Дезертир

Поиск пути шиноби Сакуры начался с осознания собственной бесполезности. Не с порой абсурдного желания помочь хоть чем-то мальчикам, не с зубрежки теории в Академии, не с бесконечных соревнований с бойкой Ино, не с мечты вписаться в компанию детей из благородных кланов Конохи. Он начался даже не с понимания собственной слабости. Он начался лишь тогда, когда она в один момент усвоила, что могла сделать абсолютное ничего. Скорее просто мешалась под ногами. С тех самых пор одной из самых ужасных вещей для нее стало бездействие. Но могла ли Сакура что-нибудь сделать сейчас? Она бесконечно задавалась этим вопросом, кусая ногти и нервно хрустя пальцами. Она могла бы подойти с этим вопросом к Казекаге, но знала, какой получит ответ. Будь здесь даже Леди Цунаде, она бы велела ей просто ждать. Но чего ждать? Сколько ждать? Неужели не было ничего, ни единой лазейки, из которой можно было бы хоть как-то прояснить, что происходит внутри Конохи? Что происходит вокруг Листа? Но ее не было. Пока не было. Сакура могла только жалеть о том, что она не сделала. Давиться сомнениями, ведь, может, это она сделала что-то не так. Захлебываться мыслями о том, что она что-то упустила. Все размышления вновь и вновь возвращались к ее ничтожеству, жалости и одновременно ненависти к себе и обстоятельствам. Весь мир будто сузился до темной комнаты ее сознания, где была лишь неизвестность, бессилие и страх. Пожалуй, и здесь ее спасал Канкуро. Он все реже появлялся дома — объявление войны поставило на уши всю деревню. Началась срочная подготовка к мобилизации шиноби, не лишенная своей суматохи даже в случае издревле упорядоченной военной системы. Но в те моменты, когда он был дома, он неведомым ей образом мгновенно читал ее состояние. Или же Сакура совершенно не умела управлять эмоциями. Правда, об этом она беспокоилась в последнюю очередь. И в этом бесконечном замкнутом круге тревоги и беспокойства, самокопания и перемывания собственных костей, с Канкуро Сакура чувствовала почти небывалый комфорт. Она не могла подобрать этому другое слово, когда пыталась объяснить это себе самой. Комфорт, идущий откуда-то изнутри и успокаивающий неугомонное измотанное сознание.

