Гость моих снов

      — Те два счета… они принадлежали не Аннет, — неуверенно начал Сэм и, усмехнувшись с характерным звуком, продолжил: — Это были заграничные банковские счета Элизы и Данте…       — Прости? — только и смогла произнести. Нервная улыбка появилась на моих губах, и я тихо хихикнула. — Ты шутишь, да?! Сэм? Скажи, что ты шутишь…       Но в динамике стояла лишь тишина: нагнетающая, поселяющая в моей груди страх, означающая лишь одно — Сэм ни черта не шутил.       Я вернула трубку стационарного телефона на базу с такой силой, что удивительно, почему по нему не пошла пара трещин. Мои пальцы вновь начали дрожать, и я до боли в ногтях вцепилась в плотное покрывало постели, пытаясь унять тремор, медленно накрывающий тело.       Элиза и Данте. Мои кузены — последние, кому я доверяла, моя опора и поддержка — оплачивали долги Чарльза со своих… счетов?! Если в платежеспособность Данте я с неприкрытым скептицизмом еще могла поверить, то Элиза… простая студентка, живущая на деньги тетушки, которых ей порой не хватало из-за строго ограниченной суммы…       Откуда у них такие деньги?!       Волны мурашек прошлись по плечам, и я впервые почувствовала холод, пронизывающий воздух в этой комнате: меня всю, кажется, сковало удушливым ощущением изморози по коже.       А если…       Я никогда не собиралась так быстро: даже запах гари, медленно проникающий в мою комнату в поместье той ночью, не так сильно подстегивал меня, точнее, вообще не подстегивал. Ведь в тот момент я замерла, словно кукла, оставленная ребенком, глупо стояла посреди комнаты, пока Сэм пытался привести меня в себя. А сейчас я быстро скидала немногие вещи обратно в чемодан и, наспех закрыв его, медленно покатила его в сторону выхода, надеясь, что звук мелких колесиков не привлечет ничье внимание.       Темнота главной комнаты немного успокоила сердце, и я, покинув номер, тихо прикрыла за собой дверь.       Если Данте и Элиза все это время знали о махинациях Чарльза?.. Знали о Дилане и… если они как-то замешаны в смерти тетушки… в тех махинациях с антиквариатом? Ведь это… объясняет их возможность оплачивать долги Чарльза… ведь так?       Пока девушка за ресепшеном вызывала мне такси, не было и секунды, когда я бы не оглядывалась по сторонам, вглядываясь в незнакомые лица людей вокруг, боясь узнать в очередном клиенте отеля своих кузенов. И, кажется, мое поведение не скрылось от глаз девушки за стойкой, потому что я буквально затылком ощущала ее нервный взгляд, и то ли разум решил пошутить надо мной, то ли все это было реальностью, — кто знает, черт побери — но, кажется, она выдохнула, когда возле стеклянных дверей появился черный кэб.

***

Redeemer — Palaye Zelmerlow

      Мне было некуда идти. Я буквально ощущала себя чужой в этом ночном городе: смерть тетушки, предатель Чарльз и… его дети, тоже играющие какую-то роль в его грязном плане, поселили в моей груди страх. Я чувствовала на себе взгляды, и даже в неприметном мужчине — водителе такси — в какой-то момент начала чувствовать угрозу, поэтому буквально вылетела из кэба и даже не позволила ему помочь с моим чемоданом, находившимся в багажнике.       Я никогда раньше не чувствовала себя настолько одинокой и сломленной.       Все люди, окружающие меня, только и делали, что предавали и лгали мне в глаза, ломая все хорошее, вместе с ними созданное, разбивая меня и мое сердце, и без того утопающее в крови.       Даже Аннет.       Даже Алекс…       И я тысячу раз прокляла себя: за поздний визит, за такую бестактность с моей стороны, но открывшая дверь Эрика, кажется, была совсем не смущена моим полуночным появлением на пороге. Напротив, она расплылась в широкой улыбке, а потом, видимо, заметив эмоции на моем лице, в удивлении приподняла брови и, не спросив ни слова, поспешно завела меня в теплый домик.       — Ты замерзла, дорогая, — сжав в своих руках мои ладони, заботливо произнесла Эрика, и ее сухие пальцы буквально обожгли мою кожу своим теплом. — Что-то случилось? Почему ты не в отеле?.. Фредерик! Сделай чай! Господи, да ты ледяная…       Если я — тротил, то Эрика для меня — вечно горящая спичка, потому что каждый раз под взглядом ее добрых глаз, от ее прикосновений и тихих слов я взрываюсь, а чувства накрывают меня с головой, лишая воздуха и зрения.       Ее руки на моих предплечьях, обвивающие в объятиях, и медленные прикосновения к волосам.       Мы осели с ней прямо там, возле двери, и я вцепилась в ее мягкую кофту как в последнюю возможность на свое спасение, как в последнюю возможность на спокойную жизнь. Как в человека, мне важного и дорогого, а не постороннего — которого я знала буквально месяц.       Если мне суждено сгореть во всем этом дерьме, превратиться в пепел, то лишь Эрике суждено повернуть время вспять и запустить все в обратную сторону: к тому времени, когда единственной моей проблемой была учеба, а трудности жизни заканчивались на невозможности выбрать вещи перед парами. Только ей, доброй и теплой, шепчущей что-то несвязное возле моего уха, такой приятно пахнущей выпечкой.       