Дезертир

— Войну? Сакура сделала шаг вперед. Канкуро выглядел так, словно только что вылез из-под завала. Она сосредоточенно вдохнула несколько раз через нос. Кровью, вроде, не пахло. — Ты не ранен? — спросила она на всякий случай. — Нет, — покачал головой кукловод и взъерошил волосы. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его, снова мазнув глазами по Сакуре. Она была лишь немного ниже его, но сейчас — настолько ссутуленной, что он склонил голову, чтобы заглянуть ей в глаза. Опять блестящие, еще не потухшие. Ее лицо приобрело более здоровый оттенок за прошедшее время, но напряжение в районе бровей не исчезло. Ее руки были сложены на груди, а видневшиеся костяшки — совсем белыми. Она ходила в темной льняной рубахе шиноби, любезно одолженной Темари — когда Канкуро «вскрывал» грубо импровизированный корсет из бинтов и кусков плаща кунаем, он был вынужден поддеть и красную безрукавку Сакуры прямо с топом, чтобы осмотреть ранение. Контраст ее бледности и полутьмы вокруг делал ее образ особенно одиноким. Канкуро небрежно сбросил обувь и сощурил глаза. Он был не менее уставшим, но почему-то не мог не поделиться с Сакурой хотя бы частью того, что произошло. Тянуть с этим до завтра казалось чистым кощунством. С другой стороны, рассказ предстоял нелегкий — явно неподходящий для беседы прямо здесь, у входной двери. — Я страшно хочу пить. Пойдем, посидим, — хрипло пробасил кукловод и направился к кухне. Сакура поджала губы и пошла следом. Ничего хорошего такое начало не предвещало.

***

Канкуро не любил яркий свет — в пустыне солнца было предостаточно, поэтому существовать он предпочитал в полутьме. В мастерской и лаборатории у него, конечно, были хорошие лампы для работы, с желтым тускловатым оттенком, чтобы не так уставали глаза. На каждом крошечном окошке были плотные шторки, почти всегда закрытые, все комнаты были отделаны темным деревом (уж в чем, а в древесине кукловод разбирался очень хорошо) — словом, почти ни одного светлого элемента (или блестящего) у него не было. Он особенно любил древесные покрытия и изделия тактильно, обожал их запах и звук, который они издавали при постукивании. Он даже вырезал из дерева какие-то несерьезные фигурки, в основном для Темари, которая никогда не смела выбрасывать даже самые кривые подарки. По всему дому, конечно, стояли увлажнители воздуха, в каждой комнате на потолках висели вентиляторы. Кухня не выделялась по интерьеру, хоть и можно было понять, что хозяин здесь проводит не так много времени (что не сильно удивительно для ниндзя его уровня). Здесь было очень немного посуды, зато очень дорогие сковороды — кукловод любил стейки. «Такое мясо, как я, не делает больше никто!» — хвастал Канкуро перед отъездом, наевшись отменной говядины. Кукловод прибавил света в коридоре перед комнатой, не зажигая его на кухне. Прошел внутрь и налил полный стакан воды. Двинулся к столу по привычке, потом остановился, подумал, и наполнил второй. — Ты… не голоден? — попыталась прервать тревожную тишину Сакура. Ей было неловко от собственного пребывания «в гостях», стыдно за неумение и невозможность отблагодарить Канкуро и его семью за все. Она помедлила, приняв стакан, и неловко уселась с краю на плетеный угловой диван с жесткой спинкой. — Я нашла овощи, и думала… — Нет, я не голоден, — кукольник плюхнулся на другую сторону дивана, развалившись. Он сделал большой и шумный глоток, ополоснув рот, и начал говорить.

