Гость моих снов

      Я ущипнула себя за руку. Потом второй раз. Третий. Четвертый.       И тихо зашипела, понимая, что нет — я не во сне: поалевшая кожа тыльной стороны ладони, на которой остались отметины от моих ногтей, пульсировала слабой болью, а я так и не проснулась. Так и не покинула этого кошмара.       На что я надеялась?       Ведь всего несколько минут назад — точно ли минут? — я отчетливо ощущала несмелые, но звонкие пощечины, оставленные на моих скулах Макото; ощущала, как вещи падали к моим ногам и как разнообразные ткани касались обнажённой кожи рук. Я чувствовала каждое прикосновение и понимала, что все происходящее вокруг — чертова реальность.       Даже сейчас, как бы я ни надеялась, я чувствовала жар, касающийся моих щек, и не могла понять, от чего это тепло исходит: то ли от моих слез, удушливых, собравшихся на подбородке, то ли от пламени, такого, кажется, далекого, но ярого. Так быстро уничтожающего мой дом.       Треск деревянных перекладин причинял не только боль физическую, что пульсацией отдавалась в моих ушах, но и моральную — моя душа, кажется, горела вместе с оставшимися там вещами. С дорогой мебелью, обитой бархатом, с тем чертовым антиквариатом, о существовании которого я даже не догадывалась. С семейным фарфором, который, сколько я себя помнила, всегда прятался в стеклянном шкафу. С книгами, мною прочитанными, и теми, что множество лет пылились на высоких полках, — их корешков, кажется, касались лишь пальцы Аннет в ее молодости.       С фотографиями, на которых была запечатлена моя семья: еще не разрозненная. Та семья, в которой не было места недоверию и косым взглядам. Моя семья, которая, кажется, теперь останется лишь в моих воспоминаниях.       И, наверное, все так и должно было быть: нам всем, теперь уже неродным, не нужен был этот особняк — он лишь тяготил, заставлял вспомнить вечера, когда еще все было хорошо, когда на наших лицах сверкали неподдельные улыбки, а не гримасы подозрения. Когда Аннет еще была жива, и я не искала в лицах родных убийцу.       Все так и должно быть.       Верно.       Сигналы подоспевающих пожарных машин разрезали ставший монотонным треск дерева, и я безразлично оглядела ярко-алые машины, вокруг которых уже поспешно передвигались люди в темных формах с рефлекторными желтыми лентами: я следила за каждым их отработанным движением, а сама не хотела, чтобы пламя успокаивалось. Пусть сгорит дотла.       И тот чертов антиквариат. Те проходы. Все тайны.       Пусть пламя унесет всю ту боль, что скопилась в этих стенах. Все мои слезы.       Всё.       Словно услышав мои мысли, до этого покоившийся ветер холодом пронесся по моим ногам, и я поспешно прижала подолы короткой юбки, стараясь унять развевающуюся ткань. На оголенной коже многочисленной армией выступили мурашки.       И я, наблюдая за высокими языками пламени, освещающими каждый уголок территории в ночи, даже не заметила, как быстро испортилась погода: шквальный ветер уже вовсю играл с толстыми ветвями деревьев, как с тонкими прутьями кустов, срывая зеленые листья с их законных мест, а звезды на небе спрятались за тучными низкими облаками.       Но, несмотря на все предпосылке к дождю, ни единой капли не упало вблизи особняка: лишь ветер раздувал алое пламя, теперь захватившее все поместье.

