Гость моих снов

      Из сна меня вывел непрекращающийся ни на секунду стук в дверь: я, кряхтя и издавая непонятные даже мне звуки, попыталась укрыться подушкой от этого пронзительного звука, который, кажется, приходился все-таки не по деревянной поверхности, а прямиком по моей голове.       — Агата! Открывай! — вновь громко крикнула Элиза своим тонким голосом, а я, черт бы ее побрал, просто хотела спать. — Агата-а-а!       Мое тело — одна сплошная боль, а голова была уже готова расколоться на две равные половинки, но я, шипя от боли при каждом движении, все же поднялась с постели и, закутавшись в такое теплое одеяло, открыла дверь.       На губах Элизы была такая широкая улыбка, что на секунду в моей голове промелькнула мысль о том, что резкая боль в моих глазах напрямую связана с ее белоснежными зубами, а не с фактом того, что я смогла уснуть лишь после рассвета.       Поправка: намного позже рассвета, когда уже точно знала, что не встречусь с ним в своем сне; когда точно знала, что он уже проснулся; когда точно знала, что в моем сне не будет холода его голубых глаз.       — Ты еще не собралась? — удивленно спросила она и, недовольно склонив голову вбок, надула и без того пухлые губы. — Что с тобой?.. Ты выглядишь… очень помятой…       Помятой.       Я легко улыбнулась, даже без зеркала понимая, что выгляжу далеко не «помятой», — Элиза мне явно льстила. Даже несмотря на то, что множество царапин и синяков, которые теперь украшали мое тело, были спрятаны от ее взгляда за одеялом, мое лицо, наверняка опухшее из-за слез ночью, выглядело куда хуже, чем она сказала.       — У тебя есть час, чтобы собраться… — грустно произнесла она, понимая, что объяснений по поводу моего внешнего вида от меня не последует.       — Собраться?.. — удивленно спросила я и поправила на себе одеяло: надежда провести весь день в теплой постели хрупким стеклом рушилась прямо передо мной.       — Агата… — Элиза отвела взгляд в сторону и, нахмурившись, прикусила нижнюю губу, — ты забыла? Сегодня похороны…

***

      Все оказалось куда хуже, чем я рассчитывала: спутанные волосы, что торчали в разные стороны и требовали маски, раскрасневшееся лицо, на котором неглубокими полосами виднелись следы от постельного белья, и мое тело, покрытое бордовыми синяками и росчерками засохших корочек вчерашних ссадин.       Ужасно, Агата, просто ужасно.       Хуже стало лишь в ванной: каждый участок кожи под теплой водой стал болезненно колоть и чесаться, но я старательно терпела, понимая, что сделаю лишь хуже. Поэтому аккуратно, даже без использования губки, взбодрила свое тело после тяжелой ночи под душем.       И даже, кажется, увидела человека, когда бесстыдно провела ладонью по зеркалу, покрытому испариной. А еще — улыбка вышла почти ненатянутой, но глаза с покрасневшими белками сильно выдавали меня, почти так же, как и залегшие бледно-желтые синяки в их уголках.       Неважно.       Все это решаемо косметикой, от ломоты в мышцах и суставах спасет обезболивающее, последствия вчерашнего неудачного покушения скроет ткань черного неприметного платья и колготки, достаточно плотные, чтобы перекрыть темные синяки по коленям и ниже.       Скрыть все это — проще простого. Куда тяжелее будет натянуть маску спокойствия и не выискивать в десятках новых лиц того, кто мог вчера попытать сбить меня, а еще — не вспоминать, что произошло ночью: у меня все в порядке, не обращайте на меня внимания, прошу.       Скрыть. Забыть на сегодняшнее утро и день. Перечеркнуть.       Словно не было того ослепительного света фар. Словно не было моих испорченных вещей и изодранной рубашки Эллиа. Словно не было больницы и…       Словно и не было часов, что оказались в углу моей спальни без нашего участия. Словно не было удивленного, почти напуганного, взгляда Сэма, когда я, совсем не объяснившись, попросила его уйти — несколько раз и почти срываясь на крик. Словно не было четкого осознания, что Алекс вновь стал свидетелем того, чего ему не стоило видеть.       Поправка: стал свидетелем того, чего мне не стоило делать.       