***

Сакура не смотрела на него, пока он излагал примерное содержание переговоров Каге и того, что успел вставить Данзо. Она глядела в одну точку перед собой, сидя неестественно прямо (настолько неестественно, что ей самой казалось, будто бы она утратила все анатомически предусмотренные изгибы позвоночного столба), сложив руки на коленях, удерживая стакан и периодически делая почти пустые глотки — за компанию. Чего добивался Данзо? Каким бы корыстным и властолюбивым человеком он не был, не мог же он действовать настолько… некорректно. В ее голове просто не укладывалось, как можно пытаться заранее выбрать лидера, когда альянс еще даже не сфомирован. — А потом появилась какая-то тварь. Сакура, там был Учиха… Сакура, в этот момент держащая стакан у губ, чтобы в очередной раз сделать вид, что она пьет, поперхнулась вязкой слюной и закашлялась, отставив емкость. Взволнованные глаза метнулись в сторону наследника Казекаге. Тысяча чувств, вихрь бурных красок, терзающих ее душу взвесью своих остроугольных частиц, мощно врезались в девичье сердце. Саске… Она усмехнулась внутри себя. Горько и без удивления. Как выразить словами то, что она чувствовала в этот момент? Как выразить хотя бы тысячную долю этого, как хоть немного выдать это наружу, чтобы ее сердце хотя бы не обливалось кровью в одиночестве? Сакура всегда так громко кричала о своей любви, а сейчас она была для нее уже невыносимой. С каждым годом она кричала о ней все тише, а сейчас сомневалась и вовсе. Как могла она говорить, что любит его, сама желая втайне просто забыть о его существовании, как о страшном сне? Ведь в свете последних событий он тоже сыграл немаловажную роль, хоть и не умышленно. Но даже так, даже так ей снова было больно. Сакура взяла себя в руки. Она думала, что ее лицо смогло остаться каменным. Но Канкуро все видел. Удивительно, как просто через глаза можно столько всего разглядеть. Они будто поменяли цвет. Стали на тон холоднее. Ее зрачки, и так большие из-за отсутствия света, расширились непроизвольно, когда он произнес имя выродка известного клана. Но он четко осознавал — не от чувств, а от волнения. — А он что там забыл? — попыталась она сделать свой голос беспристрастным. Канкуро наблюдал за ней с минуту, терпеливо ожидая, когда ее тело скажет ему, что она готова слушать дальше. Он плохо разбирался в людях и их избыточной чувствительности, но он умел внимать. — Он явился убить Шестого. Теперь она не выдержала. Она рассмеялась, всплеснув руками. Шмыгнула носом и зажевала нижнюю губу. И снова не удивилась. Он ведь всегда усложнял ей жизнь… Ками, почему она не чувствовала привычного желания очутиться за его спиной? Почему она не чувствовала оглушающей, самой важной необходимости — спасти его? Почему ее так сильно душило разочарование, а не приевшаяся окрыленность? Она даже не чувствовала страха за него! Международному отступнику явиться на Саммит — то же, что и подняться на эшафот. Ками, почему ей не было страшно за него? Почему… Почему ей было так все равно?! Стыд и позор. И она еще смела заявлять миру о своей любви после такого? Как смела громко кричать направо и налево? Как смела произносить с нежностью его имя? Наруто дал ей обещание, а она… Подводила его даже здесь. Она не хотела больше спасать Саске. Она лишь хотела спасти Цунаде, Наруто, родителей. Она желала спасти саму себя. Она, ирьенин и врач, жаждала своими руками четвертовать Данзо. Так, чтобы он задыхался и кричал, и кричал, и кричал. Вырвать каждый его глаз и раздавить пальцами перед его лицом. Пронзить его грудь, но не в сердце, а рядом, чтобы корчился от боли. А потом сдавить его шею так сильно, пока не лопнет каждый сосуд его головы. — Прости, я просто… — горько протянула Сакура, глотая слезы. — Он низко пал. Канкуро молчал. Испытывал ли он к ней сейчас сострадание? И да, и нет. Но он чувствовал, что смутно понимает ее. И он снова не смел назвать ее слабой. Поэтому, чтобы не смущать ее, продолжил. — Гаара послал меня и Темари задержать его, а сам остался рядом с Данзо. Но этому ублюдку удалось сбежать. А мелкий выродок все покрушил и почти смог добраться. Если не Леди Мизукаге, он бы сделал то, за чем пришел. Слово «выродок» обыденно резануло слух, но неизменно разгорающегося раздражения Сакура не почувствовала. — Но она его… Она вытрясла из него все силы. Лорд Цучикаге убил бы его, если бы не… Учиха Мадара… — Что?!