***

      В отеле нас встретили сонными и удивленными лицами: растрепанные и пропахшие копотью, мы с Данте и Элизой неловко переглядывались между собой, старательно игнорируя косые взгляды служащих, что украдкой, исподтишка, оглядывали нас с ног до головы. Игнорировали так старательно, что не сразу заметили, как на гладкой деревянной поверхности стойки оказались три пластиковые карточки — по одной на каждого.       Девушка-администратор тихо кашлянула, привлекая внимание, и я поспешно сгребла карточки дрожащими пальцами, что наверняка не скрылось от ее внимательного взгляда — кажется, я даже заметила, как ее тонкие губы тронула недовольная усмешка.       Еще бы: мы выглядели как сбежавшие посреди ночи дети, попавшие в неприятности по дороге сюда. Потрепанные, одетые в спальные одежды и напуганные. Ужасно напуганные. И если Данте выглядел очень даже прилично, то мы с Элизой походили на перепивших дам: такие же опухшие и с красными от слез лицами, лохматые и дрожащие от холода.       Но при деньгах. При таком количестве денег, что я даже не спросила суммы, лишь демонстративно приложила пластиковую карточку к терминалу, пока девушка-администратор проверяла данные.       И я буквально из-под носа у швейцара, неожиданно резко возникшего рядом с нами, забрала свой набитый вещами чемодан и, крепко вцепившись в пластиковую ручку, поспешила в сторону лифта, не желая больше оставаться здесь.       Подумать только! Агата Харрис, наследница семьи Харрис, испугалась этих людей, таких фальшиво улыбающихся работников какого-то отеля в самом центре Патели Бридж, которые просто выполняют свою работу! А теперь стоит возле лифта, нервно переминаясь с ноги на ногу, и молится, чтобы это чудное изобретение хомосапиенсов ехало быстрее!       Скоро будешь бояться своей тени, Агата.       Я влетела в лифт, как ураган, едва не позабыв про Данте и Элизу — уже тянулась к кнопке, что закрывает дверцы раньше отведенного на то времени, но остановила пальцы в нескольких сантиметрах от нее и судорожно выдохнула, дожидаясь кузенов. Лишь после того, как мы втроем оказались в просторном лифте, я, наконец, смогла нажать на заветную цифру «5».       В лифте тихо играла ненавязчивая мелодия, призывающая к спокойствию, но моя правая нога решила иначе и начала неконтролируемо отбивать алое покрытие, смутно напоминающее мне ковер с коротким ворсом, и я не понимала, в какой момент до тянущей боли закусила щеку, из-за чего во рту теперь стоял мерзкий привкус железа.       — Ну и ночка… — тихо прошептала Элиза, пытаясь убрать непослушную светлую прядь за ухо.       — Ага, горяченькая… — подтвердил Данте, когда двери лифта, наконец-то, открылись на нужном нам этаже.       И я старательно сдержала порыв звонко ударить себя и его по лбу: горяченькая, мать твою, Данте?! Ты серьезно? Вместо этого — пока накрывающее с головой желание не победило разум — поспешила к номеру и, приложив пластиковую карточку, дернула деревянную дверь на себя, впуская в темноту желтый свет от коридорных ламп.       Огромный номер с несколькими комнатами и ванными помещениями — находясь у стойки администрации, я даже не позволила себе мысли о том, чтобы снять отдельные номера. Потому что боялась. Всем сердцем боялась провести эту ночь, уже перетекающую в раннее утро, в одиночестве, пугаясь каждого шороха за занавеской и незнакомых голосов в коридоре. Присутствие кузенов, хоть и в отдельных комнатах, все же подбадривало и дарило столь нужное мне сейчас успокоение.

***

      Я не помнила, как уснула, как выбрала дальнюю комнату и как упала поперек кровати, не переодевшись и не посетив перед этим столь нужного мне душа. Совершенно ничего не помнила. Даже проснувшись, не сразу поняла, где именно нахожусь: темные стены, совсем не как в поместье, меня сейчас окружающие, сначала вселили страх в мою грудь, но я быстро пришла в себя, когда в мыслях яркими кадрами всплыло произошедшее этой ночью.       Языки пламени, поглощающие поместье, и треск дерева, больно режущий слух. Пожарные машины со сверкающими маячками и усиливающийся с каждой минутой ветер, раззадоривающий огнище.       Голова отдалась тянущей болью, и я поспешно протянула руку ко лбу, словно это движение могло лишить неприятного ощущения. Ничего не вышло. И я встала с кровати, старательно игнорируя плывущую перед глазами комнату, чтобы потянуться, разминая затекшие от неудачной позы мышцы.       