моему обеспокоенному лицу.       — Вы молодец, мисс Харрис, — довольно, словно кот, потянул он и посмотрел на Сэма, стоящего немного поодаль от меня. — Пригласи мистера Чарльза, мне надо задать ему пару вопросов…       — Я могу остаться? — неожиданно даже для себя спросила я. — Все же я помогла, да и… как единственная наследница, я хочу знать, достаточно ли веской была причина его посещений казино — судя по тому, что счета всегда оплачивала Аннет, Чарльз не имеет средств для погашения своего долга…       Детектив вновь посмотрел на меня, долго, с интересом, словно анализируя каждую мою эмоцию и выискивая в моих словах какой-то подвох, но, в конце концов, лишь сухо кивнул и приглашающим жестом указал мне на софу рядом.       — Только без лишних вопросов.       — Поняла, — сев, ответила ему я и, вспомнив про результаты своего наблюдения за столом, добавила: — Сегодня часы были у всех, кроме Данте…       Как только я замолчала, в кабинет в сопровождении Сэма зашел Чарльз: он удивленно посмотрел на меня, видимо, совсем не ожидая встретиться здесь в такой «компании», но быстро убрал со своего лица все эмоции и, скрестив перед собой пальцы рук, поприветствовал детектива.       — Мистер Харрис, почему вы не рассказали следствию о ваших долгах перед казино «Счастливый утенок»? — легко постукивая пальцами по лакированной поверхности стола, спросил Гудман. Я почувствовала в его взгляде, направленном на Чарльза, стержень, непоколебимость, желание докопаться до правды, и легко улыбнулась, понимая, что до этого, вероятно, ошибалась в своих мыслях по поводу этого детектива.       — Потому что это дело семьи Харрис… — попытался возразить дядя, но был перебит:       — А еще это важная информация, которая может расцениваться следствием как мотив, — непоколебимо сказал Гудман и, словно не замечая расширенные от страха глаза Чарльза, продолжил: — Нам известно, что Аннет Сильвер-Харрис неизменно покрывала все ваши долги, но… потом что-то пошло не так — и она отказалась от этого, тем самым, подвергая вас риску встречи с коллекторами, один из которых прибыл сегодня…       — Это не…       — Мистер Харрис, вы убили Аннет на фоне того, что она не захотела…       — Нет! Господи! Все было не так! — нервно закричал он и неожиданно растерянно обернулся на меня, словно ища в моем взгляде, сосредоточенном на каждой эмоции на его лице, поддержку, словно ожидая, что я защищу его, помогу… словно… словно ему и правда было больно от слов, произнесенных Гудманом. Но я лишь отвернулась от него: не верю, совсем не верю.       — Пока вы молчите, вы лишь сильнее заставляете меня сомневаться в вашей непричастности…       — Я… я все расскажу… — Чарльз, собираясь с мыслями, взъерошил волосы одним поспешным движением руки. — Аннет… у нее есть сын, который не знает о ней, он… крупье в казино и… Аннет, Господи, Аннет просила меня присмотреть за ним, но так… чтобы он ничего не понял…       Сын?..       — Удача — это не мое, вы правы, стал бы я играть так часто, зная, что буду каждый раз проигрывать?.. — он неотрывно смотрел себе под ноги, не поднимая взгляда и на секунду. — Я… не знаю, зачем ей надо было, возможно… она хотела воссоединиться с ним или…       «Другой кровный наследник может оспорить завещание».       — Это все хорошо, — явно не впечатленный сбивчивым бормотанием Чарльза спокойно произнес Гудман, — но раз так, то почему Аннет перестала оплачивать ваши долги?       Но дядя лишь растерянно покачал головой из стороны в сторону.       — Я… не знаю…

***

      Я, мертвой хваткой вцепившись в деревянные перила, медленно, немного пошатываясь, поднималась на второй этаж: в комнату, мне нужно в комнату, чтобы осмыслить все то, что рассказал Чарльз. Никому неизвестный сын Аннет, рожденный от садовника… когда она еще была замужем за другим… Это все звучало так абсурдно и больно.       Абсурдно от того, что я всегда считала Аннет — примером для подражания, такая сдержанная, гордая и непоколебимая, с высокими моральными принципами, которые она также пыталась воспитать и во мне, своей племяннице. А больно… больно потому, что, оказывается, она никогда не была передо мной также открыта, как я… не доверила мне свою тайну, скрыла все это…       — Агата?       Я механически развернулась, услышав свое имя, и встретилась взглядом с Эрикой, растерянной, обеспокоенно смотрящей на меня.       — Что случилось?..       — Оставьте меня в покое… — тихо прошептала я и, не желая продолжать разговора, поспешила в комнату.