***

* две недели до отбытия Шестого * Происходящее в Листе нельзя было описать емким словом «суматоха». Работа кипела, Коноха возрождалась на глазах, а гражданские с каждым днем чувствовали себя более защищенными. Того же нельзя было сказать о некоторых шиноби. Отца Шикамару Данзо с самого начала держал при себе почти все время. Юный Нара понимал, что скорее всего таким образом Хокаге пытался укрепить собственные позиции — Шимура пытался честно чтить уже ставшее традиционным сотрудничество каждого клана по отдельности с человеком у власти. И хотя он вел скорее закрытый (хотя тут намного правильнее будет сказать «скрытный») образ жизни, абсолютно каждый был занят подходящим родом деятельности. Нагрузка была даже оправданно большой. Она была отвратительно правильной и абсолютно эффективной. Шикаку был уважаемым человеком как среди шиноби, так и среди гражданских — он слыл очень мудрым и рассудительным, его мнение всегда учитывали. Его «сотрудничество» с Хокаге как шиноби тоже было определенным посылом для остальных. Однако это сильно ограничивало его самого, особенно после того, как он пытался выдвинуть кандидатуру Хатаке Какаши на Собрании. И то, что это абсолютно не нравилось Шикаку, Шикамару понимал так же ясно. Нападение на деревню во многом сбило с толку рядовых, после нашествия Пейна Лист был абсолютно не готов к возможным последующим нападениям. И это очень правильно смещало фокус внимания. Сам Шикамару едва ли вылезал из шатра криптоанализа (ох, сколько документов было утеряно во время разрушения — не сосчитать) — количество людей сильно сократилось, так как половину команды Хокаге забрал лично для работы в Резиденцию (и, честно говоря, после этого многих больше не видели). Его отца поставили заниматься планированием инфильтрационной миссии в Туман — недавняя смена Мизукаге повлекла за собой тщательную зачистку, однако Шикамару предполагал, что Данзо нужны были не столько шпионы внутри, сколько факт поиска наемников и нукенинов Киригакуре. Данзо всегда искал то, на чем можно сыграть против других. Словом, какие-то внутренние первостепенные заботы клана легли на плечи Шикамару. Все были заняты. Но даже так с самого начала многое казалось подозрительным. И когда он поделился своими мыслями с отцом — тот утвердительно качнул головой, а ровно через день нашел способ передать ему записку прямо из Резиденции, что комната, где находилась бессознательная Цунаде, и так державшаяся в очень уединенном и скрытном месте по определенным соображениям безопасности, внезапно полностью опустела. Но даже это было мелочью. Это явно было лишь началом чего-то большего. Прежде всего занимало исчезновение Наруто. Само предложение Хокаге не могло не показаться неожиданным даже для такого иногда наивного человека, как Узумаки, но тем не менее, он согласился намного быстрее, чем рассчитывал Шикамару. Это могло значить только то, что Данзо сыграл очень грязно. У Наруто было одновременно мало, и одновременно много слабых мест. Одним из них, несомненно, был Учиха. Шикамару не сомневался, что Данзо не раз прибегнул к упоминанию его имени. Сначала его друг просто реже появлялся на виду, но когда он полностью исчез из поля зрения остальных, и не показывался уже сутки, внутри оставшихся Коноха 11 поднялся переполох. Наруто искали в первую очередь, но его след будто бы исчез — несколько представителей клана Хьюга, в том числе Неджи, в упор не видели чакры Джинчурики. Но он не мог покинуть деревню. Сейчас вообще почти никто не мог пересечь барьер без убедительной причины. Более того, такую же яркую и запоминающуюся чакру Пятой тоже не могли засечь. Так начался поиск ниндзюцу, которые могут блокировать что-то даже от всевидящих глаз Хьюга. На тот момент им была известна только одна такая печать — та, что использовали шиноби Звука несколько лет назад, когда пытались захватить Саске. Впрочем, с помощью Неджи была выяснена другая важная вещь: часть шиноби находились под каким-то мощным гендзюцу или имели явные следы того, что были под ним недавно. Выборочная часть. Они решили не раскрывать это сразу, потребовалась пара-тройка дней, чтобы понять, что все эти люди хотя бы раз бывали в Резиденции. Только это объединяло их всех. Естественно, вся эта чертовщина волновала не только его одного, однако Шикамару стал реже случайно пересекаться с кем-то из своих друзей и знакомых — все из-за высокой занятости и разбросанности по всей деревне. А еще из-за того, что по улицам почти постоянно в открытую патрулировали АНБУ. Это же значительно усложняло любое наблюдение. У них было слишком мало информации. Конечно, все было ради безопасности. Только чьей? Ямато, которого он знал не очень хорошо, но которому безоговорочно доверяла бы Сакура (ее он тоже не видел уже пару дней), вновь надел маску и был вынужден работать в вместе с тремя другими членами АНБУ, приставленных лично к Наруто. Он был единственным связующим звеном. Тем не менее, вместе с Джинчурики исчезли и его надзиратели, и только на пятую ночь после его исчезновения, Ямато лично возник в шатре юного Нара. Клоны, созданные с помощью мокутона, было очень трудно отличить от оригинала даже с помощью додзюцу, потому ему удалось уйти незамеченным. К счастью, в тот момент отец Шикамару тоже был рядом. Ямато требовал немедленно отвести его к главе Яманака — на нем была Печать Искоренения Проклятого Языка, которую Данзо когда-то отказался снять с него, и единственным быстрым способом передать всю добытую информацию было через чтение мыслей. Оказалось, что ситуация намного хуже, чем они могли думать. Яманака Иноичи тоже был одним из тех, кто попал под «влияние» Хокаге. Отдел чтения мыслей, как и отдел допросов были нужны Данзо для плодотворной работы в будущем, после Гокаге Кайдан. И к сожалению, там было слишком много чертовски нужных в ясном сознании людей, которые не были ему преданы изначально… Из гендзюцу Иноичи смог вызволить никто иной, как Морино Ибики, сделав в самом начале. И это было не простое развеивание иллюзии, это был процесс намного сложнее перезагрузки всей меридиональной системы. И было неизвестно, мог ли шиноби, наложивший эти иллюзии знать о том, была ли освобождена его жертва, поэтому эту информацию необходимо было выдержать скрытой какое-то время. И наблюдать. Впрочем, Яманака в Резиденцию более не вызывали. За одну ночь Иноичи вместе с дочерью и еще одним человеком с помощью клановой техники смогли извлечь необходимую информацию из мыслей носителя мокутона.

