Гость моих снов

      У Агаты всегда была большая семья: несмотря на трагедию, что коснулась четы Харрис много лет назад, рядом с ней всегда были близкие люди, которые старательно заменяли ей погибших родителей и дарили яркие воспоминания, что до сих пор отзываются теплыми волнами в ее груди. У нее были неугомонные Элиза и Данте, самая лучшая тетушка Аннет и порой слишком ворчливый, но все же родной дядюшка Чарльз, а еще — с десяток родственников по всему миру, которых, возможно, она никогда не увидит даже случайно.       На протяжении многих лет, год за годом, они вместе строили воспоминания: начиная от непримечательных вечеров, проведенных за тихой сказкой в исполнении Аннет, и заканчивая сумасбродными вещами, которыми неразлучная тройка не раз доводила своих старших родственников до неподдельного испуга. Аннет твердила, что дети их воспитания заниматься таким не должны, но Агата и Элиза продолжали ползать по деревьям наперегонки под одобрительные возгласы Данте, а потом старательно красили старшего брата косметикой, тайком взятой из ванной комнаты тетушки.       Их детство было самым лучшим. Как бы много слез ни было пролито, как бы много гадостей ни было сказано в лицо друг другу — они всегда оставались дружной семьей, в которой даже крупные обиды забывались спустя несколько дней.       И Агата была горда этим, а воспоминания каждый раз отзывались теплотой у нее в сердце, и на глаза наворачивались мелкие бусинки слез — учась в Америке, она впервые поняла, насколько сильно была привязана к своей семье. И даже на прикроватной тумбочке у нее всегда, несмотря ни на какие ссоры или обиды, стояли отдельные фотографии с Аннет и ее кузенами — совсем еще маленькими Элизой и Данте.       Чуть больше она была горда лишь тем фактом, что у нее всегда была поддержка в лице своих родственников — пусть эта поддержка была в тысячах километров, и спасали лишь телефонные звонки, но ей и понимания, что близкие люди всегда готовы выслушать, было достаточно. И если по понятным причинам с Данте она не могла общаться на некоторые темы, то с Аннет, кажется, они болтали обо всем, о чем только можно было. А с Элизой — и о том, «о чем болтать нельзя».       Именно поэтому, окончив учебу, Агата, не задумываясь, купила билет в одну сторону — в Англию, к семье. К теплым улыбкам и крепким объятьям, к долгим разговорам до рассвета и мудрым советам Аннет. К себе настоящей и маленькой. К любви.       Но приехала к смерти. К подозрениям своих родственников, к недоверию и неприкрытой обиде — кажется, вся любовь, что теплилась в ней столько лет, превратилась в один сплошной тонкий лед и разбилась, разлетелась на мелкие осколки, труху. Закатилась под шкафы и кровати, попряталась по углам. Но воспоминания остались: только теперь приносили колющую сердце боль и чувство несправедливости.       «Кто-то из них мог убить Аннет!..»       — Я понимаю твои переживания, — неожиданно произнес Александр и нервно — совсем не так, как обычно — сцепил длинные пальцы в замок перед собой. И что-то подсказывало Агате, что он действительно понимает: то ли по излишней напряженности, сковавшей его тело, то ли по стеклянному взгляду голубых глаз, что, кажется, смотрели сквозь нее.       — Прекрасное время — детство, — переводя тему, задумчиво потянула она, — ты можешь быть кем угодно, и делать все, что угодно… пока тебя не поймают взрослые…       — Мне тебя не понять, — легко качнув головой, ответил Александр и, прикрыв глаза, едва нахмурился. — Мое детство — одни сплошные правила и устои, слишком много уроков и лишней информа…       — Думаешь, у меня такого не было? — перебивая (как невежливо!), возмутилась Агата и, демонстративно задрав нос, отвернулась в другую сторону. — Французский, фортепиано… тетушка даже зачем-то пыталась привить мне любовь к составлению икебан! Икебан — представляешь! Как будто мы в девятнадцатом веке и в Японии!       Александр тихо засмеялся, наблюдая, как покраснели от возмущения щечки Харрис, как неровно вздымалась ее грудь после такой эмоциональной речи, во время которой она так яро жестикулировала, что, будь они в реальности, наверняка бы что-нибудь да снесла.       — И как у тебя с икебаной? — не сводя взгляд с Агаты, такой милой и немного растрепанной Агаты, спросил он.       — Никак! — буквально воскликнула она, а Александр расплылся в улыбке, не смея отвести взгляда от ее эмоций — таких ярких и живых эмоций, которые он так давно не видел в людях рядом с собой. — Через пару месяцев тетушка одумалась… точнее, одумалась она после того, как я начала стабильно пропускать занятия, прячась по углам поместья…       — Вот видишь, Агата… — потянул он, привлекая ее внимание к себе, и, неторопливо поднявшись со скамейки, задумчиво огляделся, словно выискивал что-то в зелени окружающих кустарников. — В этом разница нашего детства: ты могла сказать «нет», и оно было бы услышано, когда мое «нет» приравнивалось к детскому максимализму, который «скоро пройдет»…       Агата задумчиво прищурилась под спокойным взглядом голубых глаз, сосредоточенном на ее все еще розовых щеках, но не стала задавать вопросов, прекрасно понимая, что ничего не изменится — все, что ей следовало услышать, Александр говорил сам и без просьб. А лишняя заинтересованность в его персоне и вовсе, кажется, порой надевала корону на голову этому нахалу, потому что он начинал вести себя так, что Агата сгорала от желания отвесить ему оплеуху. И в эти моменты она каждый раз жалела, что они, черт возьми, во сне, потому что отчетливо понимала, что пара ее ударов, заботливо поставленных Данте еще во времена старшей школы, стерли бы появляющуюся улыбку с его симпатичной мордашки.       — Ты могла наслаждаться детством, в то время как мое у меня бессовестно украли, — едва понизив голос, произнес Александр и, совершенно забыв, где они сейчас, протянул ей руку, желая помочь подняться со скамейки, но почти сразу отдернул ее и недовольно выдохнул. — Поэтому веди меня к тому дереву, lilla katten, я хочу увидеть, какое оно: счастливое детство.       А Агата хотела бы — всем телом и даже, черт возьми, мозгом — хотела бы ощутить тепло его тела: без пошлостей. Просто ощутить его ладонь, сжимающую ее руку, почувствовать подушечками пальцев кожу на его лице, блестящие под светом солнца локоны, наверняка мягкие, а оттого еще более притягательные. И ее мечты, кстати, более реальны: ведь самолеты и поезда существуют давно, в отличие от машины времени.       Но она промолчала. Лишь тихо хмыкнула и, смутившись от собственных мыслей, неловко отряхнула юбку своего платья, то ли стряхивая призрачную грязь, то ли разглаживая несуществующие складки. А на самом деле — скрывая свой взгляд от голубых глаз, слишком проницательных и понимающих (порой Агате казалось, что Александр может читать мысли). И, поспешно развернувшись, уже хотела направиться вглубь сада, но резко замерла.       Она ведь может не только провести его по местам своих воспоминаний, но и окунуть в эту детскую непосредственность с головой — испытать те же эмоции, что и дети. Она может подарить ему частичку своего детства — пусть маленькую, ограниченную несколькими часами сна, но все же показать ему то, что было нагло украдено.       — Ты водишь, — легко коснувшись его груди (и вновь ничего не почувствовав), громко произнесла Агата и впервые — впервые, черт возьми! — увидела искреннее удивление на лице Александра. Не то удивление, после которого обычно следовали его саркастичные упреки, и даже не то удивление, после которого он обычно закатывал глаза. Искреннее, неподдельное.       И если бы не та игра, которую она сама затеяла, то Агата бы не сдвинулась с места, залилась бы громким смехом и, издеваясь, попыталась бы спародировать те же эмоции, что сейчас накрыли Алекса. Но сейчас — не время, и она, не позволяя себе обернуться, устремилась вглубь сада, петляя между кустов и деревьев, бежала по идеально подстриженному газону, совершенно игнорируя выложенные мелким камнем дорожки.       Как в детстве. И даже страх быть пойманной взрослыми, которые не одобрят ее бега по газонам, неожиданно появился в сердце, что сбитыми ударами стучало у нее в груди.       Тот самый дуб, на который когда-то забралась Агата, поспорив с Данте, не изменился за столько лет (или все дело в том, что в воспоминаниях он был именно таким, каким она его запомнила в далеком детстве). Все те же прочные раскидистые ветви, уходящие к солнцу, зеленые плотные листья, блестящие под теплыми лучами, и могучие корни, виднеющиеся на поверхности.       — Попалась!       