***

      Я нашла, чем отвлечь себя от горы мыслей, парализовавших мое тело: и вот уже несколько часов, заглушив любые звуки из вне наушниками, я рисовала, вновь выводила локоны его прически, скрупулезно оставляла на бумаге густые росчерки его ресниц. Стирала и рисовала заново, стараясь довести до… того реального Александра, что приходил ко мне в далеко не реальных снах.       И только сейчас, вглядываясь в его портрет, я поняла, что… хотела бы увидеться с ним, прямо сейчас, рассказать ему обо всем этом, услышать несколько глупых шуток, его наверняка неловкие подбадривания, увидеть его улыбку. Он… всегда кажется таким простым, спокойным и словно ничем не обремененным, да и, ко всему прочему, внимательно слушает каждое мое слово. И если лишь вчера я злилась на него из-за этого, то сейчас бы отдала все, что угодно, лишь бы вновь заполучить этого тихого слушателя.       Потому что, даже если я скажу ему лишнего, возможно, мы никогда не встретимся.       Я судорожно выдохнула и передернула плечами, стараясь скинуть с себя ту дрожь, что поселилась на моем теле от одного лишь осознания: мы действительно можем никогда не встретиться. Вся эта магия… может просто исчезнуть в какой-то неподходящий момент: когда я еще не буду знать, кто такой Александр на самом деле. И он не сможет найти со мной встречи, просто потому что не может сбежать.       — Откуда ты не можешь сбежать? — тихо прошептала я в пустоту, теперь уж точно сама с собой — стрелки часов едва перешли за шесть часов. — Почему все так сложно…       Надо отдать портрет Сэму — вдруг все получится (как же я на это надеюсь).

***

      Родиться в двадцать первом веке — лучшее, что могло со мной случиться, потому что этот рисунок, несмотря на мои опасения, остался со мной — и спасибо за это факсу, расположенному в кабинете Аннет, потому что благодаря ему я смогла оставить его портрет у себя. И поймала на себе отрешенный взгляд Сэма, услышала его неловкую похвалу, хоть и явно сказанную от сердца, но не заметить его грустную усмешку на самых кончиках губ я не могла.       Ничего удивительно, Агата…       Он тут, реальный, осязаемый и теплый, помогает тебе.       А ты рисуешь портреты того, кого никогда не видела в своей жизни.