***

То, что под деревней располагалась целая система подземных ходов, было общедоступным фактом. В убежищах, которые они в том числе соединяли, спряталось достаточно много гражданских во время Нападения. Но она оказалась в разы сложнее. С помощью Ямато стало известно о многоуровневом штабе Корня, который располагался глубоко под Резиденцией. Собственные ходы оттуда достигали каждых Ворот. Именно там, глубоко под землей, и содержались те, кого так хотели скрыть. Тело Наруто неподвижно лежало на железном столе посередине просторного опечатанного помещения. К его рукам и груди тянулась куча трубок и проводов, он был укутан датчиками, непрерывно замеряющими напряжение чакры в основных тенкецу. Многослойные бумажные печати, созданные самим Шестым, скрывали всю верхнюю половину лица Наруто, вокруг которого постоянно дежурили несколько ирьенинов Корня. Достаточно мощное гендзюцу и последующее погружение мальчишки в полностью бессознательное состояние нужны были Данзо и как мера временного сдерживания, и как инструмент на будущее. Узумаки слишком легко поддавался эмоциям, и слишком плохо сдерживал себя. А зверь, заточенный внутри него, слишком хорошо вырывался наружу в моменты слабости. Их обоих необходимо было ненадолго вывести из игры, чтобы закончить некоторые дела и подготовить почву. Через живот джинчурики было протянуто большое белое полотно, усеянное печатями на крови. Множество символов в вертикальном направлении образовывали несколько замысловатых фигур, объединенных в кривую окружность. По краям полотна располагались канджи техники уплотнения, закрепляющие модифицированный вариант Черной Четырехкратной Туманной Печати. Все-таки Звук давал замечательные плоды. Якуши Кабуто, как и его хозяин, были славными инструментами, прибегать к использованию которых Данзо никогда не брезговал. Такие ясные умы нужны были Листу, они во многом могли стать сильнейшей его опорой. Прискорбно, что Третий отвергал такую возможность. Но в конце концов, он сам позволил уйти Орочимару живым, а это в очередной раз доказывало его слабость как лидера. Лишь достойные предводители могли пожертвовать меньшим, чтобы создать поистине сильное оружие. В отличие от него, Шестой никогда не отворачивал взор от таких козырей. Одна из их украденных техник сейчас успешно скрывала как ярчайшую сигнатуру Джинчурики от всевидящих Хьюга, так и особенную чакру Пятой, заточенной в ином помещении. Кабуто был безусловно талантлив, и во многом смотрел на мир шире своего нынешнего хозяина. Жаль, что в те отчаянные времена, когда Шимура так нуждался в одаренном медике, Якуши отказался сотрудничать. Приставить Ямато к Наруто было для Данзо вынужденной и не самой приятной мерой. Их связывало прошлое, в котором хранитель древесных дзюцу, ясно изъявил Шимура, что не разделяет его философии и методов Корня. Но Ямато был вторым носителем ДНК Сенджу Хаширамы и единственным «унаследовавшим» его техники и свойства. Поскольку это могло сыграть немаловажную роль в подчинении Девятихвостого, Данзо не мог позволить себе роскошь в виде очередного устранения свидетеля. Но и Ямато хорошо помнил своего давнего наставника и мог предположить его методы. ДНК Первого, впрочем, тоже нельзя было недооценивать. И Ямато пошел на хитрость. Он создал пару древесных клонов заранее, распределив чакру определенным образом и заставил их слиться с деревянными опорами здания. Древесные клоны превосходили обычных теневых во многом. Они были более независимы и устойчивы. Так собственные копии освободили его от гендзюцу, наложенной ровно перед «запечатыванием» Наруто.