Если я — сбившийся в дороге путник, то Эрика — мое пристанище.       Свет, меня ведущий и направляющий, смотрящий мне сейчас в глаза затуманенным влагой взглядом, положивший свои сухие пальцы на мои щеки, влажные от нескончаемых слез.       — Ты здесь в безопасности, девочка, все будет хорошо…       Рядом с ней легко и спокойно, словно я дома: там, где и должна быть, тихо рыдаю, дрожа всем телом, до боли в ногтях сжимая пальцы в кулаки, и разрываюсь от переполняющих меня эмоций. Таких разных, рвущих меня на две ровные части.       Я чувствовала панику, меня переполняющую, страх и пугающее чувство неизвестности, а еще — спокойствие и заботу, мне необходимую, чувствовала поддержку и силы, когда-то мной утраченные, а теперь вновь возрождающиеся в моем теле. А еще я понимала, принимала, одну простую неизбежность: все, что случилось, уже не изменить, не вычеркнуть и не забыть.       Все произошедшее так и останется прошлым, запечется в моем сердце и подсознании, оставив после себя еще долго кровоточащую рану в груди.       Тетушку не вернуть, а Чарльза — не сделать законопослушным гражданином, счета Элизы и Данте не самоуничтожатся в заграничных банках, а попытки Дилана убить меня не исчезнут, как лужи после дождя. И те сны с Алексом, его слова и улыбки — их тоже никуда не деть.       Поэтому я не могу. Не могу сдаться и забыть, не могу избавиться от всего этого, меня пожирающего, не могу отпустить ничего и никого, поэтому должна выяснить все — до последней капли выяснить. Добраться до разгадки.       Понять, почему это все происходит.       И если все происходящее со мной — судьба, мне предначертанная, то я буду благодарить Вселенную за Эрику — за этот луч света, слабо пробивающийся сквозь затянутое свинцовыми тучами черное небо.       За Эрику, благодаря которой я не могу сдаться.

***

      Скажи мне кто-нибудь несколько недель назад, что я буду наблюдать за своими родственниками через тонкое стекло, скрывающее допросную, и я бы покрутила пальцем у виска, при этом закатив глаза. «Не неси чепухи», — именно эти слова сорвались бы в тот момент с моих губ.       Сейчас же, всматриваясь в родные черты Элизы, чьи белокурые волосы были непривычно растрепаны, мне все так же хотелось покрутить пальцем у виска, только теперь — перед зеркалом. Потому что как? Как, Агата, ты не смогла распознать одной большой лжи, спрятанной прямо под твоим боком?       Этой ночью, которую я провела в домике, где остановились Эрика и Фредерик, я слишком долго не могла уснуть, вновь и вновь прокручивая в голове свои предположения и мысли. Раз за разом я вспоминала звонок Сэма и его слова о том, кто именно является владельцами тех счетов, с которых оплачивались долги Чарльза.       Элиза и Данте — неужели именно они связаны с тем антиквариатом, неожиданно появившимся на торгах? Неужели пропавший после всего случившегося Чарльз впутал в это не только Дилана?..       Элиза, совсем растерянная, с очередным вопросом полицейского вновь запустила свои дрожащие пальцы в волосы, опуская голову. Я едва слышала ее голос, совсем тихий: она шептала что-то совсем не связанное, путаясь в словах и ударениях — слишком сильно нервничала для человека, в чем-то виновного.       Данте перед ней вел себя совсем иначе: сидел, как многовековая скала, совсем не воспринимая каких-либо вопросов, лишь тяжелым голосом раз за разом просил адвоката, и по эмоциям на его лице можно было бы изучать мышцы. Потому что, кажется, они были так расслаблены, что точно подошли бы как идеальный макет. Все же мне придется взять свои слова назад: Данте не «никудышный актер», потому что так контролировать происходящее на своем лице не каждый бы смог.       Особенно, в такой ситуации.       И если к Данте еще оставались вопросы, то к Элизе — точно нет, потому что она — не актер от слова «совсем». Она больше походила на загнанную в угол волком безобидную овечку, уже предчувствующую смерть. И мне стало мерзко от этого сравнения.       — Какие счета?! — неожиданно громко, почти срываясь на крик, спросила она наконец, подняв свой взгляд на полицейского напротив. Ее напряженные пальцы впились в стол, словно желая оставить на нем несколько отметин. — Я… я ни черта не понимаю!       Ты не одинока, Элиза: я тоже ни черта не понимаю.       — Что думаешь? — неожиданно поинтересовался Сэм, стоящий рядом, и я едва передернула плечами, потому что искренне не знала, во что верить: сухим фактам или таким неподдельным эмоциям на лице своей кузины.       — Я могу с ней поговорить? — тихо спросила, не смея отвести взгляда от растирающей слезы рукавом своего платья Элизы, виновато опустившей голову и вновь что-то негромко отвечающей на очередной вопрос.       Сэм тяжело вздохнул, и в этом действии я распознала его искреннее удивление от моей просьбы, но он не позволил себе хотя бы попытаться отговорить меня от этой идеи. Хотя я бы не удивилась какой-нибудь осуждающей фразы, в меня брошенной: ну, правда, Агата, неужели после всего ты?.. Хоть Сэм и никогда и не расспрашивал меня о мотивах моих действий, но все же все мое естество было готово к принятию его осуждения.       