***

Райкаге первым бросился разыскивать Учиха. Лорд был взбешен настолько, что задушил белую тварь без раздумий. Глаза его сверкали молниями, а из ноздрей норовил вырваться клубящийся пар. Канкуро и Темари были готовы ко всему, но не смели двигаться без тихого приказа их брата, как не смели и покинуть его самого ни на секунду. Ни на мгновение. Но Гаара все-таки отослал их вниз. Он посчитал, что угроза, исходящая оттуда более значительна, чем напряжение здесь, в зале собраний. Шиноби Песка выдвинулись немедля. Они прибыли как раз в тот момент, когда Райкаге, пожертвовав своей левой рукой, был готов двинуться в решающую атаку. Он точно намеревался убить, однако, Гаара не давал такого приказа своим. Канкуро не доставило труда понять, что во многом это было из-за связывающей его дружбы с Наруто. Но и Саске (что с ним стало!) действовал не менее яростно. Его глаза пылали ярко-красным. Свирепым кровавым. Бешеным. Гневом и жаждой мести. В этом взгляде не было и проблеска здорового узнавания. В нем вообще не было ничего нормального. Саске стал намного сильнее с их последней встречи. Он изменился настолько, что устрашал даже Темари. Кукловод обменялись с сестрой взглядами (не словами) и начали атаку. Последствия защиты Учиха неизвестной им техникой оказались весьма плачевны. Сбегая, нукенин вызвал обвал массивного потолка. Когда Канкуро удалось высвободить себя и сестру из-под груды камней и поспешить к брату, наверх, сражение там было в самом разгаре. Однако, когда они вбежали в комнату, Шестого Хокаге они не застали. Там был лишь растерзанный труп его рыжеволосого телохранителя. Но и Учиха там не было. Над Каге, грязными, тяжело дышащими Каге, стоящими среди обломков огромного зала, возвышался человек в запачканной оранжевой маске и черном плаще с кровавыми облаками. Его монолог запомнили все. Он продолжал играть в их ушах угрожающим звоном даже через несколько дней. — Меня зовут Учиха Мадара. Я пришел сюда, чтобы объяснить Вам одну истину, и, когда мы достигнем понимания, я предложу прийти к договоренности. Песок Гаары был по всей комнате. Леди Мизукаге пришлось поддерживать Ао, ибо женщина едва стояла на ногах, почти полностью потерявшая чакру после нападения на нее белой твари. Останки этих гуманоидов тоже были по всей комнате, разрушенные различными техниками, но одинаково омерзительные. У Темари в ушах оглушительно стучала кровь, съедая предложения и слова говорящего. Канкуро чувствовал себя не лучше. Хоть и защита его марионеток значительно смягчила смертоносные удары града тяжелых камней, обвал на долгие мгновения лишил его возможности ясно воспринимать на слух. Их тела двигались на автомате, когда они бросились на помощь к брату. Темари чувствовала, как опасно пульсировала чакра Гаары, разнесенная с песком стычкой. — В моем великом клане есть древняя каменная плита, что передается из поколения в поколение. Она сокрыта под землей в Листе, полная высеченных писаний, созданных самим Мудрецом Шести Путей. Их нельзя прочесть без додзюцу Учиха или риннегана. Да, он жил взаправду и оставил наследие после себя. Сколько из вас знают, каким образом он стал легендой? Почему его называют Богом? Когда-то он спас этот мир от чудовища. Это был конгломерат Хвостатых, существо с почти бесконечной чакрой — Десятихвостый Зверь. Мудрец создал ниндзюцу, чтобы спасти человечество от разрушительной ауры Одноглазого Божества, технику, что позволяет запечатать чакру в человеке. С ним появился первый джинчурики — он сам. Он запечатал в себя Десятихвостого, чтобы подавить монстра. Но он был смертным и страшился, что печать исчезнет с его кончиной. В его последние мгновения он собрал остатки сил и разделил чакру чудовища на девять частей, разослав их по миру. Так появились Хвостатые, известные ныне. Затем он запечатал тело монстра, лишенное теперь своей силы, и отправил в небо — и оно обратилось Луной. — Я собираюсь воскресить Десятихвостого и стать его джинчурики. Объемы его чакры усилит мои глаза, и тогда я смогу создать иллюзию. Гендзюцу мирового масштаба. Я спроецирую свой глаз на Луну и активирую технику Бесконечного ее Чтения. Все люди, живущие на этой земле, подвергнутся этой иллюзии, и я смогу контролировать каждого. Тогда я объединю этот мир, лишу его войны и ненависти. Все станет со мной единым, все станет одним целым. — Вы-то уж точно должны осознавать простую истину. Этот мир давно прогнил. Нет никакой надежды. Сейчас надеяться все равно что сдаваться. Это самая большая ложь на свете. Я требую немедленно выдать мне оставшихся джинчурики Восьмихвостого и Девятихвостого. Я предлагаю всем вам встать со мной на одну сторону, иначе будет война. Во мне, может, уже и не так много силы, но на моей стороне мощь семерых Хвостатых. У вас нет ни единого шанса. И не будет. Шиноби Облака с надеждой переглянулись между собой. А Лорд Райкаге потрясенно молчал. Его брат был жив. — Мир, рожденный в иллюзии — всего лишь ложь. Мир имеет смысл, лишь когда он создан в реальности. Мы не откажемся от надежды, — проговорил вдруг Гаара, и песок его зашевелился. Райкаге, рыкнув, согласился. Никогда и ни за что на свете он не отдаст Би! Особенно теперь, когда он знал, что он жив. А Цучикаге ответить просто не успел. — Да будет так. Здесь и сейчас я объявляю Четвертую Мировую войну Шиноби! Когда мы встретимся в следующий раз, мы будем биться.