Запах пепелища, поселившийся на моих волосах и теле, неприятно кольнул нос, и я скривилась от этого запаха, который наверняка остался теперь и на постельном белье. Да и вообще — во всем номере.       Первая открытая наугад дверь оказалась проходом в ванную комнату со стандартным набором сантехники и банных принадлежностей типа зубной щеки и шампуня. И я не смогла сдержать улыбки, рассматривая такие простые предметы первой необходимости. Хоть в чем-то тебе повезло сегодня, Агата.       Ах да, забыла, я же сегодня не умерла — чем не везение?       Холодная вода, неожиданно коснувшаяся моего оголенного плеча, заставила меня вздрогнуть всем телом и сделать шаг назад, едва не поскальзываясь на гладкой поверхности ванны. Кажется, рано я подумала о том, что мне удалось избежать смерти. Хотя, наверное, было бы забавно не задохнуться от угарного газа во время сна, но при этом разбить голову о выложенную плиткой стену.       Это ни черта не забавно, Агата, что ты несешь?..       Мягкость ткани свежего полотенца все равно оставила алые росчерки на моей коже — мне так сильно казалось, что даже после сильно пахнущего цветами геля для душа мое тело до сих пор хранило тот едкий запах гари, что я надеялась, с силой вытирая каждый участок, хотя бы таким образом от него избавиться. И плевать, что от меня давно уже не пахло пожаром: этот запах, кажется, поселился у меня в голове. Он сопровождал меня во время завтрака-точнее-это-уже-был-обед, который я заказала из ресторана внизу, и во время моих попыток найти хоть что-то не измятое в своем чемодане, в котором, кажется, находилось все и ничего одновременно.       В конце концов, я едва не решила, что лучше махрового халата из отеля ничего не подберу, но вовремя взяла себя в руки — в свои чертовски дрожащие руки — и надела джинсы с каким-то свитером, что, кажется, всю свою жизнь провел в особняке. И вчера ночью я его схватила совершенно случайно, потому что времени было мало, а всего вокруг — слишком много.       Собрала волосы в хвост — мне до сих пор казалось, что от них пахло гарью, а убранные локоны, теперь не попадающие мне в лицо, лишний раз стирали это мнимое ощущение.       Чертово самовнушение — будь оно неладно.       Сэм появился в отеле ближе к пяти часам вечера, когда на Патели Бридж уже начал опускаться легкий сумрак, а мы с Элизой и Данте, молча, совершенно не понимая, о чем нам говорить, смотрели телевизор, без единой эмоции на лицах наблюдая за развернувшейся на одном из каналов комедией.       На его лице, под глазами, залегли темные тени — помощник детектива явно провел все это время, так и не позволив себе сомкнуть глаз. Даже, кажется, мягкие морщины у уголков губ и на лбу стали грубее, чем сильнее обычного привлекали мой грустный взгляд. Да и сам он был каким-то другим — словно что-то поменялось в его некогда добрых карих глазах — более сдержанный, более холодный и… настороженный.       Да, именно настороженный.       Я пропустила его в номер и медленно закрыла дверь в тот же момент, как он прошел чуть дальше, — металлический звук закрывшегося замка приятной мелодией донесся до моих ушей — так безопасней.       Приготовленный без вопросов кофе Сэм выпил как стакан освежающей воды — поспешно, словно его мучила жажда, совсем игнорируя высокую температуру, которая до сих пор играла на кончиках моих пальцев.       — Не хочешь пройтись, Агата? — после продолжительного молчания, наконец, спросил он — и я не успела качнуть головой в отрицательном жесте, как по моему сознанию разлилось понимание. Сэм не хотел говорить что-либо при Элизе и Данте. Это было очевидно, как сгоревший дотла особняк, они дети Чарльза — дети преступника, который (теперь уже точно) приложил свою руку к произошедшему.       Я быстро кивнула, вставая со стула, что с неприятным скрежетом отъехал по паркету, и поспешила к двери, едва не забыв пластиковую карточку. В лифте все так же играла та самая успокаивающая мелодия, от которой в моей ноге вновь поселился нервный тик, неприятно сводящий бедро, а за стойкой администрации меня вновь встретил настороженный взгляд — теперь другой девушки, но легче от этого не стало.       Напротив. Что-то мне подсказывало, что уже все бумажные издания пестрили заголовками о том, что знаменитое поместье Бишоп-Мэнсон теперь превратилось в горстку черного пепла, разнесенного вчерашними порывами ветра. И мое проживание в этом месте еще больше подтверждало эту новость.       