Знала и отчетливо понимала, каждый раз, черт возьми, находясь рядом с Сэмом, понимала, что не должна давать ему повод для первого шага. Сама не отдавала себя отчета, почему именно так, но старательно делала шаг назад, когда видела, как тянется ко мне Макото. Только просчиталась, совершенно не заметив, что на мой шаг назад приходилось два его уверенных шага вперед.       Слово «поплатилась» не совсем подходит, но мое утомленное сознание и заторможенные мысли способны лишь на него.       Поэтому да.       Вчера я поплатилась за свой просчет: и — то ли из-за страха, то ли из-за адреналина в крови — не уснула. Под гнетом мыслей просто не смогла сомкнуть глаз, понимая, что во сне меня вновь будет ожидать тот взгляд — тот холодный взгляд голубых глаз.       И я боялась. Боялась представить, что он чувствовал, когда увидел происходящее, насколько сильны были его злость и смятение, что он даже смог скинуть те чертовы часы. Боялась, что, несмотря на все тепло, которым было переполнено наше общение, в следующем сне его отношение ко мне станет совершенно другим: страх найти в его взгляде все-таки подлинное безразличие холодом поселился в моей наполненной болью груди.       Боялась, но надеялась.       Надеялась, что он не ушел. Что остался и слышал все те слова, что я говорила ему сорвавшимся, сиплым голосом в темноте своей комнаты. Видел меня, разбитую, растирающую слезы по горящим огнем щекам. Сломленную произошедшим за сегодняшние вечер и ночь. Открытую перед ним.       Я судорожно вздохнула и, подняв голову, поспешно замахала ладонями перед лицом, стараясь унять вновь поступающие слезы — слишком много времени было потрачено, чтобы скрыть все последствия этой ночи макияжем. Так что расплакаться сейчас — непозволительное удовольствие.       Мои часы, что были сняты, видимо, врачами в больнице, ждали меня в моем клатче: несмотря на падение на асфальт, на браслете и циферблате не было ни одной заметной царапины, только легкая потертость, отличающаяся своей матовостью, на замке стала напоминанием о покушении. Они, как и множество царапин, спрятались под длинным рукавом черного платья с белым воротничком.

***

      Никогда бы не подумала, что буду так благодарна Марте, но горячий термос с ароматным кофе, видимо, способен вершить судьбы: я смогла унять сильное желание обнять ее только потому, что понимала, что за этим последует сильнейшая боль. Еще большую благодарность я испытала, когда в моих руках оказался небольшой контейнер с парочкой бутербродов. И хоть они были явно предназначены для дороги, я съела их в поместье, пока дожидалась остальных.       Кажется, я все же переживу этот день.       Воздух улицы, несмотря на ранний час, уже был нагрет ярким солнцем, и я прищурилась, все еще ощущая неприятное покалывание в глазах. Несколько заказанных такси уже ожидало нас возле лестницы, и я замерла, наблюдая за представшей передо мной картиной: Элиза и Данте, тихо ругаясь, не могли поделить место спереди, несколько человек прислуги, неловко поглядывая по сторонам, стояли возле машин, в то время как Чарльз уже вовсю разговаривал с курящим в стороне водителем, и Фредерик, галантно открывающий дверцу автомобиля перед Эрикой, что была облачена в черный костюм.       — Как ты?..       Я вздрогнула от знакомого голоса сзади и, на пару секунд развернувшись к источнику звука, поспешила вновь отвернуться в сторону.       За всеми этими размышлениями я так и не решила, что мне сказать Сэму: как объяснить свое вчерашнее поведение, начиная с неловкого поцелуя и заканчивая тем, что я его так бесстыдно прогнала из своей комнаты. Я надеялась, очень надеялась, что он не посчитает произошедшее чем-то значимым для себя или меня — и мы просто сделает вид, что всего этого не было.       — Я… купил то обезболивающее, которое выписал врач, — не дождавшись от меня ответа, произнес Сэм, и вновь повисшую между нами тишину разрезал тихий шорох таблеток в пластиковой баночке. — Его нельзя на голодный желудок, так что…       Он, поспешно вложив в мою ладонь баночку с таблетками, прошел вперед и даже не обернулся — и я, наконец, тихо выдохнула, тем самым выпуская напряжение из моего тела. Но понимание того, что кофе и бутерброды — не полностью заслуга Марты, все равно застряло тяжелым комом где-то в горле.       Сэм, такой заботливый и хороший Сэм, вечная поддержка и преданность, сдержанность и спокойствие — он как устоявшаяся гладь воды, неизменная в своем проявлении.       Я решительно начала спускаться по ступенькам и, внимательно наблюдая за яро жестикулирующей Элизой и немного раскрасневшимся Данте, поспешила в сторону их автомобиля, при этом стараясь быть в слепой зоне обоих.       Говорят, что противоположности притягиваются, верно?..       Буквально на носочках, чтобы каблуки моих туфель не касались мелких камушек на дороге, я скользнула к двери такси и, успев заметить, как в удивлении вытянулось лицо Данте, быстро заняла место рядом с водителем, за которое они так боролись.       Только мне всегда было все равно на то, что говорят: важнее тут то, что твердит мне мое сердце, а не глупые предрассудки, рожденные в женских журналах.       Я поспешно заблокировала дверцу, когда увидела, как надулись и без того полные щечки Элизы, и победно показала язык. Данте расплылся в широкой улыбке и, открыв двери позади, помог недовольной — а оттого очень милой — сестре оказаться внутри автомобиля.       — Ну, Агата… — тихо хмыкнула она и под мой смех демонстративно отвернулась к окну.       Ведь сильнее меня тянуло не к моей противоположности.

***

      Просторный зал, очень светлый благодаря высоким окнам с редкими витражами, наполненный множеством людей вокруг, знакомых и чужих. Букеты белых цветов, расположенных вокруг массивного гроба из темно-красного дерева, блестящего под проникающими солнечными лучами, от вида которого у меня подкосились ноги. И ароматы духов, разные, смешавшиеся в один тяжелый запах, кружащий голову.       — Красиво и ужасно одновременно, — остановившись позади меня, устало произнес Данте, и я, не оборачиваясь к нему, неуверенно кивнула.       По моему предплечью приятным теплом скользнула небольшая ладонь, и Элиза, прижавшись ко мне, переплела наши пальцы, ища во мне поддержку. Едва наклонив голову вбок, я лбом коснулась ее лба и прикрыла глаза, надеясь, что все это — сон, глупые проделки разума, и сейчас, открыв глаза, я окажусь на ужине по поводу дня рождения тетушки.       Но этого не случилось. Отовсюду так и раздавались незнакомые мне голоса, а порой — неизвестные языки, а в воздухе так и стоял удушливый запах парафина, перебивающий даже аромат, исходящий от волос Элизы.       И сейчас, старательно отводя взгляд от гроба, я, наконец, начала осознавать, что хотела найти виновного в смерти Аннет не только потому, что желала справедливости, но и потому, что из-за всего этого расследования у меня почти не оставалось времени на скорбь. Времени, чтобы осознать простую истину: больше я ее не увижу, не почувствую ее теплых и сухих рук на своих щеках, не получу ее влажных поцелуев в лоб, и полуночных разговоров с ней — их тоже не будет. Не будет тихого смеха и успокаивающих поглаживаний по моим волосам, ее мудрости и советов, теплых взглядов и вечных разговоров про мою личную жизнь, которые меня всегда так раздражали.       Только сейчас я бы отдала все на свете, лишь бы Аннет, моя незаменимая тетушка Аннет, в свойственной ей манере, старательно скрывая неловкость в голосе, поинтересовалась, нашла ли я себе жениха. И я бы рассказала: про Александра, про Сэма — рассказала бы ей все, без утайки, так красочно, чтобы она пережила со мной каждый момент. И она бы наверняка сначала по-семейному строго покачала головой из стороны в сторону, а потом тихо засмеялась бы со мной в унисон, стирая всю неловкость между нами.       Печаль горькими слезами поселилась на моих глазах, и я тихо всхлипнула, старательно глуша этот звук отчаяния в разговорах. Зря переживала за макияж, Агата: на похоронах дорогого человека даже самый плотный тональный крем не выдержит потока слез.