Но он, едва приподняв голову, лишь молчал, и в этом молчании я чувствовала его доверие, которым он ко мне проникся, кажется, с первой минуты нашего знакомства: Макото считал, предпочитал считать, что я ни за что не полезу в какую-то авантюру, не продумав всех деталей и, на всякий случай, путей к отступлению.       Он искренне верил в свои рассуждения, а я пользовалась — какое ужасное слово, Господи — я действительно пользовалась его доверием, потому что нет — я никогда не была человеком, который шага не ступит, не взвесив все «за» и «против». Потому что я — одно сплошное воплощение эмоций, переполняющих меня в данный момент, и единственное, что мною сейчас двигало, — злость, которую я тщательно скрывала, до боли в костяшках незаметно вцепившись в ткань своего пиджака.       Со злостью в сердце я покупала и телефон сегодняшним утром, все с той же злостью и болью, дрожащими пальцами, грубо соприкасающимися с экраном, вбивала свои паспортные данные на сайте какой-то небезызвестной авиакомпании.       Со злостью и болью, меня накрывающих грузными волнами. Потому что сны мои теперь, пустые, наполненные лишь глупыми сменяющимися картинками без смысла, доводили меня до нервного тика и глупого торга. Он же мне соврал… соврал, правда?       — Я попробую договориться, — наконец, согласился Сэм, и я вздрогнула от его неожиданно хриплого голоса, окончательно прогоняющего слишком четкие мужские черты из моей головы.       Теперь — словно растворившиеся, словно превращенные в пепел вместе с особняком, исчезнувшие из моих грез в один момент, но все равно слишком четкие.       — Спасибо, — прошептала, не в силах почему-то повысить своего голоса, словно боялась, что привычный тон может выдать меня — может выдать мою глупость, о которой я не посмела никому сказать.       Шаги Сэма растворились в мерзком скрежете замка, который уже не отдавался той болью в моих ушах, и я осталась одна во все том же темном помещении, освещенном лишь тусклой лампой накаливания. Обхватив предплечья руками, едва сжала кожу до мелкой боли, распространившейся по рукам быстрыми уколами: мне надо было как-то рассказать Сэму.       Рассказать, что я не могу оставаться здесь, в такой родной, но теперь слишком очерненной воспоминаниями Англии: происходящее вокруг словно не давало мне сделать спасительного глотка воздуха. Словно все вокруг было ядовито, переполнено едким метаном, отравляющим мои легкие, отравляющим мою жизнь.       В Швеции же все лучше с экологией, верно?..       — Агата, у вас пять минут…       Я вздрогнула из-за голоса, располосовавшего мои мысли, и недоверчиво покосилась на дверь позади Макото, от чего-то не привлекшую мое внимание своим скрежетом.       — Спасибо, Сэм, — поравнявшись с ним, тихо произнесла и мягко, почти неощутимо, дотронувшись до его напряженного плеча, поспешила прочь: я не могу.       Не могу сказать ему. До остервенения хочу и понимаю, что должна, но слова словно застряли где-то в глотке, образовав ком, на меня давящий, такой мерзкий и до слез тяжелый, что я, буквально залетев в допросную, с оглушительным хлопком закрываю дверь и прислоняюсь к холодной поверхности спиной, хотя бы в ней надеясь найти успокоение.       — Ага… та?..       Элиза, раскрасневшаяся, поднимает на меня свой взгляд: ее зеленые глаза, всегда ярким пятном привлекающие внимание, потерялись в алых от слез белках, а всегда уложенные аккуратными волнами волосы местами слиплись, прилипая к коже. И она, неуверенно улыбнувшись, протянула свои дрожащие пальцы ко мне, не вставая с места, пытаясь найти во мне поддержку, которую я не могла… нет, не хотела ей давать.       Медленно, стараясь не смотреть на нее, я подошла и села напротив, старательно придавая своему лицу максимальное безразличия, поднимаю на нее взгляд. Наверное, со стороны все это выглядит до безумия глупо, но Элиза отдергивает руку, как от огня, и меняется в лице.       — Ты им веришь? — тихо спросила она и сложила свои руки в замок, нерешительно потирая пальцы. — Счета, счета, счета… какие у меня могут быть счета, когда тетушка не оставила мне ничего, а моя кредитка… Господи…       Она выглядела до безумия разбитой, как я той ночью, когда меня лишили моей родной души, и я нервно закусывала то внутреннюю часть губы, то щеку, старательно скрывая свои эмоции за маской безразличия.       — Я… просто вышла из душа, а там Данте с наручниками на руках… где он?.. Что мы сделали, Агата? Я не понимаю…       Если есть ад на земле, то вот он, вокруг меня, потому что меня рвало на части: от ее голоса, взгляда, боязливо меня осматривающего, от ее губ, дрожащих в плаче. Меня рвало на части происходящая внутри меня буря, в которой смешивается горечь и печаль, страх и презрение; буря, в которой проскальзывает, словно давно потерянное солнце, мое доверие и любовь, мое милосердие и отчетливое понимание, что Элиза никак не причастна к этому дерьму.       — Я ни в чем не виновата, Агата…       И я не могла противиться эмоциям, сковавшим мое тело, нервно повела плечом вверх, словно от физической боли, и нахмурилась, пытаясь выкинуть ее слова из своей головы.       — Ни в чем… — словно в бреду, тихо повторила она, вновь утопая в слезах и пряча пальцы в излохмаченных волосах, и я не выдержала.       С громким скрежетом металлических ножек по полу вскочила со стола, до привкуса крови во рту сжимая зубами нижнюю губу: лишь бы ничего не сказать, лишь бы не зайтись криком и обвинениями.       Лишь бы самонадеянно не повесить на невиновного человека табличку с надписью «преступник».       Я, кажется, начала дышать лишь после того, как с глухим ударом закрыла за собой дверь, и лишь спустя несколько секунд тщетных попыток восстановить дыхание ощутила, как же было жарко там, в допросной. Потому что вокруг сейчас был холод, медленно оседающий на моих плечах и раскрасневшихся щеках.       — Как все прошло?       Сэм, словно возникнувший из ниоткуда, сделал шаг ко мне, явно желая успокоить, но я, совсем не контролируя свое тело, моментально выставила руки вперед, и в действии моем лишь один понятный даже Макото посыл: не приближайся.       И он замер в нескольких метрах от меня, не в силах пошевелиться, а в глазах его была растерянность, абсолютное непонимание ситуации, между нами произошедшей, но я не могла опустить рук. Я и так уже подпустила его слишком близко.       — Я… улетаю завтра… — быстро произнесла я и замерла, все так же продолжая кусать и без того поврежденную губу. Брови Сэма приподнялись в удивлении, и я опустила взгляд в пол, не в силах смотреть на него, вмиг растерявшегося.       — Надолго? — прокашлявшись, все же спросил он, а я старательно подавила ухмылку, так и норовящую появиться на моих губах после его вопроса.       Хотелось сказать, что навсегда, но на деле я ответила туманное: «Еще не знаю».       — Вот как… — задумчиво потянул Сэм, явно пытаясь подобрать слова, но, видимо, его разум играл с ним такую же шутку, как и мой — со мной, и мы оба молчали, не зная, что сказать, как разрушить это напряжение, между нами поселившееся. — Значит… уже завтра?       Я неловко кивнула.       — Не могу тут оставаться, зная, что Чарльз на свободе, а кузены… — остановившись на середине фразы, я вновь вспомнила взгляд Элизы, вцепившийся в меня сильнее, чем та жвачка — в волосы еще в детстве.       — Может, встретимся вечером, после работы?.. — неуверенно произнес Сэм, и от его голоса, пропитанного неловкостью, меня бросило в холодный пот.       — Мне… надо собрать чемодан, — спустя несколько секунд молчания ответила я и, одернув ткань пиджака, обняла себя за предплечья, опуская голову. Мне не хотелось смотреть на Сэма, явно расстроенного этим ответом, поэтому я решила перевести тему. — Что-то не так… с этими счетами… Элиза выглядела и говорила так, словно впервые слышала о них…       На моем теле вновь поселились мурашки от ее вида, словно впечатанного в мое подсознание: припухлые и раскрасневшиеся глаза, разлохмаченные волосы и дрожащие пальцы, тянущиеся ко мне в надежде на поддержку.       И я нервно тряхнула головой, словно это могло помочь, как вдруг мысли, словно молния, пронзила короткая фраза, ей сказанная.       «А моя кредитка…»       — Что-то с ее кредиткой, — неуверенно потянула я, взглядом бегая по серой поверхности пола, — кредитка, которой она пользовалась… Элиза хотела мне сказать что-то про нее…       Я подняла взгляд на Сэма, и на лице его была легкая, совсем робкая, улыбка, от которой я, ухмыльнувшись, в удивлении приподняла брови.       — Я сказала что-то смешное? — спросила совершенно беззлобно, и уголки губ Макото ползут еще выше, обнажая белоснежный ряд зубов.       — Нет, просто… — Он, задумчиво запустив пальцы в волосы, начал едва чесать затылок. — Просто… ты так устала от этого, что готова сбежать из Англии, но, зацепившись за эту кредитку, словно позабыла об этом всем… — Я устало улыбнулась, сама поражаясь своим метаниям из стороны в сторону. — Ведешь себя как настоящий детектив, Агата, — засмеялся Сэм, — если вернешься в Англию, предлагаю работать вместе: детектив Сэмюэль Макото и его помощница — Агата Харрис.       Я тихо засмеялась и, поравнявшись с Сэмом, в свойственной ему манере растормошила его волосы мягким движением.       — Ты хотел сказать: детектив Агата Харрис и ее помощник — Сэмюэль Макото?       — Ну-у, — задумчиво потянул он, приподнимая голову. — Тот случай у часовщика — нелепая случайность, да и, надеюсь, в ближайшее время я все же продвинусь по карьерной лестнице. — Сэм, скрестив руки на груди, тяжело вздохнул. — Если Гилберт не доконает меня, конечно. Представь, он где-то услышал, в мультике каком — не знаю, прозвище «малыш Сэмми», и теперь пол-отдела меня этим подкалывает… «малыш Сэмми, малыш Сэмми»… бесят!       Я приглушенно засмеялась, прикрывая рот кистью, и, наблюдая за насупившимся Сэмом, не могла унять тепло, медленно распространяющееся по моему телу: я буду скучать по тебе, Сэм, всем сердцем буду скучать.