Улица встретила меня непривычными запахами центра города: ароматы кофе, спешивающиеся с выхлопными газами и разнообразными духами людей вокруг, что нескончаемыми потоками прохаживались по главной улице Патели Бридж. Несмотря на вчерашнее безумие, творящееся с погодой, сейчас на голубом небе было лишь несколько пушистых облаков, медленно следующих по небосклону, и даже солнце, уже почти не греющее, старательно дарило остатки света.       — Куда мы?.. — наконец, я нашла в себе силы на вопрос.       — Как насчет полицейского участка? — Сэм жестом указал на припаркованную рядом машину и, с секунду подумав, галантно открыл мне пассажирскую дверь.       — Может, я поведу? — наблюдая за ним, совершенно уставшим, предложила я и заметила, как расслабились мышцы на его лице.       — Я буду только рад.       Это был первый раз, когда мы не сражались с ним за водительское место — первый раз, когда Сэм так легко сдался и спокойно, без непонятных словечек на японском, которые он часто начинал бурчать себе под нос во время своего недовольства, расположился на пассажирском кресле. И от понимания, насколько ему сейчас тяжело оставаться в сознании, в моей груди холодом поселилось переживание.       Не мне одной было тяжело в этой ситуации. И если раньше я не замечала всего этого — или предпочитала делать вид, что не замечаю — то сейчас голос Сэма, тихий и уставший, что указывал мне путь к полицейскому участку, буквально оставлял кровавые раны на моем сердце.       Он не имел к произошедшему никакого отношения, кроме сугубо рабочего, но переживал все происходящее, кажется, наравне со мной. И во всем этом, определенно, была лишь моя вина.       Вина, которая стремительно разрасталась во мне, поселяя в голове безжалостные мысли. Он так мил с тобой, Агата, а ты уже давно, черт возьми, для себя решила, что нет, Сэм — не твой типаж. Как бы он ни был хорош собой и воспитан, как бы легко и спокойно мне с ним ни было, но… не было этого «щелчка», не было того огня, который должен был разгораться во мне, когда я смотрела в его глаза.       Не было чего-то важного, что позволило бы мне думать о нем не как о друге.       — Пошли за мной, — тихо произнес Сэм, когда мы подъехали к полицейскому участку, и я подняла на него удивленный взгляд, не понимая, что и зачем мы здесь делаем. — Не беспокойся, Агата, если бы я хотел тебя арестовать, то не позволил бы тебе сесть за руль…       Улыбка коснулась его губ, и я не смогла сдержать ответной эмоции, что тут же тяжелым комом отозвалось в моей глотке — даже сейчас, на пределе своих сил и возможностей, он не перестает улыбаться и пытается подбодрить меня, опустошенную.       Черт возьми…       Дрожь поселилась на моих пальцах, и я сильнее вцепилась в кожаную обивку руля — так сильно, что кожа на костяшках натянулась до белых пятен. Я не могла сделать вдоха, ощущая неприятное тянущее чувство в груди, медленно заполняющее все мое тело холодом, — холодом, которым отзывалось мое сердце по отношению к Сэму.

***

      Я никогда не была в полицейских участках: то ли к счастью, то ли к сожалению. Единственный раз, когда я была близка к этому, моя подруга, чуть менее пьяная, взяв меня под руку, каким-то образом заболтала милого полицейского, который до ее появления старался удержать меня, на высоченных каблуках, и не позволить разбить голову о влажный асфальт. Причем заболтала она его настолько профессионально, что он так и остался стоять со слегка приоткрытым от удивления ртом, а мы с ней вдвоем (втроем, если считать купленную в скором времени новую бутылочку вина) ушли в закат, даже не попрощавшись.       Сейчас же, впервые появившись в этих стенах, я почувствовала, как резко закружилась голова: пропускная система, выписанный мне пригласительный — пригласительный, черт возьми — по водительским правам и толстые металлические прутья поселили во мне панику. И я нервно сложила руки на груди, едва приподнимая напряженные плечи, стараясь быть чуть меньше, чем на самом деле.       Сказать, что я чувствовала себя не комфортно здесь, — ничего не сказать.       