Гость моих снов

      — Привет юным детективам…       Ну да, ну да, как же я удивлена!       Он опять улыбается, чертяка, по-кошачьи широко, обнажая белоснежный ряд зубов, а в уголках его глаз собираются мелкие морщинки от неподдельных эмоций. И мне так хочется быть такой же: расслабленной, спокойной и не отягощённой всей той информацией, что так активно сваливается на меня на протяжении последних нескольких дней.       Потому что Александр выглядит как человек, у которого все слишком хорошо в этой жизни.       Или хочет казаться таковым.       Не знаю, правда, но если второе — то у него, определенно, талант к игре на публику.       И я жалею, что не могу залезть в его голову, потому что, как по щелчку пальцев, у меня вновь возникает ворох очередных вопросов, ответы на которые я не получу в ближайшее время, — что спрятано за этой обольстительной улыбкой? И как сильно менялось мнение людей, к нему приближенных, когда они узнавали детали его жизни, что теперь он так сильно не желает раскрыться передо мной? Насколько глубоко в нем засела эта боль, связанная с лицемерием, что теперь, даже несмотря на явную печаль в его голосе, Александр все равно стойко молчит о себе?       И ведь… он скрывает это все от меня не потому, что просто хочет узнать, как отнесся бы к нему совершенно посторонний человек, не знающий о его жизни реальной, верно?..       Ведь так?..       — И тебе привет, таинственный гость моего сна… таинственный гость из Швеции, — поспешно отгоняя все мысли в сторону, улыбаюсь я.       И мы опять у беседки, окруженной журчащей прозрачной водой, блестящей в свете полной луны. И темнота вокруг нас такая плотная, немного пугающая, но небольшие лампочки в китайском стиле под крышей играют на наших силуэтах приглушенными желтыми оттенками. И мне уютно. То ли от картинки, подобранной моим подсознанием, то ли от голубых глаз, слишком ярких при таком освещении, взгляд которых направлен на мою широкую улыбку.       Или?..       Я едва отворачиваюсь, пытаюсь всмотреться в тихо шуршащую листву высоких деревьев, нас окружающих.       — Ты когда-нибудь видел светлячков? — тихо спрашиваю я и перевожу взгляд на Александра. Он сидит рядом на скамье, что идет по внутреннему периметру беседки, расслабленно откинувшись на подушки, мягкость которых наверняка не чувствует, и, на секунду задумавшись, отрицательно качает головой.       — Не думаю, — отвечает и, едва прищурившись, добавляет: — Но ты можешь попытаться привнести в эту ночь романтики…       Я тихо хмыкаю и недовольно легко ударяю его по плечу: опять ничего. Моя рука не чувствует твердости его тела под собой, только легкую прохладу, словно я просто рассекла воздух этим движением. Что за черт?       Александр, видимо, заметив изменение на моем лице, удивленно поднял брови.       — Ты еще тогда не поняла, Агата?..       В любой другой момент я, задрав подбородок и скрестив руки на груди, гордо бы ответила, мол: «Еще как поняла, я же не дурочка», — но не сейчас. Сейчас же я лишь нахмурилась и отрицательно покачала головой — еще несколько раз признаюсь в том, что чего-то недопоняла, и, я уверена, в следующий раз сидеть мы будем не в беседке, а в эго Александра, которое поглотит поместье.       — Мда…       Вот же!..       — Хоть избей меня — я ничего не почувствую от твоих прикосновений…       Но…       — Мы же сейчас… просто как сгусток мыслей — что-то до чего нельзя дотронуться, почувствовать тактильно. Наши тела спят, а здесь, — он обводит взглядом темноту деревьев, — лишь наши… души?..       Александр заходится тихим смехом, а я ничего понять не могу: слишком реально в тот раз я почувствовала, как натолкнулась на его тело спиной, тот легкий толчок в плечо и объятья, нерешительные, на которые я, сама того не осознавая, ответила.       Возможно, потому, что знала, что он, тогда еще странный незнакомец, точно не фальшив в своей поддержке: он не мог быть виновен в смерти Аннет. Когда все остальные — моя семья — были не только в списке подозреваемых Гудмана, но и в моем личном — в списке людей, к которым я так резко прониклась холодом недоверия.       