***

      Наш короткий разговор с Сэмом, произошедший в коридоре, оставил после себя сладкое послевкусие теплой дружеской беседы, и я все-таки не смогла отказать ему, когда он попросил провести вместе с ним обеденный час в ближайшем кафе.       Точнее, не час. Далеко не час.       Потому что за непринужденной беседой, за которой мы обсуждали, кажется, все темы в мире и одновременно с тем — ничего конкретного, кто-то явно перевел время на несколько часов вперед. Уходил Сэм явно смущенный неожиданным звонком от Гудмана, который произнес одну простую фразу прежде, чем глаза Макото предательски расширились.       «Где тебя черт носят, малыш Сэмми?»       И я едва сдержала громкий смех, лишь вовремя вспомнив нормы приличия, практически полностью смогла погасить его в своей ладони, наблюдая за медленно краснеющей кожей мужчины напротив.       Мы поспешно обнялись, и Сэм, виновато улыбнувшись, оставил меня наедине с давно остывшим латте и парочкой недоеденных рогаликов с шоколадной крошкой. И именно в тот момент я ощутила грусть, неприятно сковавшую мое тело: возможно, я больше не посещу это небольшое кафе, не пройдусь по улочкам Патели Бридж и не окажусь в лесах возле поместья, которые знаю, как свои пять пальцев.       А еще, возможно, я никогда не вернусь в Англию и, все так же возможно, больше не встречусь с Сэмом за ни к чему не принуждающей чашечкой кофе. Даже несмотря на то, что мы обменялись номерами телефонов — никто не знает, куда занесет меня судьба.       Поправка: на завтра планы моей судьбы мне известны. И это Швеция, Стокгольм.       Я поспешно достала телефон, собираясь проверить погоду на ближайшие дни, и тихо хмыкнула, открыв первую же вкладку и поняв, что погода в это время года там не слишком отличается от привычного для меня английского безобразия. То солнце, то дождь, лишь ветры сильнее и температура чуть ниже: ну и хорошо, никаких импульсивных покупок…       Ох, Агата…       Одним глотком допив остатки кофе, я буквально выбежала из кафе, судорожно вспоминая расположение ближайшего торгового центра: сейчас мой чемодан больше походил на нераспроданные остатки после насыщенного для продаж дня на блошином рынке, а не на гардероб наследницы…       Господи, наследство.       Бизнес.       Я совсем про это забыла.