Зато Сэм, кажется, чувствовал себя, как свободная птица, — если бы у него сейчас выросли за спиной крылья, то я бы совсем не удивилась. Легко улыбался и жал всем руки, по-дружески склоняя голову в приветствии. Все же он явно не шутил, когда говорил, что у него много друзей в полиции.       Мне казалось, что мы шли минут двадцать — а учитывая размеры этого здания, которые я заприметила еще в прошлый раз, мы бы уже давно вышли за пределы полицейского участка, если бы это было правдой — но надетые на мое запястье часы говорили совершенно о другом: пять минут, Агата. Даже меньше: мы здесь всего четыре минуты двадцать семь секунд.       — Готова? — едва понизив голос, спросил Сэм, а я неловко огляделась, пытаясь понять, к чему именно я должна быть готова. Перед нами была дверь: металлическая, массивная, с огромной замочной скважиной и какой-то панелью с цифрами сбоку — все как в фильмах, честное слово.       Получив в ответ на вопрос мой кивок, Сэм ввел какую-то комбинацию цифр и, с тихим неприятным для ушей скрежетом открыв дверь, жестом пригласил меня войти первой.       Я боязливо сделала шаг вперед, погружаясь в легкую темноту, а потом еще один и еще, продвигаясь дальше. Небольшое помещение, наконец, озарилось блеклым желтым светом, и я удивленно оглянулась, пытаясь найти его источник: Сэм замер возле небольшого стола, на поверхности которого ворохом лежали бумаги и стояла небольшая лампа, как раз и дарившая это тусклое освещение.       — Где мы? — удивленно спросила я, пытаясь оценить обстановку вокруг. Комната напоминала собой какое-то подсобное помещение, невзрачное и холодное, но та панель возле двери рушила все мои догадки — не швабры же им под паролями хранить.       — Обернись, — ответил мне Сэм.       И я, еще пару секунд не сводя взгляда с его уставших глаз, все же медленно развернулась и удивленно склонила голову вбок, не понимая, совсем не понимая, как не заметила этого раньше: большое, почти во всю стену… окно? Что это было? Какое-то стекло или… пластик? Да, точно, затемненный, но прозрачный пластик, за которым виднелось белое помещение: стол, два стула…       — Там… допросная?..       — Именно, — тихо произнес Сэм и, поравнявшись со мной, пальцем постучал по находящемуся перед нами окну. — Отсюда обычно следят за допросом: нас здесь не видно и не слышно — подозреваемый не знает, что за каждым его движением наблюдает со стороны…       Я нахмурилась, вглядываясь в пустующие стулья.       — Зачем ты?..       — Они поймали Дилана, Агата.       — Что?! — Я сделала шаг в сторону и удивленно взглянула на, казалось бы, абсолютно бесстрастного Сэма: он так и продолжал смотреть вперед, совсем не обращая на меня внимания. — Почему ты… говоришь об этом только сейчас?..       Но Макото не ответил, все так же не сводя взгляда с затемненного окна напротив, задумчиво сцепил ладони у себя за спиной. Он словно выжидал чего-то… или кого-то. И я едва не подпрыгнула от страха, когда в повисшее между нами напряжение ворвался тяжелый лязг металла, а следом — шарканье ног.       В допросную прошли трое: высокий мужчина в черном официальном костюме, видимо, один из полицейских, охранник и…       Я старательно прищурилась, внимательно рассматривая спину неизвестного, взглядом цеплялась за загорелую кожу и сильно вьющиеся в разные стороны локоны-пружинки. Но глаза все равно нашли блестящие в белом свете браслеты металлических наручников, которые медленно снимал охранник.       Когда Дилан развернулся, мое сердце, кажется, пропустило удар: он мальчишка, совсем мальчишка, что сейчас разминал покрасневшие запястья неловкими движениями. Я пыталась разглядеть в нем хоть что-то, напоминающее мне Аннет, но грубые, совсем не европейские, черты лица совершенно не вязались с тем, какой она мне запомнилась. Утонченной и бледной, с тонкими губами и бровями, с глубоким взглядом добрых карих глаз…       Я неосознанно сделала шаг назад, когда Дилан, словно заметив меня, — быть такого не может! — на несколько секунд задержал свой усталый взгляд на мне, и я неуверенно подалась ближе к стеклу: его глаза, лисьи с карими зрачками, — лишь они достались ему от Аннет.       — Все в порядке? — тихо спросил Сэм, и я даже не вздрогнула, когда его рука мягко коснулась моего предплечья, лишь уверенно кивнула, не смея отвести взгляда от двоюродного братца… звучит-то как паршиво. — Если захочешь, просто дай знать — и мы уйдем.       Не захочу, Сэм, совершенно точно, не захочу.       