***

* неделя до отбытия Шестого * Они начали разрабатывать план, тщательно планируя встречи, очень постепенно посвящая в него членов Коноха 11 и доверенных шиноби из других команд. Древо Конохи уже было уничтожено, да, но не до конца. Чтобы начать все с чистого листа, оставшуюся тьму необходимо выворотить из земли с корнями. Нельзя было спешить и со снятием гендзюцу с других ему подверженных. Если личные предположения Шикамару, подкрепленные информацией от его отца, оказывались правдой, то гендзюцу могло быть наложено только Хокаге лично, что ставило под вопрос и природу техники, и ее точное действие. А Ямато четко давал понять, что его убеждения сводятся к технике треклятого клана Учиха, но этому пока не было четкого подтверждения. Вообще ничему не было четкого подтверждения. Кроме того, все еще было неизвестно, может ли Данзо знать, если хоть одна из жертв освободилась из-под его «влияния». Ибо он должен был — но никаких мер не предпринималось. Как бы там ни было, начать действовать открыто можно было только после отбытия Данзо. А пока у них были связаны руки. А еще и Ино забила тревогу по поводу Сакуры. Как же она жалела, что тогда не залезла ей в голову. Она ведь видела и чуяла, что Сакура сама не своя, все вокруг нее кричало, что что-то не так. Знакомые Шикамару не пересекались с ней в Резиденции, но в какой-то момент он стал догадываться, что она могла также контактировать с нынешним Хокаге. Только вот на десятый день она исчезла, а за ней следом исчез и Сай. На состоявшемся ночью собрании бледная и встревоженная Яманака, кусая бесцветные ногти, рассказала, как маленькая чернильная змейка скользнула прямо ей в личный дневник. Дрожащими руками она развернула вырванную страницу, свернутую втрое.

«Уродина все знает. Она в безопасности вне Листа. Ищите слизняка в правом корне. Я приведу Повторяющего.»

Под первым предложением чернила, слегка смазавшись, складывались в маленький рисунок томоэ. Как только все присутствующие прочитали послание, чернила испарились. Теперь они знали, что если тело Наруто было запрятано прямо под Резиденцией, то Цунаде, если она все еще была жива, определенно содержалась в восточном секторе. А еще предположения Ямато по поводу источника техники, косвенно подтверждались.

