Гость моих снов

      Только спустя несколько секунд тяжелого молчания я поняла, что от волнения перестала дышать, а мои ладони покрылись сеткой влаги. Мир слегка шел кругом, а картинка перед глазами была неестественно размыта от моего долгого и пристального взгляда в одну точку.       Все было… так просто?..       Эрика подняла на меня теплый взгляд, на ее губах красовалась неизменная улыбка. А я слова не могла произнести, лишь стояла, как дурная, не двигаясь, не понимая, как так вышло.       — Агата, все в порядке? Ты побледнела…       Я попыталась кивнуть, но тело не слушалось: я отчетливо ощущала лишь кончики пальцев, которые неожиданно сковало холодом.       Соберись!..       — Да, просто… — впервые в жизни слова даются мне с таким трудом: я буквально заставляю себя произносить каждый звук, — я совсем не ожидала, что… вы тоже его знаете…       — Как раз-таки удивительней здесь то, что знаешь о нем ты, Агата. А для меня, человека, что родился и прожил больше тридцати лет в Стокгольме, это как знать шведский алфавит, — спокойно ответила она. — Хоть и только благодаря работе я смогла лично познакомиться с ним и его семьей…       Черт возьми, как я могла забыть: Эрика же еще при нашей первой встрече говорила мне, что родом из Швеции. Что именно там нашла своего первого мужа, построила счастливую семью, вскоре с которой… простилась. Только… все это было давно, почти десять лет прошло…       — Вы знали Алекса еще ребенком?..       Эрика, до этого такая счастливая и улыбчивая Эрика, за секунду поменялась в эмоциях: теперь на ее лице было лишь ничем неприкрытое удивление, а морщинки на лбу вдруг стали грубее от сведенных к переносице бровей.       — Алекса? — переспросила Эрика и едва нахмурилась. — Ты знаешь его лично?..       «И называй меня Алекс… мы ведь достаточно близки для этого?»       Так он не шутил? Его и правда так зовут лишь… близкие ему люди?       Я опустила голову вниз, не в силах поддерживать наш зрительный контакт. Чувствую на себе, помимо женских внимательных глаз, еще и карие. Сэм молчит, не смеет вставить хотя бы слово, и именно в этот момент я проклинаю его воспитанность (или же немое удивление, которое он не может побороть). Потому что не знаю, что сказать и как — желание открыть все карты прямо здесь и сейчас накрывает меня с головой, и я теряюсь в путаных мыслях.       Встречи во снах считаются личным знакомством?       — Не совсем… но… мы общаемся, да…       — Правда? — голос Эрики звучит неожиданно громко, и я нерешительно поднимаю голову. Она, опустив взгляд на свои пальцы, что сомкнуты вокруг уже пустой кружки, о чем-то размышляет несколько секунд, при этом несильно постукивая короткими ногтями по глянцевой поверхности фарфора. — Это так странно… — наконец, произносит она. — И как… он?..       Как он?..       Все также издевается, как и в первую минуту нашей встречи, а еще не перестает скрывать от меня свою жизнь и всем своим видом пытается показать, что он гордая шведская цаца; единственное, что изменилось за последнее время, — так это его поведение. Я уже начинаю сомневаться, что он настоящий человек, а не распутный инкуб*, что принял человеческий облик.       — Плюется сарказмом, как змея — ядом, и продолжает недолюбливать свою семью…       Я прикусила язык: это же надо было такое сказать, Агата!       Но Эрика, совсем не смутившись, лишь тихо засмеялась от моих слов.       — Очень на него похоже… Он всегда был таким… беспокойным, — она усмехнулась, видимо, погрузившись в далекие воспоминания, — помню, как я бегала за ним, хотя и не была его гувернанткой…       В горле пересохло от ее слов.       — Когда Александр не хотел посещать уроки, кажется, его искала вся прислуга…       Пульс отдавался болезненным глухим звуком где-то в затылке. Я волновалась. Волновалась так сильно, что даже пальцы дрожали, и мне пришлось сжать их в кулаки, чтобы скрыть от Эрики свои эмоции.       — Этому мальчишке было совсем не до расписания…       Гувернантка. Прислуга. Расписание.       