***

— Ками… — Сакура внутренне содрогнулась. Пейн, разруха, конфликт со всеми Великими Странами, а теперь еще и война. — Канкуро. Есть ли хоть какие-то вести про Цунаде? Хоть что-то? Канкуро взъерошил торчащие волосы, потом тяжело вздохнул и наклонился вперед — поближе к Сакуре — поставив локти на колени. Сакура открыто запаниковала: — Пожалуйста… — Шимура так сказал. Сказал, что Пятая мертва, — Канкуро честно хотел добавить недосказанные «но», но Сакура была более чем в состоянии понять, почему он этого не сделал. Сакура не шелохнулась. Она посмотрела вниз, на пол, и замерла. И глаза ее стали огромными. Она страшно побледнела — раскрытые губы у нее тут же пересохли и стали белого оттенка. Канкуро был готов поспорить, что он заметил, как ее дивных цветов волосы и глаза вмиг посерели. Он успел досчитать до семидесяти, прежде чем она, наконец-то смогла сделать первый прерывистый вдох. Первые две слезы она даже не ощутила — они упали тяжелыми каплями ей на одежду, минуя кожу поблекнувших щек. Канкуро видел, как крутились шестеренки в ее голове. Ее внутренний механизм, до этого работающий в более-менее нормальном темпе, сейчас с оглушающим скрипом рванул вперед. Сакура прекрасно понимала, что это значило. Сейчас существовало только три варианта: либо Цунаде действительно отошла в мир иной сама, так и не очнувшись, либо к ее смерти приложили руки люди Данзо. Равно возможным был и последний — Шимура бесстрашно блефовал. Мысли проносились в ее голове настолько быстро, что появился какой-то посторонний звук, напоминающий визжание. Сакуре стало плохо. Она не знала, что думать и о чем. Смиряться она не стала бы (и не смогла бы), но из уст Данзо… Ее грудь опала, и Харуно дрожаще выдохнула. Ее горло дернулось, подбородок с нижней губой задрожали. Она схватила стакан и тут же осушила его залпом. Лучше не стало. Она не ощущала влаги. Тогда Сакура резко поднялась на ноги, чтобы быстро добраться до серебряного кувшина, чтобы налить себе еще, но в этот момент у нее потемнело в глазах. Она пошатнулась всем телом, и судорожно ухватилась за край стола, чтобы не упасть. Но тело не слушалось ее по инерции. Когда перед ее глазами прояснилось, голубоватые проблески нитей чакры Канкуро потухли на кончиках пальцев уже стоящего кукловода. Она снова была на диване, в сидячем положении. Она не плакала, но слезы просто текли вниз по ее щекам, оставляя блестящие дорожки. Кожа там, где были поставлены усмиряющие печати, горела адски. Казалось, еще немного — и она лопнет от напряжения. Ирьенин осознала сказанное еще три минуты назад внутри себя, но до сих пор не осознала снаружи. Из нее не вырвалось ни единого всхлипа, ни шмыга, ни звука, кроме редких вздохов. Она не просто не верила этому, нет, она знала, что Цунаде жива. Но ее сердцу было так больно, что хотелось ласково накрыть его рукой. Вода текла из ее носа, слезы путались между собой и затекали ей в рот. Она тупо моргала, пребывая в прострации. В себя ее вернул звук стекла — то Канкуро достал откуда-то запечатанную бутылку вина. — Давно хотел попробовать, — как ни в чем не бывало поделился шиноби Песка, легко расправившись с пробкой. — Это подарок самого Дайме. Урожай виноградников Северо-запада. Говорят, вина там отменные, — Канкуро взял стакан Сакуры и наполнил его до краев, — угощайся. Извини, вот чего, а бокалов у меня нет. Сакура заторможенно подняла на него взгляд, смаргивая непрекращающийся поток соленой воды, и так же тупо улыбнулась правым уголком рта.

***

Они просидели всю ночь. О Саммите не было сказано больше ни слова. Как и о войне. Как и о будущем. У Сакуры закончились слезы после полутора стаканов. Канкуро начал смешно шутить после второго (потом пришлось открыть вторую точно такую же бутылку). Они разговаривали ни о чем, и обо всем сразу. Говорили, пока у Сакуры не утихла боль на сердце, а у Канкуро не начали слипаться глаза. Заснули они почти одновременно. Прямо на кухне. Канкуро — откинувшись на спинку диванчика, с невысохшим вином на губах, а Сакура — на столе, удобно подложив под голову руки.