***

* 1 день после отбытия Шестого * Кислородная маска все еще была на ее лице, однако уже давно не подавала кислорода. Скорее ограничивала его поступление. Истощенное тело Сенджу было способно дышать самостоятельно на протяжении всей комы, разве что дыхание было достаточно поверхностным и неглубоким. После отключения маски уровень кислорода в крови начал снижаться, но мозг не пытался перераспределить ресурсы, чтобы их сэкономить. Нет — он отчаянно сигналил телу, побуждая его к активности: «убери преграду, дыши, дыши». А чакра горячо пульсировала во лбу. Цунаде балансировала на грани сна и реальности уже очень долгое время, осознанно, но все никак не могла очнуться… Не хватало какого-то толчка, какого-то стимула. Она многое слышала. Многое чувствовала. Однако, все это больше походило на неясный, неотчетливый, внешний шум. У нее во рту так давно не было ни кусочка еды, что казалось, что все вкусовые рецепторы атрофировались навсегда, но она ясно чувствовала вяжущий вкус тревоги. К ней едва ли поступал свежий воздух, чтобы размышлять о запахах, но вместо медикаментов, пыли или крови, все пространство дурно отдавало опасностью. Своим тяжелым ароматом она обволакивала нос и душила, душила, душила… Однако среди всех этих ощущений не было ничего реального, ничего вещественного, ничего настоящего. Все, что пожалуй, могла точно осознать Пятая — с ней рядом не было ни одной знакомой чакры. Ни Шизуне с ее заботливой и привычно теплой энергией, так напоминающей чакру Дана; ни нежного и холодного, слегка дрожащего оттенка Сакуры; ни яркой и бушующей энергии Наруто. Она была окружена другими, незнакомыми ей сигнатурами. Все это время минуты складывались для нее в часы, часы — в минуты, а дни вообще являлись понятием неопределимым. Был ли сейчас день или ночь? Сколько она уже так находилась? Ресурсы ее восстанавливались медленно и неохотно, а мозг предпочитал работать сонно, сбивчиво и обрывчато. Первым сигналом к пробуждению стала гипоксия. Где-то на задворках затуманенного разума Цунаде начала размышлять, почему сознание ее не угнеталось дальше, ведь так было бы намного проще для ее истощенного организма. Но ее грудь стала подниматься амплитуднее и задерживаться на вдохе меньше — дыхание становилось глубже и чаще в попытках прорваться сквозь мешающую преграду. Ее сердцебиение ускорилось, подгоняемое поднимающейся тревогой. Почему она вся была в липком холодном поту? Она не видела кошмарных снов. Тревожность снаружи была для нее лишь неясным намеком, но все ее тело было будто бы окутано страхом. Откуда он? Во все еще смешанном шуме вокруг она наконец-то смогла отличить друг от друга отдельные звуки: слегка участившийся писк приборов, гул шагов… Она начала слышать отдельные голоса, недовольные и незнакомые, шевеление вокруг. Почему ее тело ощущало противную панику? Что вообще произошло? Ах да, Пейн, деревня, смерть, кровь, смерть… Дальше на какое-то время все стихло. На какое время? Все долгое было ей быстрым, а быстрое долгим. Лишь беспокойство ни на мгновение не оставляло ее. За закрытыми веками слабо зашевелились глаза. Только сейчас она, пожалуй полностью ощутила свое тело. Она ожидала почувствовать какие-то трубки, но вместо этого ей послышался шелест бумаги. А еще легкое ощущение тяжести в районе живота. Чакра пульсировала во лбу так больно и отчаянно, что казалось, только это не дает ей отключиться еще сильнее. Через какой-то промежуток времени — «какой?» — активность вокруг нее вновь возрасла. Все ее чувства обострились. Кто-то что-то кому-то сказал, она отчетливо расслышала приближающиеся шаги, а после выключенная маска чьей-то рукой оказалась плотно прижата к ее лицу с такой силой, что все попытки ее тела вдохнуть оказывались тщетны. «Просыпайся, мать твою, просыпайся!» — истошно ревел мозг. Цунаде почувствовала, как ее веки задрожали. Все тело задрожало. Дальше мутная каша лишь сгустилась сильнее. Раздался оглушительный грохот, треск и лязг металла. Второй стимул к пробуждению. Эмоциональное напряжение внутри нее достигло апогея: ее сердце вырывалось из груди, горячая кровь суматошно бурлила, гормоны стресса свирепо буйствовали, а чакра напряженно затаилась во лбу… Глаза Пятой резко раскрылись, а душащая ее рука от неожиданности пропала. После все происходило сумбурно. Цунаде резко оторвала мешающую маску от лица и жадно вдохнула. Раз. Два. Она все еще лежала на спине. Ей все еще не хватало воздуха. Она совершенно не чувствовала сил в немых ногах, но жжение во лбу поубавилось. На секунду ей показалось, что часть этого жжения мгновенно перетекла в ее руку, которой она схватилась за маску. Иначе она не могла объяснить, откуда у нее взялась сила. — Госпожа Хокаге! Госпожа! Перед глазами прояснилось. Прошло не больше пяти секунд. Над ней стоял АНБУ в маске с рукой, застывшей прямо у нее над лицом. Его тело было абсолютно неподвижным, замеревшее в какой-то неестественной позе, будто что-то сковало его, пока он оборачивался назад. Точно. — Госпожа Пятая! — Госпожа Цунаде! Звуки борьбы не прекращались, но ей не нужно было поворачивать голову, чтобы понять, что остолбеневший над ней АНБУ был скован техникой Нара. «Нет, не АНБУ» — попыталась сосредоточиться Цунаде, все еще глубоко дыша. На нем не было фирменного серого жилета. На нем была короткая черная куртка с красными ремнями на плечах. Что, черт возьми, происходило? — Ш… Ши... — она попыталась позвать Шизуне, но обнаружила, что ее горло не может произнести ничего звучного. Голос отказывался ее слушать, а силы вновь покидали ее тело. — Госпожа! — раздался родной голос откуда-то с периферии, а после тень над ней наконец-то сменилась знакомым силуэтом. Цунаде, усиленно щурясь, узнала черные глаза ее девочки. Кажется, она плакала. — Я здесь, Госпожа, я здесь…