***

      Вернулась я лишь к ночи: с кучей пакетов наперевес и еще такой же кучей бумаг, которые каким-то чудом мистер Харрисон, адвокат тетушки, собрал буквально за несколько часов. Все, что касалось получения мною наследства и дел бизнеса, к которым он, как главный юрист, имел доступ. Все от начала и до конца.       Оставалось самое сложное — разобраться во всем этом.       Но не сегодня, потому что ноги мои буквально дрожали от усталости, а желудок перепевал местное радио, играющее в такси, в которое я едва уместила все свои новые вещи.       — Ты ограбила торговый центр?.. — удивленно поинтересовалась Эрика, и я, усмехнувшись, едва сдержала стон удовольствия, снимая со стоп хоть и до безумия удобные, но все же надоевшие за целый день носки кроссовки.       — Я…       Не сказав больше ни слова, я так и замерла среди груды цветастых пакетов, завалившихся в разные стороны. Потому что лишь сейчас поняла, что ни Эрике, ни Фредерику не сказала о своем импульсивном порыве, который вылился в билет на самолет в один конец. И мне стало так стыдно перед ней, полностью открытой и откровенной со мной, что я сама не заметила, как тихо всхлипнула, не смея отвести от нее взгляда.       — Я… — превозмогая неловкость, начала я, — улетаю завтра…       Эрика приоткрыла рот, но так и замерла, не издав и звука: на ее лице удивление сменяют яркие краски смятения, что отчетливой тенью ложатся на ее уже исполосованную тонкими морщинами кожу.       — В Стокгольм.       Видимо, мои слова добили ее, потому что ее и без того обеспокоенный взгляд неожиданно начал бегать то по мне, то по пакетам, которыми я окружена.       — Фредерик! — закричала Эрика, покидая небольшую прихожую, и я не могла сдержать смешка от ее голоса, пронизанного нервными нотками, но в то же время — какого-то веселого, поистине ребяческого. — Мы летим завтра в Стокгольм!       Я нахмурилась, обескураженная ее заявлением, и поспешила внутрь дома, прямиком за ней. В небольшой, но уютной гостиной, Фредерик, до этого мирно читавший какие-то новости в смартфоне, вмиг замер от такого заявления жены. Изогнув бровь в изумлении, он тихо прокашлялся.       — Стокгольм? Ты действительно хочешь туда поехать? — недоверчиво спросил он, смотря на Эрику исподлобья.       — Фредерик, дорогой, а что нам делать здесь, в Англии? — спросила она.       — А что нам делать в Стокгольме, да и… ты правда уверена, что хочешь вернуться туда? — не унимался Ларсен, все так же внимательно глядя на жену, лишь на секунду он позволил себе обратить свой взгляд на меня, наверняка до безумия растерянную. — Стокгольм — это же…       — Я все обдумала, — неожиданно уверенно произнесла Эрика, и я вновь старательно сдержала смешок. Потому что наблюдать за ней, небольшой немного плотной женщиной с покрытыми румянцем щеками и боевым настроем, было для меня чем-то новым, совершенно необычным. И ей так шла ее эта простота, смешанная сейчас с толикой твердости в голосе и взгляде, что я не смогла сдержать улыбки, наблюдая за ее руками, плотно покоящимися на талии. — Неси паспорта, надо купить билеты.       Фредерик, все еще растерянный, молча удалился, и Эрика, наконец повернувшись ко мне в анфас, сгребла своими теплыми и сухими руками мои ладони, прижимая их к своей груди.       — Я помогу тебе встретиться с ним, — поспешно шепнула она и, услышав позади шаги мужа, медленно отпрянула, напоследок подарив мне мягкую улыбку. — Так-так, какие там данные указываются, дорогой?..       Комната наполнилась тихим смехом Эрики и более громкими усталыми вздохами Фредерик, который, постоянно поправляя очки на переносице, все твердил о глупости задумки и безрассудстве своей жены. А я стояла и не могла пошевелиться, молча наблюдала за их тихими спорами, сменяющимися нежными словами, и не могла поверить в произошедшее несколькими секундами ранее.       Эрика же… говорила об Алексе?..       По спине холодом пронеслась россыпь мурашек, и я облизнула иссохшие губы, а в голове так и крутился ее голос. Он словно заел в моем подсознании, раз за разом, подобно спешащему поезду, врезался в мои мысли, разрывая связь с реальностью.       «Я помогу тебе встретиться с ним».       Кроме того раза, когда я показала ей его портрет, мы никогда не разговаривали с Эрикой об Алексе: то ситуация была не та, то компания, да и я сама, не зная, что спрашивать, предпочитала отмалчиваться, глупо надеясь, что она сама начнет разговор.       А здесь так — не раздумывая, прямо в глаза, и я потерялась от ее прямолинейности, от ее такого четкого понимания моих действий.