Я хваталась за обрывки ее фраз как за буйки в море. И каждый раз, слыша очередную подсказку, мое сердце билось еще быстрее, все жарче становилось моему телу, все медленней я могла дышать. Передо мной, словно старое кино, кадрами сменялись моменты воспоминаний: взгляд голубых глаза из-под опущенных ресниц, его тихий баритон, громкий смех.       «Македонский».       «Lilla katten».       Он — одна сплошная загадка…       «А я хочу, чтобы ты видела во мне просто «Александра», а не то… что дало мне удачное стечение обстоятельств…»       Которую я не должна разгадывать так просто.       — Эрика, — мой голос прозвучал неожиданно громко и строго. Сама не ожидая от себя такого тона, я резко замолкла, но, сделав глубокий вдох, все же собралась с мыслями. — Алекс, он…       Так лучше. Так правильнее. Ведь каждая тайна имеет причину, смысл, и я не имею право разрушить то, что возводили не мои руки.       — Почти ничего о себе не рассказывал… — я не думала, что это будет так сложно, — мотивируя это тем, что не хочет, чтобы мое мнение о нем резко изменилось… поэтому, — соберись, Агата, соберись, — я прошу вас: не говорите мне о его жизни.       Потому что все тайны должны быть раскрыты людьми, которые их и создали.       Ведь так?..       Мое тело покрыто мурашками, и я делаю судорожный вдох, пытаясь тем самым успокоить свои эмоции: я готова расплакаться из-за понимания, что я сама, по собственной воле, только что отказалась от правды. Даже не от правды: я отказалась от ответов на десятки своих вопросов, которые мучают меня каждый день.       И сделала это ради него.       Ради его искренних улыбок, его смеха, раскованного рядом со мной; ради изучающего взгляда его голубых глаз, пушистых ресниц, что едва дрожали в прошлом сне; ради его голоса, такого тихого, но пронизанного непривычной для меня хрипотцой.       Ради того, чтобы он не позволил себе и мысли о том, что я рядом из-за какого-то удачного стечения обстоятельств, а не из-за теплоты, что каждый раз поселяется в моей груди, когда я его вижу.       Ради его чувств, разгорающихся, и моих, что тоже начинают накрывать меня с головой.

***

      Я всячески стараюсь быть той же Агатой, что буквально час назад: но это так трудно.       Трудно улыбаться, когда мысли о другом.       Трудно не думать о том, что я, возможно, совершила ошибку, когда перебила Эрику. Трудно понимать, что вот она, разгадка, к которой я хотела скорее прийти, — всего один вопрос, и я все узнаю. Еще несколько — и Александр предстанет передо мной открытой книгой.       Трудно чувствовать на себе удивленный взгляд Сэма, который так и не произнес ни слова.       Трудно. Трудно. Трудно.       Поэтому я быстрее, чем рассчитывала, заканчиваю завтрак и, сославшись на множество планов (вранье до добра не доводит), исчезаю из гостиной. Сжимаю жесткой хваткой свой альбом, но все равно роняю его на пол, когда меня останавливает чья-то рука, неожиданно схватившая мое запястье.       — Почему ты не спросила?       Сэм. Его голос. Тихий и спокойный, мягкий.       Совсем не как у Алекса.       — Ты же так хотела… узнать, кто он…       Я поднимаю свой альбом, что отлетел на пару метров, и ловлю на себе удивленный взгляд Макото: он хмурится, совсем, видимо, не понимая, что творится в моей голове. А я и сама разобраться не могу.       — Это сложно, — тихо шепчу я и отворачиваюсь от него.       — Сложно?.. Еще несколько дней назад ты хваталась за любую возможность, а сейчас…       — А сейчас я не хочу об этом говорить, — неожиданно громко чеканю я и, сжав похолодевшие пальцы в кулаки, добавляю: — Ты сказал, что у меня сегодня выходной, так что, будь добр, дай мне просто отдохнуть от всего этого…       Я буквально чувствую его недоумение: кажется, оно даже витает в воздухе, неожиданно тяжелом, напряженном. Понимаю, что мои слова прозвучали грубо, но не могу ничего с этим поделать: что сказано, то сказано. Да и вряд ли я смогу сейчас сделать лучше. Хуже — да. Лучше — нет.       Поэтому я просто ухожу. И даже не оборачиваюсь.