***

      Я сбежала.       Как маленькая испугавшаяся чего-то девочка, ускользнула из залы, пропитанной горечью утраты и тихими перешептываниями незнакомых мне людей. Потому что не могла больше находиться здесь: не могла смотреть на это темно-алое дерево, окруженное белыми цветами, черные одежды гостей, сменяющихся за тумбой. Не могла больше слышать их сухие и заученные речи, что горячим хлыстом оставляли после себя борозды на моем сердце.       И улица встретила меня теплым порывистым ветром, который, кажется, старался забрать не только удушливый запах церкви, поселившийся в моей одежде и волосах, но и мои смешанные мысли, мое осознание утраты, которое бледно-серыми дорожками туши залегло на моих щеках.       Совсем недалеко от дороги, ведущей к часовне, был найден просторный луг с некошеной травой и стадом пушистых овец поодаль. Именно там я и расположилась: совсем не заботясь о платье, утонула в невзрачных желтых цветах, что тонким ароматом щекотали мой нос. Голубое небо, медленно алеющее на горизонте, было покрыто полупрозрачными облаками, и я сосредоточенно наблюдала за их траекториями, старательно выискивая в белых росчерках фигуры животных или предметов.       Прямо как в детстве.       Даже слух занимало лишь тихое пение цикад, что громкой песней заполняло мое сознание.       Вот оно, спокойствие, которое, кажется, так давно пропало из моей жизни. Из моей когда-то нормальной и скучной жизни.       — Агата, ты в порядке? — словно раскат грома, раздался взволнованный голос позади, и я резко повернулась к источнику звука, тут же пожалев о своем действии: по рукам и шее скользнуло болезненное тепло, удержать которое не смогло даже принятое обезболивающее.       — Господи, Элиза… ты напугала меня до чертиков, — устало произнесла я и вмиг осознала всю глупость своего поступка: вчера, вчера, черт возьми, кто-то покушался на мою жизнь во второй раз, а я, словно всего этого не было, так спокойно ушла из часовни, совсем не заботясь о собственной безопасности.       И если… если бы это была не Элиза?..       На моем теле появилось скопление мурашек, и я боязливо обняла себя за плечи, стараясь не смотреть на кузину, аккуратно садящуюся рядом со мной прямо на траву.       — Тоже стало нехорошо? — нерешительно спросила она и, получив в ответ нерешительный кивок, горько усмехнулась, устремив взгляд в сторону горизонта, на котором алым маревом уже подсвечивались темные леса. — Что же нам делать дальше, Агата?..       Я подтянула колени к груди и аккуратно, стараясь не причинить себе боли, обняла свои ноги, притягивая их к себе еще немного ближе. Щекой ощутила ткань колгот, сквозь которые все же была видна темнота синяков, и задумчиво взглянула на побледневшую Элизу: взгляд зацепился за ее дрожащие губы и припухшие от слез глаза.       — Жить?.. — тихо предположила я, при этом понимая, что ее вопрос не требовал ответа, но по губам кузины все равно скользнула печальная улыбка, которая почти сразу исчезла.       — Это правда… про Чарльза?..       Она развернулась ко мне лицом, а в ее глазах блестящей в свете солнца пеленой стояли соленые слезы, которые она старательно сдерживала, но стоило мне лишь кивнуть, и Элиза, задрожав всем телом, беззвучно заплакала. Не проронила ни звука, лишь поспешно старалась вытереть слезы со своих раскрасневшихся щек рукавом платья и прятала от меня взгляд, но сдалась, ощутив мои объятья своим телом.       Вцепилась своими тонкими пальцами в ткань моего платья, и я судорожно выдохнула, стараясь сдержать вырывающийся наружу стон боли от таких прикосновений. Ее хрупкое тело дрожало под моими ладонями, как осенний лист на ветру, и я тихо шептала ей слова поддержки, оглаживая мягкие волосы, вновь наблюдала за убегающими вдаль облаками — и всем сердцем хотела, как и они, исчезнуть отсюда.       Сбежать не только от часовни, но и из этой чертовой Англии.