***

      Стокгольм.       Точнее, мы находились в сорока двух километрах севернее Стокгольма — в аэропорту Арланда, поражающим своими масштабами с вида еще медленно снижающегося самолета, где мою грудь впервые за долгое время сковала приятная нега, лишающая дыхания. Земли вокруг, покрытые толщью зелени, и небольшое водяное хранилище, блестящее под медленно восходящим солнцем, не оставили мне выбора — и я не могла оторваться от иллюминатора и на долю секунды.       И воздух, свежий и морозный, совершенно не как в Англии, приятной щекоткой осел на моем носу, когда мы, наконец получив багаж, медленно вышли наружу стеклянного аэропорта: к гулу голосов, говорящих на всех языках мира, прибавился шум автомобилей, медленно проезжающих мимо.       И всего этого хватило, чтобы я влюбилась.       Влюбилась в красоту, меня окружающую, и в людей, куда-то спешащих.       Влюбилась в воздух, который, наконец, могла вдохнуть без боли, стискивающей мои легкие в своих когтистых лапах в Англии.       Добираясь в столицу, я совершенно обескураженно, словно ребенок, наблюдала за сменяющимися друг за другом пейзажами — такими простыми, но необычными одновременно. И не могла найти причины, по которой каждое дерево, такое похожее на остальные деревья вокруг, вызывало во мне такой восторг — мне казалось, что я светилась ярче солнца.       Но леса сменились алым кирпичом, и я с нескрываемой грустью заметила в зданиях отголоски английской архитектуры, слишком сильно поселившейся в моем подсознании. Заметила легкий туман, скрывающий железные шпили зданий, и расстроено обвела взглядом улицу, переполненную людьми и автотранспортом.       Чего ты ждала, Агата, лазурного моря и белого песка под босыми ступнями?..       А на деле — редкие капли дождя, медленно стекающие по окнам такси, и толпа вокруг, скрывающая лица под шарфами от сильного ветра, раскачивающего редкие незакрепленные вывески.       Эрика, сидящая рядом, сжала мою ладонь чуточку сильнее, и я перевела на нее удивленный взгляд: в ее глазах было беспокойство, и я не могла понять, с чем это связано. С тем, что мы приехали в Стокгольм, место, откуда она когда-то сбежала благодаря Фредерику, или с ее переживаниями из-за моего состояния.       Так или иначе, я робко улыбнулась ей, подбадривая, и она одарила меня такой же эмоцией в ответ.       Мы заселились в небольшой, но достаточно уютный отель недалеко от центра, и я в удивлении расширила глаза, когда на телефон пришло сообщение о списании средств за номер. Хоть и это место не выделялось никаким вычурным золотом и бархатом вокруг, да и по сравнению с тем же отелем Патели-Бридж выглядело более лаконичным и неброским, но оказалось в несколько раз дороже.       И цифры из сообщения не давали мне покоя.       Так что, чтобы хоть как-то успокоить себя и свою душу, я все же позволила учтивому мужчине средних лет отнести мой багаж в мой небольшой, но приятный глазу номер. Чего стоили лишь стены, покрытые теплым коньячным оттенком, и большая кровать, аккуратно заправленная, расположенная посреди комнаты, напротив которой расположился небольшой плоский телевизор. В углу стоял столик с массивной деревянной столешницей, и я в удивлении раскрыла глаза, распахнув плотные шторы, доходящие до пола, и увидев аккуратный балкончик с коваными перилами.       Я упала на кровать, едва прикрывая глаза от мягкости матраса и приятного запаха свежего белья. Все тело приятно зудело, но я, все же пересилив себя, принялась раскладывать вещи, плотно упакованные в чемодан, в огромный шкаф, расположенный у стены. И этот самый шкаф был единственной вычурной вещью здесь — из такого же дерева, как и столешница, но с высокими дверцами-зеркалами, отражающими мою постель.       Едва я закончила раскладывать вещи, как по номеру раздался негромкий стук, и я, открыв дверь, увидела улыбающуюся Эрику, держащую в руках небольшую картонную коробочку с каким-то названием на шведском.       — Ты готова, милая? — едва не пропела она.       — Готова… к чему?..       — Ну, как же: приехать в Стокгольм и не посетить местные достопримечательности — плохой тон, так что прямо сейчас мы едем в Дроттнингхольм приобщаться к местному колориту!.. — воодушевленно произнесла Эрика, и я удивленно приподняла брови, не понимая, как она своим тонким голосом смогла произнести то странное и грубое для моего слуха слово. — Как раз заскочим к моему старому другу, у него недавно был день рождения, а я забыла совершенно… надеюсь, эти кексы спасут мое положение…       — Наверное… — только и смогла потянуть я, и Эрика, победно улыбнувшись, кивком головы указала на мою сумку, валяющуюся возле двери.       — Фредерик ждет нас внизу, заказывает такси, так что поторопись.