***

      Меня хватает всего на час.       Час, за который я не свожу взгляд с потолка; час, за который меня поедают противоречия; час, за который я то пытаюсь остановить свой поток слез, то довожу себя почти до истерики. И меня рвет на две части, словно на плечах неожиданно появились ангел и демон. Один шепчет тонким голосом, что все верно, другой — зло хохочет и тыкает в меня пальцем, мол, сумасшедшая. Его, второго, хочется послать к черту, но вот незадача — он уже.       И я стряхиваю их с плеч, надоедливых, и поспешно исчезаю за дверью ванной. Так поспешно, словно боюсь, что они вновь заполнят мою голову совсем не нужными мне мыслями. Умываюсь холодной водой, прикладываю ладони к раскрасневшимся щекам, пытаясь убрать улики, указывающие на мое истинное состояние.       Я нахожу Гудмана в кабинете тетушки.       В ее кабинете, таком родном и теплом когда-то, а теперь передо мной — лишь холодная комната, отчего-то незнакомая, хоть и все книги расположены на полках так же, как обычно, да и странные безделушки рядом тоже не сменили своих мест. Но что-то не то.       То ли из-за не того человека в кожаном кресле, то ли из-за отсутствия запаха ее духов в воздухе.       Как… быстро он исчез. Как быстро исчезли мои слезы из-за ее гибели.       Как быстро я смирилась.       Смирилась же?..       — Детектив, — пытаясь привлечь внимание карих глаз, сказала я и, дождавшись, пока мужчина поднимет голову от бумаг, продолжила: — Вы уверены, что именно Аннет оплачивала счета Чарльза?       Он легко ухмыльнулся и, отложив документы в сторону, сплел свои пальцы перед собой в замок.       — А вам, Агата, я смотрю, все надо знать…       От его слов по моим плечам прошелся липкий холод: я вспомнила Егора, так неожиданно появившегося на пороге моего дома, вспомнила его тяжелый взгляд, явно не суливший ничего хорошего. И вновь почувствовала тот страх, сковавший меня в тот дождливый вечер, когда я очнулась на дне колодца, с проклятыми часами с эпителием неизвестного.       Да, Гудман, мне надо все знать. Абсолютно все.       Потому что я хочу перестать оборачиваться в темноте коридоров, потому что устала не выходить в сад, что принадлежит мне, когда солнце прячется за горизонтом.       Потому что мне становится дурно от одной лишь мысли, что все проблемы могут быть из-за этого чертового долга. К тому же я всем сердцем и душой хочу знать, как много тайн скрыла Аннет и как много правды поведал нам Чарльз.       Потому что если хоть одно его слово против тетушки окажется ложью, я — клянусь — очищу ее имя от его мерзких слов.       — Если вы оплатите его долг из своих средств, то я согласна не лезть в это…       Гудман оглядел меня прищуренным взглядом. Это происходило из раза в раз: он словно пытался найти в моих эмоциях что-то, что приоткрыло бы ему завесу тайны, но каждый раз — мимо. Потому что единственная тайна, которую я храню, — это Александр. И вряд ли это тема для разговора с детективом (только если он не психолог в прошлом).       — Сэмюэль сказал, что вы сегодня не поедете в казино по причине вашей усталости…       Черт!..       — И это очень хорошо… — Гудман откинулся за спинку кресла, отчего кожаная обивка под весом его тела тихо скрипнула. — К завтрашнему дню у него будет ордер: запросите выписки переводов.       Я кивнула и, попрощавшись, покинула кабинет.       А на душе, даже несмотря на то, что он пошел мне навстречу, было неспокойно: что-то мне не нравилось в нем. Не могу сказать, что именно, но что-то внутри не давало мне покоя каждый раз, когда я общалась с этим мужчиной.