***

      Вернулись в поместье мы уже под вечер.       Последние силы я оставила возле трибуны, когда, все же пересилив себя, на негнущихся ногах вышла и почти перед сотней глаз произнесла прощальную речь, тихую, но наполненную всеми моими чувствами, которые я так долго скрывала где-то глубоко внутри себя. Видимо, мои эмоции никого не оставили равнодушными, потому что я уходила под слишком громкие для похорон аплодисменты. И люди, все эти незнакомые люди, косые взгляды которых я ловила все это время, неожиданно потеплели.       И я гордилась своей выдержкой, когда, прощаясь со всеми гостями, робко улыбалась, а не сбежала, как планировала в самом начале церемонии.       Сейчас же для полной гармонии мне не хватало лишь теплой ванны с огромным количеством расслабляющей пены и какой-нибудь чудодейственной маски для лица, которая хоть немного бы решила проблемы с моим внешним видом. Потому что я даже чувствовала себя так, словно машина меня вчера все-таки сбила — что уж говорить о том, как я выглядела снаружи.       Но мои надежды на спокойный вечер разрушил Сэм, когда тихо окрикнул меня уже на лестнице. И я замерла от его голоса, не решаясь развернуться, не решаясь взглянуть в его карие глаза и все же начать разговор, избежать которого не удастся. Меня словно ледяной водой окатили: я не могла двинуться, только нервно сжимала деревянный поручень.       — Надо поговорить, Агата…       Я прикрыла глаза, стараясь сообразить, смогу ли я, уставшая и на каблуках, добежать до своей комнаты и закрыть ту на замок прежде, чем меня догонит Сэм? Помощник детектива, окончивший полицейскую академию, имеющий хорошую физическую подготовку, и ты, Агата, человек, который, как минимум, на месяц забыл даже о зарядке. Не смеши.       — Это по поводу расследования…       Кажется, мой выдох облегчения услышали буквально все в этом доме, и я, наконец-то, развернулась к нему лицом.       — Только не здесь, — покачал он головой и, пройдя мимо меня, направился в противоположную от моей комнаты сторону, видимо, намереваясь продолжить разговор в своей комнате.       Просто встанешь у двери, Агата, и, если что, сбежишь.       Кивнув собственным мыслям, я медленно направилась за Сэмом и, оказавшись в его комнате, неловко закрыла за собой дверь, но пройти дальше не решилась — так и осталась стоять на пороге. А Макото даже слова ни сказал на этот счет, лишь, совсем не обращая на меня внимания, ослабил узел галстука и расстегнул несколько пуговиц, при этом открывая вид на выделяющиеся на бледной коже ключицы.       — По поводу покушения… — он медленно расстегнул пуговицы на манжетах, при этом не смотря на меня, — в общем…       Сэм тихо прыснул и растормошил уложенные локоны быстрым движением руки. Я буквально чувствовала его растерянность, накаляющую воздух вокруг нас, то, как он старательно пытался подобрать слова, при этом отчего-то не решаясь поднять на меня взгляда. И я не понимала, как трактовать его поведение: было ли оно связано с произошедшим ночью или…       — Что такое, Сэм? — неуверенно спросила я. — Говори прямо: все самое худшее уже позади…       Надеюсь.       — Камеры казино засняли часть автомобиля… — тихо начал он, — и редкие очевидцы запомнили последние три буквы, — наконец, повернувшись ко мне, ответил Макото и сжал пальцы в кулаки. — Но и этого нам хватило… это была машина Дилана, того самого сына Аннет…       Я тихо хмыкнула, совсем не веря своим ушам, не веря Сэму, и замерла, не в силах сделать и вдоха, а в груди тянущимся комком начала разрастаться липкая паника, своим холодом проникающая в каждый уголок моего тела.       Дилан?..       — И… Чарльз, — Сэм, лишь на секунду взглянув в мои стеклянные от слез глаза, вновь отвернулся от меня, при этом пальцами зарываясь в свои волосы, — он исчез после похорон…