Впрочем, сейчас это — неважно, и я пытаюсь найти в воспоминаниях тот самый день, когда все это произошло: мне стало плохо перед допросом, и я сползла на пол прямо по двери своей комнаты, потом — потеряв сознание, я встретилась с Александром и… очнулась, когда Сэм приводил меня в чувство.       Черт возьми.       Видимо, пока он открывал дверь, я, до этого сидящая, просто упала на пол; толчок в плечо — не толчок вовсе, просто рука Сэма, теребящая меня за плечо в попытке растрясти, чтобы я очнулась; объятья… их я тоже не чувствовала. Все те ощущения были вызваны не Александром: это Макото, вероятно, пытался посадить меня, при этом держа мое податливое тело двумя руками.       Так вот почему потом я не чувствовала никаких касаний во сне — даже сейчас, сидя на деревянной скамье, я не чувствую под собой ее жесткости.       Это же надо быть… такой… даже слов нет!       — Ты решила, что раз я в прошлый раз сказал про твое милое личико во время раздумий, лучший вариант соблазнить меня — постоянно изображать мозговую активность? — с улыбкой на губах спросил Александр и тихо хмыкнул, когда я показала ему язык. — Поверь мне, Агата, если бы я знал, что… мы можем прикасаться и чувствовать друг друга, то…       Он резко замолк, а я едва не сгорела от произнесенных им слов, от его взгляда, такого загадочного, что быстро скользнул по моему лицу, а потом потерялся в деревянном полу беседки. От того, как он, видимо, не контролируя своего тела, закусил нижнюю губу.       — То что?..       Мне нравится это.       Нравится двусмысленность в его фразах, на которую я могу ответить ему под стать, нравится, как он замолкает, а я ощущаю покалывание в кончиках пальцах от желания услышать те слова, что он от меня скрыл. Нравится, как он вновь начинает улыбаться не так, как обычно, а его взгляд становится более сосредоточенным, и теперь Александр смотрит на меня немного удивленно, но в то же время — с неприкрытым интересом.       — Знаешь, — его рука тянется к моей скуле, и я могу лишь представить ощущения, которые были бы вызваны мужскими пальцами, — я бы очертил контур твоего лица от подбородка и выше, к твоим наверняка мягким волосам, которые я бы с радостью накрутил на свой кулак и потянул вниз, открывая твою шею…       Я судорожно выдохнула и осознала, что мое тело, совсем не считаясь с моей волей, сделало ровно то, о чем говорил Александр: мой подбородок был поднят сильнее обычного, словно и правда кто-то потянул мои волосы вниз. И он так близко, что я различаю в радужке его глаз не только голубые оттенки, но и темно-синие, поселившиеся по ее периметру тонкой размытой полоской.       — Оставил бы на твоей коже несколько бордовых следов, совсем наплевав на то, как ты будешь маскировать их на следующий день… спустился к твоим ключицам… — в его голосе появляется несвойственный хрип, и я борюсь с желанием прикрыть глаза от его слов, что так ласкают мой слух. — Несильно, если бы ты позволила, сжал твою шею, лишая тебя дыхания на несколько секунд…       А я уже и так лишена — сама того не заметив, не дышу совершенно.       — Нравится мне в тебе что-то, Агата: сам понять не могу, что и почему, но эта твоя слабость, которую ты так отвержено пытаешься спрятать за маской стойкости… — его пальцы, я знаю, дотрагиваются до моей нижней губы, но ощущений, их нет, лишь мое воображение пытается представить его наверняка медленные движения. — А еще я отчего-то очень сильно бешусь, когда этот помощник детектива каждый раз так и норовит к тебе прикоснуться…       «Отчего-то».       Я тихо хмыкнула и улыбнулась: и это мне тоже нравится.       — Опять ревнуешь, Александр? — немного повысив голос, ехидно спросила я. Но в ответ получила лишь дежурное закатывание глаз — кажется, чаще этого он лишь шутит.       — Это не ревность… — отстранившись от меня, недовольно отмахнулся он и добавил: — И называй меня Алекс… мы ведь достаточно близки для этого?       Если бы во сне можно было краснеть, то мое лицо превратилось бы в один большой и переспелый томат. То есть, чтобы называть тебя Алексом, мне надо было узнать, что ты сделал бы…       О Господи!       Я тихо выдохнула, стараясь прогнать прочь все мысли, — подумаю обо всем, что произошло за эти несколько минут, завтра. Потому что делать это сейчас, под выжидающим взглядом голубых глаз, — себе дороже.       — Кстати, не представляешь, что я узнала про Чарльза…