***

      Вы знали, что сон — это всегда исцеление? Время, когда отдыхает не только тело, но и душа. Время, когда сердечный ритм замедляется, и кровь начинает медленней циркулировать по вашему телу. Время, когда понижается температура кожного покрова.       Отдыхает все, каждая клеточка замедляет свою работу, только мозг не перестает нести свою службу: следит за тем, как функционируют органы, оценивает обстановку вокруг на наличие шума и яркого света — раздражителей, при этом еще и успевая подсовывать вам яркие картинки.       Эти картинки — сны. Порой бессмысленные, не связные: вы только что были дома, но уже через пару секунд — на опушке незнакомого леса. Кажется, что незнакомого. На самом деле вы уже были здесь когда-то или неделю назад задержали взгляд на глянцевом билборде, где улыбчивая женщина рекомендовала к покупке загородные дома с прекрасным видом. Именно там и был изображен тот лес, который воспроизвело ваше подсознание.       Удивительно, правда? Вы можете не помнить той улыбающейся девушки или дома, на фоне которого она стояла, можете не помнить дороги, на которой был установлен билборд, или вообще того дня, когда заметили тот лес краем глаза. Но мозг, он все помнит, хоть и порой тщательно скрывает это от своего обладателя.       Именно поэтому я, вероятно, так спокойно относилась к Александру: где-то глубоко все же думала, что все это — проказы моего подсознания, ведь какое дело, что говорит мое воображение, верно?       Я могла заметить мужчину с этим пронзительным взглядом голубых глаз где угодно: в метро по пути на учебу, в круглосуточном магазине, когда покупала очередной энергетик во время сессии, в ресторане с японской кухней. В парке, на учебе. А могла и вовсе собрать его по крупицам из того, что мне нравилось в парнях.       Тайные тоннели — их я тоже могла помнить, точнее я их могла и не помнить, но мозг в какой-то момент детства отложил их в где-то глубоко в подкорке, а потом, испытав сильнейший стресс, вновь вернул мне мои забытые воспоминания. Фредерик — здесь сложнее, но кто не посчитает человека, неожиданно появившегося в доме, подозрительным?       Но.       Есть одно «но».       Все это имело смысл до теплой улыбки Эрики, что появилась на ее тонких губах, когда она увидела его портрет.       Узнала, черт возьми, узнала.       И даже здесь, кажется, можно сложить другой, неверный, пазл, на который я так надеялась. Ведь я могла его видеть где-то, а мозг, черт бы его побрал, запомнил все. До мельчайших подробностей запомнил форму его глаз и губ, бледные родинки по шее и легкие ямочки на щеках.       Но все не то.       Потому что имя — то самое. И привычки — те же.       В моем сне не придуманный моим подсознанием человек, нет. Он настоящий, такой же, как я. Живой, где-то существующий. Меняющий чьи-то жизни свои присутствием.       Да даже мою.       И не только жизнь, но и мою суть: те устои, что так долго сидели в моей голове, ограничивающие, оставшиеся после строгого воспитания, Александр медленно, но верно ломал, превращал их в мелкую крошку. И я раскрывалась: каждый раз тянулась к нему еще немного сильнее, а в следующее мгновенье — старалась сделать два шага назад, дальше от него и еще дальше.       Потому что глупо забивать свои мысли парнем из снов, Агата.       Глупо думать о нем как о парне, а не о проделках разума.       Глупо. Глупо.       Но сейчас все не так.       