***

      Я заперлась в своей комнате и, проигнорировав мою недавнюю мечту о теплой ванной с кучей пены, с головой забралась под одеяло, надеясь тем самым укрыться от всего этого мира.       От этого насквозь прогнившего мира.       Дилан. Чарльз.       Сын моей тетушки, не вернувшийся сегодня домой, словно исчез, провалился сквозь землю, и лишь припаркованная рядом с его домом машина, та самая машина, доказывала, что он все еще где-то в Патели Бридж. Где-то близко, возможно, вновь вынашивает план моего убийства: в третий — я была в этом уверена — раз.       Чарльз, не вернувшийся в Бишоп-Мэнсон, растворившийся после окончания похорон в однотипных такси. Посетитель того самого казино, в котором работал Дилан, расписание которого я тогда нашла на почте дяди…       Они… действовали… вместе?..       Я тихо застонала в подушку, проклиная этих двух идиотов и свою усталость, от которой ломило суставы и болели глаза. Голова шла кругом то ли от тяжести информации, на меня свалившейся, то ли от малого количества сна и еды — а может, из-за всего и сразу.       Неважно. Просто неважно.       Единственное, что я сейчас хотела, — просто уснуть, провалиться в сон под этим теплым одеялом. Не думать. Перестать насиловать себя, свой мозг и нервную систему, которой, кажется, понадобится курс дорогостоящих витаминов и море. Теплое лазурное море со спокойно гладью, где я куплю у местных себе какую-нибудь надувную штуку в форме единорога и уплыву на ней подальше от суеты, от людей, поближе к буйкам, чтобы никого не видеть и не слышать.       А еще возьму себе освежающий коктейль с кучей льда и буду нежиться под ярким послеобеденным солнцем, надеясь не сгореть!       Теплота одеяла успокаивала, и я под гнетом своих мыслей слишком быстро, сама того не заметив, уснула крепким сном.       Только оказалась я не на море, в окружении соленой воды, а в кабинете Чарльза, в который я пробралась той ночью, и даже темнота вокруг была такой же, как в тот раз: я могла различить лишь очертания предметов, которые освещала вновь поалевшая луна, заглядывающая сквозь высокие окна.       Я медленно подошла к двери и, нащупав выключатель, включила свет: кабинет озарился яркими бледными лучами, исходящими от небольшой люстры под потолком, и я зажмурилась на долю секунды от боли в глазах.       — Так и будем молчать? — развернувшись к столу, тихо произнесла я и медленно подняла взгляд.       Александр сидел в кожаном кресле Чарльза, закинув ногу на ногу и расположив свои руки на широких подлокотниках, и внимательно, но в то же время отрешённо всматривался в мое лицо, словно пытался найти там что-то, лишь одному ему известное. Под его спокойным взглядом я чувствовала, как комок нервов медленно, но верно начал разрастаться в моей груди.       — Было столько моментов, когда тебе стоило бы промолчать, Алекс, — более уверенно и громко, стараясь тем самым привлечь его внимание, начала я, — а ты решил сделать это сейчас…       Но на его лице вновь не появилось ни одной новой эмоции: лишь равнодушие, апатия ко мне и моим словам четко проступала в его стеклянном взгляде. Словно он был не здесь, а где-то в своих мыслях.       — Если тебе теперь противно общение со мной — мог бы и не засыпать… — слишком резко, не выдержав, произнесла я и замерла, осознавая смысл сказанной мною фразы. Вмиг меня сковал удушающий страх: а если… он сейчас скажет, что да, ты, Агата, права?..       Я не могла сделать вдоха, ожидая его ответа, приговора.       И не сдержала робкой улыбки, когда Алекс едва качнул головой в отрицательном жесте, и его взгляд, наконец, стал осознанным, быстро забегал по моей фигуре, при этом не задерживаясь на моих глазах. Он едва склонил голову вбок и взлохматил свои волосы одним поспешным движением, разбивая привычную мне прическу на непослушные локоны.       — Выглядишь паршиво, — тихо произнес он и, крутанувшись на кресле, расположился лицом к окну, подставляя свой профиль алому свету луны. — И, судя по всему, с жизнью у тебя не лучше, чем с внешним видом…       Вот же!.. Говнюк!..       — У меня, кстати, с жизнью все точно так же, — продолжил он, — но у тебя, в отличие от меня, хотя бы появился человек, который поможет тебе со всем этим справиться…       Я не видела его: не видела эмоций на его лице, его взгляда голубых глаз, которые наверняка приобрели ярко-фиолетовый или даже красный оттенок под лунным светом моего воображения. Я слышала лишь его голос, ровный и спокойный, совсем не вяжущийся с произнесенными словами, непривычно скупой на эмоции.       — Он мне не нравится: слишком… никакой, слишком милый и слишком смазливый. Хотя, знаешь, именно из таких и получаются лучшие мужья — каблуки, конечно, но…       Его сбитая речь смешила меня и выводила из себя одновременно, но я не могла вставить и слова, лишь слушала его несвязные между собой предложения и ждала, понимая, что что-то не так. Хоть нас и нельзя было назвать закадычными друзьями, которые все друг о друге знают, но… я понимала, что это не тот уверенный в себе Александр, который каждый раз представал передо мной во снах.       Что-то изменилось.       И это «что-то» меня пугало.       — Что ты хочешь сказать, Алекс? — перебивая его, спросила я и услышала, как он нервно выдохнул.       — Я хочу сказать, что такой, как он, никогда тебя не предаст и не обманет, будет лю…       — К чему это? — вновь перебивая, теперь громче спросила я и нервно сжала пальцы в кулаки, жалея, всем сердцем жалея, что не могу прикоснуться к этому придурку — потому что желание ударить его ломало все правила приличия в моей голове. Мне просто хотелось причинить ему боль, выместить на его теле всю злость, что переполняла меня. — Я понимаю твои чувства, Алекс, я… после тех слов…       — Я обманул тебя, Агата.       Я на секунду замерла, но потом тихо хохотнула, не понимая, о чем он.       — Ты все-таки не Александр, а тот самый Македонский?.. — предположила я. — Или не швед? Потому что это единственное, что ты говорил мне о себе…       Он тихо засмеялся, но в его смехе не было тех эмоций, той громкости, как это было обычно: в его смехе не было самого Алекса — только его голос.       — Это все верно… но… — он медленно развернулся на кресле ко мне лицом и впервые взглянул мне в глаза. — Я скрыл от тебя свой социальный статус…       — Ты все-таки какая-то важная цаца в Швеции, да? — пытаясь перевести все в шутку, спросила я. — Ты… король?.. Хотя нет, ты слишком молод для этого… наследный принц?.. барон? Граф?       — Я не про это… — устало произнес Алекс и, громко вздохнув, устало потер глаза двумя пальцами, — социальный статус — не только титул, но и… черт возьми! — он спрятал лицо в руках и нервно застонал, не справляясь. Я, сама себя не контролируя, захотела подойти к нему, успокоить, но, словно почувствовав мой порыв, Александр выставил руку вперед. — Как же меня это все достало, Агата, ты просто не представляешь… эти мои тайны, секреты, из-за которых все рушится, мои обязательства перед…       Между нами вновь возникла тишина, тяжелая, буквально осязаемая кожей, и я не могла позволить себе нарушить ее, не могла отвести взгляда от Алекса, такого разбитого сейчас, совсем не похожего на того, с которым мы смеялись и говорили о всякой ерунде. Совершенно не того Алекса, в горящем огнем взгляде которого я утопала.       — Все зашло слишком далеко, — наконец, произнес он, — настолько далеко, что прошлой ночью, когда я увидел вас… меня сковала такая ненависть к этому… но… — Алекс медленно поднял на меня взгляд, — еще больше ненависти я ощутил по отношению к тебе, Агата: она буквально накрыла меня с головой. Я думал: серьезно?! После всего, что было, она целуется с каким-то парнем прямо у меня на глазах?! Что за… — Алекс замер на секунду и криво ухмыльнулся. — И лишь потом, видя тебя, едва ли не бьющуюся в истерике, я понял, что единственный человек, который заслуживает моей ненависти, — это я сам…       Я задрожала всем телом, не понимая, не желая понимать, сгорала от стыда под его взглядом и не могла нормально дышать, ощущая, как жар заполоняет мое тело. Он остался тогда, не ушел, не смог…       — Агата… — тихо позвал он меня, и я нерешительно подняла на него глаза, тем самым устанавливая зрительный контакт. — Я возненавидел себя, потому что позволил себе ревность, позволил себе думать, что никто, кроме меня, не должен к тебе прикасаться, и это… было так эгоистично, так мерзко…       — Это не…       — Я женат, Агата, — быстро проговорил Александр и, тихо засмеявшись, добавил: — Я, черт возьми, ж-е-н-а-т…       — Ты… шутишь, да? — неуверенно спросила я. — Я понимаю, что… поступила ужасно, но…       — Это не шутка, Агата, — неожиданно серьезно, перебивая меня, ответил Александр, но, несмотря на его тон, в голубых глазах напротив я видела лишь печаль, в которой он тонул. В которой тонула и я вместе с ним.       — Я не верю тебе, — тихо прошептала я и, не желая больше находиться здесь, в этом кабинете, вместе с ним, просто сбежала.       Не оборачиваясь, не останавливаясь, не позволяя мозгу поверить в его слова, поспешно покинула особняк — улица встретила меня сильнейшим порывом ветра, который едва не снес меня с ног. А небо буквально за секунду заволокли темные, почти черные, тучи, и тишину разрезал оглушающий раскат грома, вслед за которым по небу росчерком пронеслась яркая молния.       Она ослепила меня всего на секунду, но и этого хватило, чтобы я очнулась своей постели. Частое биение сердца тяжелыми ударами отдавалось в ушах, и я приложила дрожащие руки к моим горячим щекам, пытаясь собраться. Пытаясь вновь не утонуть в подступающей истерике.       — Агата! — голос Сэма, громкий, нервный, послышался из-за двери, по которой почти сразу пришлось несколько тяжелых ударов, что болью отдались в моей голове. — Агата, черт возьми! Проснись!       Я поспешно, насколько это было возможно, вылезла из-под теплого одеяла и открыла дверь: передо мной стоял тяжело дышащий Сэм. Он, совершенно напуганный, уверенно шагнул в мою комнату и начал озираться по сторонам, словно ища что-то…       — Собирайся, живо! В южном крыле пожар!