***

      Я ложусь намного раньше полуночи и еще какое-то время ворочаюсь, пытаясь отыскать удобную позу для сна: но то мне жарко, то холодно, то подушка лежит не так или же одеяло слишком неудобно собралось под спиной. Я едва не хныкаю от всей этой несправедливости, боясь не уснуть этой ночью.       Слишком долго балансирую на этой тонкой грани, когда мой мозг еще обдумывает переживания, нахлынувшие на меня сегодня, но при этом подсознание уже рисует какие-то сны, сменяющимися кадрами воспроизводит отрывки воспоминаний этого дня.       Но в росчерках ярких красок и звуках отдалённо знакомых голосов я безошибочно нахожу его тихий баритон: Александр опять смеется надо мной. Так и знала.       — А я думал, мы вновь встретимся на кухне… — его голос звучит неожиданно приятно для моих ушей, и я улыбаюсь, вспоминая прошлую ночь, то самое «привет», сказанное мною, как тогда казалось, в пустующем помещении, но все-таки я была там не одна: он слышал меня и, судя по его мягкому взгляду, запомнил.       Я оглянулась по сторонам: мы находились в моей комнате, поглощенной полумраком, развеивала который лишь небольшая лампочка на моем столе, и это выглядело просто ужасно: расправленная кровать, беспорядок на полу, разбросанные везде вещи — кажется, когда я засыпала, такого не было. Либо же я не задумывалась об этом, пока находилась здесь в одиночестве. Шутка Александра по поводу того, что я грязнуля, через три, два...       — Мы в твоей комнате или в стойле?       Предсказуемо.       — А ты уже, я смотрю, перестал метать взглядом молнии и замораживать предметы холодом своих фраз, да? — съехидничала я и, улыбнувшись, по привычке села на кровать: и правда ведь села, только… не почувствовала под собой ничего, словно зависла в воздухе.       Александр отмахнулся от моих слов нервным жестом кисти и, скрестив руки у себя на груди, едва склонил голову в бок.       — Фредерик не пользовался проходами ночью, зато просто ходил по особняку и рассматривал всякий антиквариат, иногда фотографировал, проверял что-то — в общем, вел себя ужасно подозрительно, но не настолько, чтобы обвинять его в чем-то…       — Что он ищет?.. — удивилась я. — Это не антиквариат даже, а просто реплики, хорошие подделки, Аннет мне не раз об этом говорила.       — То есть твоя тетя украшала такой огромный и роскошный дом подделками, серьезно?       Я лишь кивнула на его слова, не понимая удивления, так ярко отразившегося на его лице: вряд ли бы Аннет врала, в конце концов, глупо иметь в доме оригиналы, но убеждать всех — даже своих родственников — в их неоригинальности. Какой смысл занижать их цену?       — Понятно… Все это время я думал, что с тобой что-то не так, а теперь понимаю, что у вас, видимо, вся семейка Харрис такая… немного с придурью…       — Извини?.. — удивилась я. Его слова, мягко говоря, раздражали, и я поняла, что ошиблась: он все также злился на меня, хотя уже и заметно остыл с прошлой нашей встречи.       — Ты знала, что твои кузены вьют себе семейное гнездышко?..       Что?..       Элиза и Данте делают что?..       — Я даже смутился, увидев их, полуголых, друг на друге… они хоть и не мои родственники, но было неудобно…       — Ты подглядывал?! — удивленно спросила я и вспомнила, как мучилась, не зная, чем себя занять, как хотела спать той ночью, и раздраженно напрягла скулы, понимая, что вот она — цена моего сна — узнать грязные секреты моих родственников, которые наверняка никак не касаются смерти Аннет!       — Я бы сказал, что все было в рамках приличного, но не хочу тебе врать, — засмеялся он, совсем не смущенный, а я, кажется, даже покраснела, осознав смысл сказанных им слов. — Брось, Агата, любовь — прекрасное чувство, неподвластное людям, ты не можешь осуждать их за то, что их личная жизнь складывается куда лучше твоей.       Я вспыхнула, словно спичка.       — Не будь таким уверенным в своих словах, Александр, — зло процедила я и отвернулась от его пронзительного взгляда, а мои пальцы сами сжались в кулачки от вмиг переполнивших меня эмоций. — Ты не можешь знать, что творится с моей личной жизнью, ты даже не можешь знать, одна ли я сейчас в своей постели…       Зачем я...       — Хм… интересно… — не переставая смотреть на меня, задумчиво потянул он и, тихо хмыкнув, добавил: — А я думал, что ты воспитанная девочка, Агата, а ты врешь мне, причем так плохо, отведя взгляд...       — Я не смотрю на тебя потому, что в твоих глазах укор! Словно я уже не взрослая девушка, которая может сама распоряжаться своей жизнью, а все еще школьница, которую отчитывает тетя Аннет за что-то постыдное! — повысив голос, произнесла я.       — Ну, вообще-то да…       — Чего?!       Запоздалое предупреждение: Агата и слишком много стресса за сутки равно бомба. Слишком легко взрывающаяся бомба, даже спичек не надо, хватит одной неверной фразы.       — Ты меня сейчас упрекаешь? Серьезно, Александр?! Человек, что не открывается мне, как бы я ни старалась; человек, знающий, черт возьми, о происхождении моего шрама на локте; человек, о котором я, тем не менее, знаю лишь имя и возраст, отрывки каких-то воспоминаний, ни к чему не привязанных. Возможно, даже придуманных на ходу, — вновь громко произношу я и не свожу взгляда с Александра, неожиданно притихшего, смотрящего куда угодно, но не в мои глаза. — И ты имеешь совесть упрекать меня?! Ты можешь мне врать с самой нашей первой минуты знакомства: у меня нет полной уверенности даже в твоем имени!       Он тихо хмыкнул, отчего я замолкла на несколько секунд, старательно переводя дыхание, но, немного успокоившись, вновь продолжила выливать на него все то, что не давало мне покоя столько времени:       — Я не знаю тебя, Александр, совсем не знаю… Мои знания о тебе столь ничтожны, словно мы незнакомцы из Англии, которым пришлось плыть на судне через океан*, но… при всем при этом я не понимаю сама себя: отчего-то я доверяю тебе, рассказываю больше, чем кому-либо, а ты…       Я не знаю…       — Я не могу… — неожиданно тихо произнес он, и его голос звучит так непривычно, словно он все-таки неожиданно понял, что виноват передо мной. Или… понимал все это время, но искусно скрывал за своей маской безразличия, а сейчас, увидев меня, такую злую и неконтролирующую собственный язык, окончательно во всем убедился.       — Одно и то же: ты повторяешь одно и то же из раза в раз, даже не смотришь на меня в этот момент… Нас ведь… никто здесь не услышит, и я… никому… — я судорожно выдыхаю, пытаясь прийти в себя, вернуться к той Агате, спокойной и уравновешенной, думающей дважды перед тем, как сказать, но мои попытки тщетны. — И я вроде все понимаю, но не могу так: жить в незнании…       — Тут дело не в том, что кто-то может услышать. — Александр, сев рядом со мной и опустив голову, зарылся пальцами в волосы, словно борясь с мыслями, не дающими ему открыть тайну о себе. — Не подумай, я… не убийца, не маньяк, да и… наверное, больше хороший человек, чем плохой, Агата. Просто… люди начинают относиться ко мне иначе, когда узнают, кем я являюсь… а я… — Он, подняв голову, взглянул мне в глаза и, едва улыбнувшись кончиками губ, добавил: — А я хочу, чтобы ты видела во мне просто «Александра», а не то… что дало мне удачное стечение обстоятельств.