***

      Я просыпаюсь около одиннадцати часов — непривычно рано для моего организма, который уже так привык к подъемам после обеда в нагретой солнцем комнате. Настолько непривычно, что я провожу порядка двадцати минут в кровати, просто рассматривая выбеленный потолок.       У меня нет желания ни вставать, ни идти куда-то.       Даже думать не хочется.       Но, в конце концов, я преодолеваю свою усталость, что накатила прямо с момента пробуждения, и нехотя плетусь в душ, надеясь, что холодная вода хотя бы немного вернет меня к нормальной жизни.       Спойлер: к нормальной жизни меня уже ничего не вернет.       Потому что теперь она для меня эфемерна: убийство тетушки, тайны семьи Харрис, которых с каждым днем становится все больше и больше, Александр, появляющийся у меня во снах…       И самое смешное, что именно магические появления Алекса уложились в моей голове намного легче, чем новость о том же Дилане: хотя, извините, мне не пять, чтобы не понимать, откуда может взяться ребенок.       Не пять!       Я уже давно переросла тот возраст, когда дети верят в магию и Санта Клауса, но отчего-то ни разу не задумывалась о том, что появление постороннего человека в моих снах и факт того, что он может разгуливать по поместью во время моего бодрствования, — совсем не будничный фактор.       Но что это тогда?       Проклятье? Шизофрения?       Если такое будет продолжаться и дальше, то мне придется со всей серьезностью подойти к вопросу о том, к кому обратиться сначала: к гадалке или психологу?       Опять слишком много мыслей, Агата, а ты еще даже не позавтракала.       И я, собравшись, спускаюсь вниз. Всем сердцем и душой надеюсь застать пустынную гостиную, но — Господи! — вижу Эрику, что внимательно, едва привстав на носочки, рассматривает одну из картин на стене и, видимо, услышав мои шаги, поспешно оборачивается, словно ничего и не было. Но, заметив меня, тепло улыбается, и я не могу сдержать ответной улыбки.       — Доброе утро, Агата. Опять проспала завтрак?..       Я отвечаю взаимностью на ее пожелание и киваю в ответ.       — Не откажешься от моей компании? — возвращая свой взгляд на картину, тихо интересуется Эрика и, вновь привстав на носочки, едва щурит глаза, всматриваясь в аккуратные росчерки масла. — Я бы выпила чаю.       Отказать ей — выше моих сил, и, пока я готовлю себе завтрак, Эрика настаивает небольшой глиняный чайничек с зеленым чаем, найденным где-то в глубине шкафов. Запах кофе и поджаренных тостов заполняет кухню, и мы под тихий смех и разговоры располагаемся за широким столом в гостиной.       — Эта картина — тоже… оригинал? — указывая мизинцем на высоко повешенный женский портрет, спрашиваю я, и Эрика едва пожимает плечами.       — Трудно сказать так сразу, — замечает она, — но это точно «Портрет Анны Собридж» Фрэнсиса Кота. Сколько бы лет человек ни посвящал искусству — невозможно вот так просто сказать, репродукция перед тобой или утерянный некогда оригинал.       — А вы…       — Я искусствовед, — не дожидаясь момента, пока я подберу правильное слово, пояснила Эрика. — Не просто так сюда отправили именно меня с Фредериком: у него когда-то были… — она едва нахмурилась, — хорошие отношения с Аннет, так что он был вхож в дом, а у меня — много знаний, которые здесь пригодились.       — Наверное, это очень интересно?.. — удивленно спросила я и отметила, что, вероятно, нет в этом мире профессии, которая бы лучше подошла этой миловидной женщине: представить Эрику в окружении множества предметов искусства — совсем не сложно.       — Очень. Сколько помню себя, я всегда любила картины, но очень долго была простым наблюдателем, только позже, проработав несколько лет в месте, которое буквально было усыпано предметами искусства, поняла, что это все — мое, — улыбнувшись, произнесла Эрика и, задумчиво взглянув на несколько картин вокруг, сделала несколько глотков ароматного чая. — А когда начала изучать это все в колледже, так и вовсе пожалела, что не начала учебу раньше — передо мной открылось столько нового, интересного…       — Здорово, вы через столько лет смогли пронести свою любовь к искусству и…       — О, Агата!..       