***

      Дроттнингхольм.       Я старательно произносила это странное слово несколько раз, пытаясь хотя бы немного приблизиться к произношению, присущему Эрике, но все мои попытки были тщетны, только язык, в итоге, начал отдаваться болью, и я сдалась. Слишком сложно и слишком непривычно для человека, всю жизнь проглатывающего слоги, жестко выделять каждую букву. Эрика же говорила на шведском так, словно произносила детский стишок, и я не могла без удивления смотреть на нее, болтающую то с нами, то с водителем такси, при этом ловко перескакивающую с языка на язык, несмотря на то, что она, как сама и говорила, несколько лет не была в Швеции.       Остановились мы недалеко от какой-то автобусной остановки, и я в удивлении вгляделась в толпы людей вокруг, разговаривающих на незнакомых мне языках — Эрика не соврала. Мы приехали в одно из туристических мест.       И если сначала я думала, что Дроттнингхольм — что-то большое и мрачное, темное, то при виде него я взяла свои слова назад.       Потому что под ногами приятно хрустел мелкий гравий, а вокруг был огромный парк, раскинувшийся, кажется, до горизонта: фигурные деревья, фонтаны и медленно прогуливающиеся люди, разбитые на небольшие группки. А чуть дальше — огромное здание из светлого кирпича, своими размерами и близко не стоящее с разрушенным Бишоп-Мэнсоном.       — Это королевский дворец, — наконец, пояснила Эрика и, с упоением вдохнув свежий воздух, двинулась вперед, прямо по этим несуразным дорожкам. — Ох, вновь чувствую себя молодой…       Я торопливо двинулась за ней и Фредериком следом, глупо крутя головой из стороны в сторону, рассматривая зеленые идеально стриженые газоны, блестящие от неожиданно появившегося на небе солнца. И буквально забывала, как дышать, когда мы огибали небольшие фонтаны, мирно журчащие.       — Этот дворец был построен в тысяча шестьсот шестьдесят втором году, — заметив мой интерес, начала Эрика, — для королевы Катерины Янгелонки. И это был первый дворец в стиле барокко на этой земле — все же раньше шведы предпочитали грубые средневековые замки, но влияние Европы сыграло свою роль — и в Стокгольме построили такое здание… За дворцом, кстати, тоже находится огромный парк, и он также выполнен в стиле барокко. Обязательно заглянем и туда!       Я глупо кивнула, пытаясь по кусочкам запомнить всю эту красоту, окружающую меня, и даже не сразу заметила, как людей вокруг стало неожиданно мало: мы остановились совсем возле замка, ближе к южной части.       — Подождите меня пять минут, — неожиданно произнесла Эрика, и в направлении ее пути я увидела небольшое помещение, отдельное от замка, окруженное несколькими людьми.       — Куда это она? — удивленно спросила я.       — Отдать кексы, — пояснил Фредерик и, поймав мой недоумевающий взгляд, добавил: — Она когда-то, еще до знакомства со мной, работала во дворце прислугой, и у нее осталось много друзей и знакомых здесь.       Я кивнула и удивленно склонила голову набок, наблюдая за Эрикой, о чем-то говорящей с совсем молодым, наверное, моего возраста мужчиной, что-то листающим в своих руках. И он совершенно не походил на человека, который мог бы работать с Эрикой в одно время.       Когда же она вернулась, довольная и без кексов, я все же не смогла удержаться от вопроса.       — Неужели ваш друг… так молод? — спросила я, тут же прокляв себя за такой отчего-то показавшийся мне бестактным вопрос.       Но Эрика лишь тихо рассмеялась, приоткрывая рот рукой.       — Ну что ты, дорогая: я была знакома с его отцом, но тот, увы, уже отошел от работы, но его милый сынишка Томас пообещал все ему передать, — улыбнулась она. — Некоторые семьи работают тут поколениями, сменяя друг друга в тот момент, когда старшим уже порой отходить на покой.       И мы, не отходя далеко от замка, решили прогуляться по парку: Эрика, рассказывающая интересные истории со своей прошлой работы, шла медленно, подцепив под руку Фредерика. Я старалась держать ее темп, хотя раз в несколько минут все равно старательно сбавляла шаг, чтобы не идти в метре впереди.       Но в один момент чья-то рука, неожиданно подцепившая мой локоть, безжалостно испортила мою спокойную прогулку, и я едва не упала из-за мелкого гравия, проскользнувшего под моей подошвой.       — Мне надо тебе кое-что сказать, — заговорщически шепнул женский голос на чистом английском, и я вновь сбилась с шага, старательно поспевая за этим… светловолосым безумием в алом платье. Несмотря на ее туфли на высоких каблуках, утопающих в гравии, она буквально летела по дорожкам, а я, несмотря на кроссовки, совсем за ней не поспевала.       Остановились мы лишь в тени какого-то дерева, когда фигуры Эрики и Фредерика уже совсем не различались в общей массе людей, и лишь там, наконец, я смогла перевести дыхание.       — Что, еще не привыкла к нашему гравию? — хихикнула девушка, и я подняла на нее удивленный взгляд: бледная кожа, сияющая от косметики, и зеленые глаза, хитро на меня смотрящие, поистине лисьи, с длинными угольными ресницами. Ее пухлые губы растянулись в легкой усмешке. — Я принесла тебе небольшой подарок, Агата.       Она протянула мне белоснежный конверт, и я в удивлении изогнула бровь, вообще ни черта не понимая, что здесь происходит.       — Кто ты такая и откуда знаешь мое имя? — спросила я, едва от нее отшатнувшись, и девушка устало вздохнула, слегка закатив глаза.       — Меня зовут Рейчел, но некоторые думают, видимо, что я почтальон, — нетерпеливо махая передо мной конвертом, ответила она. — Ты все поймешь, когда прочтешь, что там написано.       Я недоверчиво взяла конверт из ее рук, и девушка расплылась в широкой улыбке.       — Завтра увидимся, — подмигнув, сказала Рейчел и, оставив меня в одиночестве, поторопилась в ту же сторону, откуда мы только что пришли.       И только спустя пару минут глупого всматривания в белоснежную поверхность ровного конверта, когда я услышала окликнувший меня голос Эрики, я, наконец, поняла сказанную ею фразу.       Где увидимся?