Он реальный, хоть я и вижу лишь его, как он сам тогда сказал, душу. Не тело, до которого могу дотронуться, почувствовать тепло его кожи, густоту волос. Только душу. И, наверное, это интимней, чем что-либо: видеть Александра таким открытым и искренним.       Видеть широкую улыбку, уже такую привычную. Блестящие глаза, в отражении которых спрятался бледный полумесяц. Приподнятую в издевке бровь. Ямочки на щеках. И ту самую россыпь родинок, что уходит под ворот рубашки.       Господи, Агата, ты…       Мне до одурения хочется заплакать, но я лишь упрямо прижимаю руку к губам и, нахмурившись, отворачиваюсь от него прочь.       — Эй, что случилось?..       Александр возникает передо мной так быстро, что я не успеваю ничего предпринять. Взволнованно вглядывается в мое лицо, пытаясь понять, что со мной творится.       А я сама не понимаю, лишь сбито дышу, совсем не могу успокоить вновь обрушившиеся на меня мысли и чувства.       — Агата…       Соберись.       — Ты просто не представляешь… — тихо шепчу, собирая остатки своей воли в кулак, и, тряхнув головой, выпрямляюсь. У нас небольшая разница в росте, несколько сантиметров, хотя я все равно каждый раз ощущала себя такой маленькой возле него, совсем крошечной, но именно сейчас я не ощущаю этой разницы. Потому что смотрю прямо в его глаза, такие близкие сейчас. — Ты знал про Эрику?..       Александр делает шаг назад, как делала я обычно, и хмурится, отворачивается от меня и хмурится еще сильнее. Его губы искажаются в кривой усмешке. Знал. Знал, но не сказал.       — Догадывался, — цедит он недовольно. — До последнего думал, что просто похожа, но…       Глупые «но», которые мы произносим, но после замолкаем, не зная, что сказать. Хотим добавить что-то, что оправдает, что поможет нам выбраться из всего этого, но все тщетно. И Александр тоже молчит, а его недосказанность остается в воздухе, отчего-то накаляя обстановку.       На лице его — неприкрытая печаль, и лишь спустя несколько секунд я понимаю столь резкую смену его настроения: Алекс думает, что я узнала, узнала, кто он. Узнала ответ на ту тайну, что он возвел.       И теперь, видя его сведенные к переносице брови, видя его поджатую и оттого тонкую полоску губ и проступившие морщины на лбу, я отчетливо понимаю, что не зря. Не зря остановила Эрику. Потому что не хочу видеть его рядом с собой таким разбитым, подкошенным.       Он должен быть тем Александром, которого он не стесняется при мне. Должен оставаться тем мальчишкой, задиристым, своевольным, по-своему очаровательным и необремененным. Даже если это только для меня, даже если это только в моем сне, а в реальной жизни — все иначе.       Потому что всем сердцем хочу, чтобы хотя бы рядом со мной он чувствовал себя свободным. Настоящим. Не оглядывался на свое прошлое и настоящее, какими бы они ни были.       И рассказал все сам, когда придет время.       — Я… ничего не спросила…       Он поднимает на меня удивленный взгляд.       — Совершенно ничего…       И на кончиках его губ подрагивает робкая улыбка.       — Даже сказала Эрике, чтобы не говорила мне о тебе, потому…       Я не успеваю договорить, замолкаю на середине фразы, когда понимаю, что он, теперь слишком близко, обнимает меня, уткнувшись носом куда-то в изгиб шеи. Я вижу, как тяжело вздымается его грудь и в нерешительности кладу свои едва подрагивающие руки на его широкую спину.       И прикрываю глаза, вновь старательно сдерживая слезы, но губы все равно искажаются в горькой улыбке.       Наверное, это были бы самые крепкие объятья в моей жизни.       Если бы мы могли ощущать хоть что-то от прикосновений друг друга.