Сэм, точно черт из табакерки, возник в гостиной так неожиданно, что я замерла на середине фразы и даже немного испугалась его голоса, меня окликнувшего.       — Миссис Ларсен, — он кивнул в знак приветствия. — Я вас прервал?..       — Нет, Сэмюэль, все в порядке, — ласково ответила Эрика и указала на небольшой чайничек. — Присаживайтесь, могу предложить вам чай, если хотите.       — Не стоит, — ответил ей Сэм, но все же сел за стол по левую руку от меня и как-то печально взглянул мне в глаза. — Агата… я тут подумал… может, все же разберемся с казино завтра?       Я удивленно приподняла брови, не понимая, с чего он вдруг изменил свои планы: все же вчера мы были настроены вполне решительно и, если бы не охранник, выяснили бы все по поводу долга моего горячо любого дядюшки. Даже вечером, после ужина, вновь согласовали нашу поездку с Гудманом, а теперь… неужели что-то случилось?       Словно прочитав вопрос в моих глазах, Макото отрицательно покачал головой.       — Просто… еще утром, лежа в кровати, я вспомнил себя, когда только начинал работать в этой сфере… как было сложно в первое время принимать, что в этом мире все еще более ужасно, чем может показаться на первый взгляд. — Он смотрел на меня по-доброму, без тени сожаления, просто понимающе, как тогда, в машине, когда я расплакалась над снимком узи. — И понял, что тебе стоит отдохнуть от всего этого хотя бы день: долг Чарльза, увы, никуда не денется, а я не хочу вновь видеть тебя подавленной…       Его голос, заботливый и мягкий, приятным теплом разливался по груди, и я, понимая правильность его слов, кивнула и робко улыбнулась, не сводя взгляда с его карих глаз.       Сэм прав: один день ничего не решит, зато убережет меня от нервного срыва.       — И еще… пришел результат того портрета, — мой взгляд, кажется, за секунду превратился в крайне заинтересованный, и я едва подалась навстречу помощнику детектива, — пусто.       И не сдержала разочарованного выдоха.       Впрочем, после того, как я уже точно узнала, что Александр не из Англии вовсе, следовало бы прекратить надеяться на то, что друзья-полицейские Макото смогут найти информацию о нем. Но все равно стало обидно — последняя возможность узнать о нем что-то не от него самого превратилась в пыль.       — Прошу прощения, а что за портрет? — удивленно поинтересовалась Эрика.       — Агата нарисовала… одного человека, — поспешно ответил за меня Сэм.       — Ты рисуешь?.. — вновь спросила она и расплылась в легкой улыбке. — Покажешь?..       Стул, на котором я сидела, вдруг показался мне слишком жестким — настолько мне стало неловко под добрым взглядом Эрики. Все же показывать свой рисунок Сэму — одно, а искусствоведу — совершенно другое, да и… как-то это странно — показывать портрет человека, который приходит к тебе во снах.       Но я не смогла отказать ей — вновь.       И поспешила в свою комнату за альбомом, в котором было изрисовано лишь две страницы, и, вернувшись, неуверенно протянула его Эрике.       — Только… я не уверена, что получилось нормально, ведь… я этим никогда, можно сказать, не занималась…       Я смущена.       Смущена от того, как по-доброму улыбается эта женщина, разглядывая столь знакомые мне черты, что я попыталась передать на бумаге: эти голубые глаза, кажется, даже сейчас смотрят на меня. И на несколько секунд мое тело одолевает скопление мурашек, когда я вспоминаю свой последний сон: его слова, проверяющие меня, этот изучающий взгляд, его голос, пронизанный тихим хрипом…       Не Александр, а Алекс…       — У тебя очень хорошо получаются портреты, Агата, — подняв на меня взгляд, произнесла Эрика, отчего у меня в груди потеплело: хоть я и понимала, что, возможно, она несколько приврала, но все же очень приятно получить похвалу от человека, что разбирается в искусстве. — Александр здесь так похож на себя…       Я замерла, не в силах сделать вдоха от понимания произнесенных ею слов, а мурашки вновь ковром скользнули по моим рукам и бедрам, оставляя после себя волнение, что приятной теплотой прошлось по моей коже.       Мой удивленный взгляд зацепился за Сэма: он, не менее ошарашенный, рассматривал Эрику, которая так и не переставала улыбаться, всматриваясь в портрет.       В портрет Алекса, которого она, судя по всему, знала…       Что?..