Агата ничего не почувствовала. Опять, черт возьми, не почувствовала тепла его тела: сильных рук, лежащих на ее острых плечах, их тяжести, его дыхания, которое наверняка бы приходилось на ее макушку и едва развевало волоски. Она лишь знала, что вот он, стоит позади нее, интимно близко прижимается к ней своим торсом.       — Не думал, что ты так быстро бегаешь, — задумчиво произнес Александр и, отойдя от нее немного дальше, заинтересованно приподнял голову, рассматривая ствол многовекового дерева. — И как вы туда забирались?..       — Мы брали лестницу в домике садовника… — ответила Агата. — Я потому и застряла тогда: Данте посчитал, что будет очень смешно, если он заберет с собой лестницу.       Александр лишь кивнул и, все еще не сводя взгляда с переплетенных ветвей, исчез с глаз Агаты, зайдя за массивный ствол, ширина которого с легкостью скрывала его широкоплечую фигуру.       — Ты про эту лестницу? — неожиданно громко раздался его голос, и Агата поспешила к противоположной стороне: приставленная к дереву, там действительно находилась та самая лестница, железная, с кое-где облезшей краской по углам. — Не хочешь?..       Агата лишь кивнула и, совершенно не задумываясь о своем внешнем виде, начала подниматься по лестнице вверх, к раскидистым ветвям, с которых в детстве было так здорово наблюдать за всем происходящим в саду. Еще лучше там было прятаться от Аннет — плотные зеленые листья не раз спасали ее от внимательных карих глаз, когда Агата вновь решалась прогулять то или иное занятие.        — Агата, девушкам из приличного общества непозволительно демонстрировать мужчине свое белье до замужества, — ехидно посмеиваясь, произнес Александр.       И Агата, вмиг приобретя оттенок спелого томата, совсем не подумав — как обычно — убрала руки с лестницы, желая прижать короткую юбку к своим бедрам, чтобы этот извращенец прекратил таращиться на ее белье. Но ожидаемо зашаталась, теряя равновесие, и лишь благодаря благосклонности гравитации ее сна смогла удержаться и вновь вцепиться в железную перекладину.       — А мужчинам из приличного общества неприлично подмечать конфуз девушки вслух! — оставив в покое свою юбку, слишком громко произнесла она и, вздернув аккуратный носик, продолжила свое путешествие к раскидистым ветвям, теперь уже совсем не беспокоясь о раскрытии цвета своего белья. — Но вот незадача: вероятно, я ошибалась, и никаких мужчин из приличного общества здесь нет!       — Хитра, чертовка, — потянул Александр, когда Агата, наконец, забралась на дерево и аккуратно свесила ноги с одной из толстых ветвей, с которой открывался прекрасный вид на недалеко стоящий особняк.       — Тебя ждать или так и будешь разглядывать мое белье?       — Пока ты так сидишь — его и не видно совсем, — заметил Александр и, уже сотню раз пожалев, что сам же предложить залезть на дерево — кроме того момента, конечно, когда Харрис так откровенно светила перед ним своими бедрами — все же уверенно поднялся по лестнице вверх. — А тут больше места, чем я думал… — произнес он, медленно садясь на ту же ветку, на которой расположилась Агата, и окинул заинтересованным взглядом открывающуюся отсюда картину.       Это сон. И все здесь — нереально, но вид, открывающийся с этого дерева, Александр запомнит надолго: он надолго запомнит эту потемневшую от времени крышу особняка, фигурные деревья, расположившиеся в парке, которые отсюда выглядят совсем крошечными. Он запомнит темные леса и горы, расстилающиеся на горизонте, и зеленые сочные листья вокруг, которые так и норовят попасть в его глаза.       Он запомнит Агату, смущенную, с легким румянцем на щеках, задорно, совсем по-детски качающую ногами туда-сюда, но отчего-то печальную и словно растерянную — как бы она ни старалась, ее глаза, они выдают все то, что гложет ее хрупкое тело.       — Как ты?..       Идиот. Глупец. Дурак.       Александр мысленно ударил себя по лбу за сказанную фразу: и правда, как она, девушка, недавно лишившаяся своего самого родного человека? Вероятно, паршиво, Алекс, не думаешь?       — Знаешь… мне кажется, что уже лучше, — тихо произнесла Агата, не сводя грустного взгляда с медленно темнеющего горизонта. — По крайней мере, я уже могу контролировать свои эмоции…       Он тихо выдохнул, стараясь не выдать своего напряжения, что сковало его тело после этого глупого вопроса, и обрадовался, безумно, черт возьми, обрадовался, что Агата и правда медленно подходит к принятию.       — Ты и контролировать эмоции? — беззлобно потянул он и, наконец, получил взгляд ее зеленых глаз, который, кажется, вновь хотел проделать сквозную дырку в его лбу.       — Тебе повезло, что мы во сне: в противном случае ты бы давно валялся на земле…       — Не забывай, что я сильнее тебя, Агата…       — Мужлан, — фыркнула она и демонстративно отвернулась в другую сторону, вновь непозволительно высоко задрав свой аккуратный носик. — Умеешь же ты все испортить, Алекс!       — Да брось: неужели тебе было бы интересно со мной общаться, если бы я был весь такой из себя… правильный и хороший, делал то, что ты от меня ожидаешь? — закатив глаза, недовольно произнес Александр. — Даже звучит смешно.       Агата едва скосила глаза, стараясь заметить эмоции на его лице, но она слишком сильно отвернулась от него, чтобы разглядеть неприкрытое раздражение, осевшее напряжением на мужских губах.       — Ты не прав: я бы хотела понимать причину твоих слов и действий, а не управлять ими, — понизив голос, произнесла она и недовольно хмыкнула. — Идиот.       А еще придурок и мужлан — слова, совсем, по мнению Александра, его не характеризующие — он слышит их из сна в сон, и уже, кажется, не по одному десятку раз и абсолютно в разных ситуациях.       — Ведешь себя как…       — «Витешь сибя как маинькая, Агата», — моментально передразнила она его, — хоть бы что новое придумал…       Александр озадаченно выгибает бровь: и ему это говорит мисс оригинальность, которая каждый раз использует всего три слова, когда пытается оскорбить его? Серьезно?       — Как же с тобой сложно… — тянет он, надеясь, что Агата не ответит на его фразу. Потому что ругаться они умеют отменно: на повышенных тонах, яро жестикулируя — все в лучших традициях семейных пар, которые хоть и прожили уже с десяток лет вместе в сильнейшей любви, но чуточку больше любят вываливать друг на друга эмоции во время ссор. И сейчас ему совсем не…       — «Как зе с то…»       — Да за что мне это… — спрятав лицо в своих ладонях, жалобно протянул Александр, совсем, черт возьми, не понимая, какое большое зло он успел совершить, что в его жизни появилась эта девчонка?..       — «Дя за шо мне ито…»       Чертовка!..       И Александр до одурения жалеет, что они в чертовом сне, потому что с радостью сейчас бы заткнул Агату, вновь возомнившую себя маленькой девочкой, что передразнивает каждую сказанную им фразу. Причем заткнул бы любым возможным способом: даже если бы ее пришлось скинуть с этого чертового дерева. Даже если ему бы пришлось поцеловать ее, канючащую и распинающуюся сейчас о том, какой он придурок.       Все, что угодно, лишь бы она сейчас замолчала.       — Как же ты меня бесишь, Агата, — вместо всего этого говорит он и косится на лестницу, намереваясь сбежать подальше от ее слишком тонкого голоса. — Неудивительно, что у тебя парня нет: надо иметь железную выдержку, чтобы не убить тебя на второй день общения…       — Что?!       Агата набирает полные легкие кислорода, готовясь высказать этому самовлюбленному придурку все, что она о нем думает!       Три. Два. Один.       — Ах ты!..       Она замирает, так и не успев начать свою злостную тираду, от одной мысли о которой на ее щеках алыми пятнами выступил румянец, наблюдая, как Александр — вот же идиот! — сбегает от нее и заготовленных ею фраз. Ловко спускается по лестнице и… несильно пнув ту ногой, лишает Агату обратного пути к такой далекой, совсем как в детстве, земле.       — Увидимся следующей ночью, Агата! — довольно кричит он, удаляясь в сторону особняка, и улыбается, паршивец, улыбается во все тридцать два, наблюдая за растерянностью на девичьем лице. — Не скучай!       А у нее воздух в легких кончается от осознания: Алекс, черт бы его побрал, поступил, как Данте.       — Сукин ты сын! — наконец, придя в себя, кричит Агата ему вслед, нервно качая ногами и яростно вцепляясь пальцами в ветку дерева, на которой сидит. — Тебе лучше не засыпать следующей ночью, Алекс!       — А тебе лучше поучиться манерам, Харрис, — задумчиво тянет он, отойдя на достаточное расстояние от Агаты, чтобы она не услышала его слов. А ему в спину так и не перестают прилетать следующие друг за другом грязные словечки, которые знать девушке ее воспитания совсем не положено. — Надеюсь, Эрика еще помнит базовый этикет…