Я следила за ним: за каждым его движением, за каждым словом и интонацией его голоса. Старалась выцепить из его фраз слова, а по лицу прочесть чувства, что он испытывал. В тот момент я не пыталась понять, действительно ли именно он покушался на мою жизнь, — я пыталась найти в нем частички Аннет, словно до сих пор не могла принять простую истину: Дилан — он ее кровь и плоть, как бы мерзко мне от этого ни было.       Ее сын, родной, но непризнанный.       Бастард, что был столько лет скрыт от всех нас.       На столе перед Диланом — россыпь фотоснимков, на которых запечатлен бежевый автомобиль. С расстояния нескольких метров я едва могу различить его очертания на глянцевой бумаге, но мне и не надо видеть их вблизи, чтобы понять — именно на этой машине меня пытались сбить той ночью.       — Номера вашего автомобиля были засняты камерой видеонаблюдения, расположенной на входе казино «Счастливый утенок». Вы поступили так безрассудно: работали там больше года, но словно не знали, что дорога хорошо просматривается с камер…       Следующее фото, слишком темное для моего угла обзора, в руках полицейского заставило Дилана в страхе раскрыть глаза, и я едва поборола в себе порыв прильнуть к пластиковому стеклу.       — И даже не задумались о том, чтобы сразу скрыться: поехали дальше по центральной улице города, где вас и ваш автомобиль запечатлела камера, фиксирующая превышение средней скорости…       Он словно… не планировал это?..       — Также ваши потожировые следы были найдены на перчатках, обнаруженных недалеко от поместья Бишоп-Мэнсон, — на канистрах с бензином, расположенных за домом, в пластике, остались микрочастицы полиуретана, который совпадает с волокнами, из которых были изготовлены эти перчатки…       — Вы лжете! — неожиданно вскочив, закричал Дилан, и его голос, сорвавшийся, поселил холодный страх в моей груди. — Я… я не имею никакого отношения к поджогу! Меня там не было!..       — А к покушению на мисс Агату Харрис вы имеете отношение, мистер Дилан? — не унимался полицейский, и я заметила, как нервно сжались до этого растопыренные пальцы Дилана в жесткие кулаки — и он, обессиленный, вновь сел на стул, пряча лицо в своих крупных ладонях.       — Да, это так: я дважды пытался… — он замер, сильнее смыкая дрожащие пальцы в своих волосах, — не убить… припугнуть эту…       Припугнуть.       Припугнуть, черт возьми!       Я резко развернулась к Сэму, желая выразить ему все свое недовольство, но замерла, не решаясь сказать и слова: до этого такой спокойный от усталости Макото, кажется, исчез куда-то, пока я не сводила взгляда с происходящего за пластиковым стеклом. Потому что сейчас на его месте находился совершенно другой человек: напряженный и тяжело дышащий, злой, с крепко сжатыми кулаками, по которым буграми вздувались синюшные вены, и поджатыми тонкими губами.       — Дважды? — поинтересовался полицейский, и в его интонации я распознала нотки заинтересованности.       Дилан тихо зашипел, еще сильнее впиваясь пальцами в непослушные локоны.       — Если я расскажу все, как было, вы?.. — он медленно поднял голову, останавливая свой взгляд на сосредоточенном лице мужчины напротив, и лишь после его сдержанного кивка вновь продолжил говорить: — Еще задолго до… произошедшего…       Дилан говорит о… смерти Аннет?       — К нам в казино начал ходить мистер Харрис… — после всего… он так уважительно к нему относится? — Большую часть времени он проводил за столами, на которых я работал, так продолжалось несколько месяцев, я даже однажды сказал Эллиа, что он, кажется, чертов извращенец, потому что часто ловил его взгляд на себе, но…       Я тихо хмыкнула, не сдержавшись, и вновь повернулась к Сэму, желая найти на его лице хотя бы тень улыбки, но… он все так же был сосредоточен — никогда его таким не видела.       — Все оказалось не так: в одно из своих посещений, когда мы остались за столом одни, он сказал, что знает мою мать и хочет, чтобы мы воссоединились…       Что?.. Но Чарльз же говорил… что Аннет просто просила присмотреть за ним…       — Сказал, что искал меня, а потом, найдя, долго не мог рассказать — не мог решиться, но, в конце концов, мистер Харрис понял, что я обязан знать о своей семье: обо всем известной Аннет Сильвер-Харрис, которая оказалась моей матерью…       На его лице — робкая улыбка, искренняя, ничем не очерненная, но грустный взгляд, что неотрывно лежал на его нервно сцепленных в замок пальцах, выдавал его истинные чувства. И я не могла не разделить его эмоций, которые, кажется, проникали сквозь это стекло и накрывали меня с головой — каково это, узнать про свою мать спустя столько лет?..       — Перед этим мистер Харрис хотел подготовить ее, подвести к тому, что ее сын нашелся, а пока переводил мне некоторые суммы, и… я был так благодарен ему! Он… очень помог моему отцу: у него… некоторые проблемы со здоровьем после войны, а моих денег не всегда хватало, да и…       Я ни черта не понимаю.       — Но… она все разрушила…       Дилан говорит про Аннет?..       — Эта девчонка… убила ее из-за этого блядского наследства!       Его слова ударили под дых, и я в страхе отшатнулась назад: Дилан говорит обо мне? Я медленно обернулась к Сэму, желая найти в его взгляде поддержку — и нашла: Макото, усмехнувшись, медленно покачал головой в отрицательном жесте.       — Придурок, — сухо процедил он.       — Про кого вы говорите, Дилан? — спросил допрашивающий его полицейский, и на лице Дилана боль сменилась презрением.       — Агата Харрис — это она убила мою мать, — уверенно процедил он и криво ухмыльнулся, обнажая ряд белоснежным зубов, что ярким контрастом выделялись на его темной коже. — Ради наследства, которое она никогда не получит.       — Сэм, я хочу уйти, — тихо, едва слышно, прошептала и, не дожидаясь его ответа, поспешила прочь из этой комнаты: на воздух, мне срочно надо на воздух, черт возьми. Дрожащими руками открыв дверь, я не успела сделать и шага, как поняла, что совершенно не помню, откуда мы пришли, и замерла, глупо оглядываясь по сторонам.       Позади с грубым лязгом закрылась дверь, и руки Сэма легли на мои плечи, мягко скользнув по предплечьям, притянули мое дрожащее от страха тело к его широкой и такой теплой груди.       — Все в порядке, Агата: ты не виновна.

***

      Отчаяние.       Меня переполняло отчаяние, что влажной пеленой слез застилало мой взор.       Сколько бы раз я ни ловила на себе косые взгляды, сколько бы раз ни слышала тихих перешептываний у себя за спиной или сколько бы раз Гудман ни задавал мне каверзных вопросов, когда еще считал меня главной подозреваемой, — но никогда, никогда, черт возьми, никто не позволял себе прямого обвинения в мой адрес. Догадки, которые я игнорировала, глаза чужих людей, затуманенные подозрением, словно выискивающие на моем лице что-то, что выдаст меня, — все было, но только не это.       Та уверенность, скользившая в голосе Дилана, смогла вогнать меня в панику, долго не отпускающую мое тело: кажется, мы не покидали участок еще около часа, а Сэм, бедный и уставший Сэм, отпаивал меня горячим чаем и даже послал какого-то полицейского за сладкими рогаликами для меня.       И от этого было еще паршивее.       От его заботы, от грусти в его глазах и явной неловкости в поведении. Он старательно подбирал слова, успокаивая меня, окружил заботой и сотней сухих салфеток, чтобы я могла вытирать слезы, что буквально водопадом стекали по моих раскрасневшимся щекам.       А когда отвез меня обратно в отель, еще несколько минут старательно говорил о чем-то отвлеченном, забавном и совершенно неважном, искренне пытался вызвать улыбку на моем лице и смех, а перед дверью крепко и уверенно обнял, мягко оглаживая мои волосы. И запах его одеколона отпечатался в моем подсознании так четко, что даже сейчас, по прошествии нескольких часов, сидя в своей комнате отеля, я отчетливо ощущала этот аромат вокруг.       Я вздрогнула от громкой трели стационарного телефона и, покосившись на него несколько секунд, раздумывая, надо оно мне или нет, неуверенно взяла трубку.       — Не спишь еще? — поинтересовался Сэм, и я едва улыбнулась.       — Нет, не сплю. Что-то случилось?       — Да… то есть нет… я… — судорожный вздох вырвался из динамиков. — Пришла информация по тем выпискам из казино, но… сначала ты мне должна сказать, что ты в порядке…       Я сильнее сжала телефонную трубку пальцами, стараясь сдержать вновь поселившееся внутри меня напряжение и, медленно досчитав про себя до десяти, сказала, наконец, тихое «да».       Лжешь, Агата, у тебя ни черта не в порядке.       — Те два счета… они принадлежали не Аннет, — неуверенно начал Сэм и, нервно усмехнувшись с характерным звуком, продолжил: — Это были заграничные банковские счета Элизы и Данте…