***

Оживающая Сакура охотно возилась с Канкуро в его мастерской, по мелочам помогая собирать слегка модернизированные конечности какой-то из кукол. Это был ее третий раз в его мастерской. И это точно был один из немногих тех разов, когда она не чувствовала себя бесполезной. Даже скорее наоборот: она прекрасно осознавала, что он вряд ли нуждался в ее помощи — но даже с этими пустяковыми поручениями она чувствовала себя более, чем вовлеченной в процесс. Со всех сторон. Это так помогало ей не сходить с ума в этом убивающем ожидании. С его же стороны не проскальзывало ни одного неосознанного жеста, что ее общество ему было в тягость. Казалось, сам он давно был лишен возможности вести простую беседу. Возможно, он нуждался в этом так же сильно, как и она сама. С ним было удивительно просто разговаривать, как и на какие-то отвлеченные темы, так и о чем-то более серьезном. Он даже с искренней увлеченностью мог слушать ее рассказы о клинических случаях — Наруто бы сдулся через две минуты от нудности всего происходящего, а Канкуро внимал и слушал. Один раз он признался ей, что он никогда не был на вскрытии, и Сакура целый час с огнем в глазах рассказывала ему о том, что ей запомнилось больше всего. Рассказывала о том, как по-разному выглядят больничные и полевые трупы, о том, как они с Шизуне буквально потрошили человеческое сердце в поисках морфологических признаков инфаркта. Она даже что-то показала на одной из его кукол, и кукловод, смазывавший какой-то мудреное сочленение, подыграл ей: «О, нет! Только не Карасу!» Ее приятно удивило, что он был более, чем хорошо подкован в химических науках, хотя она могла бы догадаться об этом сама — Песок всегда славился своими мастерами по ядам. Еще и похищение Гаары во многом подтолкнуло к развитию и одноименную гильдию, и систему медиков, ведь их знаний в нужный момент оказалось недостаточно, и именно Канкуро был тем, кто запустил этот механизм. В их деревне было бесконечное количество того, что нуждалось в пересмотре и реформировании. Будь их отец жив, он наверняка оплевал бы Гаару несостоятельным лидером, ведь он не пытался завоевать селению какой-то особенный военный статус, а только и занимался переустройством каких-то древнейших практик. С учетом удачно сложившихся отношений с Листом он предвидел, как в более мирное время Гаара поощрял бы наем специалистов из Конохи для обмена знаниями. Суна не была старейшей деревней, как Лист, и основана была людьми, сотни лет ведущими полукочующий образ жизни. Но условия Великой Пустыни Страны Ветра были слишком суровыми, потому, когда был найден Оаз Рето, еще и окруженный глинистыми скалами и рыжеватыми песчаниками со всех сторон, люди свирепых ветров осели. Селение росло быстро, росло и влияние в стране, не менялись только жестокие закаленые нравы. Ветер истории, словно песчинки, навсегда уносил с собой имена династий с кровавых страниц временников. В Суне не было благородных кланов, никогда не было — за сотни лет скитаний отдельные могущественные семьи полностью переплетались между собой, и выживали лишь сильнейшие из смешанных кровей. Так, с самого первого дня основания, в Песке не было ни одной гласной фамилии. От высокородных предков, пожалуй, остались лишь техники да внешние черты: светлые песчаные или кровавого цвета волосы. В отличие от сестры и брата, Канкуро не унаследовал ни того, ни другого. Не унаследовал он и отцовский Кеккей Генкай, провалив все его ожидания (стоит ли вспоминать о том, что ни он, ни Темари не были совместимы с Однохвостым). В Суне не было кланов, давно утерянные. В Суне не было фамилий, давно забытые. В Суне были красивейшие традиции и шелестящие сказки. В Суне были уникальные имена и прозвища, которых не сыщешь в ближайших землях. Вместо чистейших родословных в Суне были гильдии, и Канкуро гордился тем, что за свою жизнь он видел лучших представителей своего мастерства. Ремесло марионеток брало свои истоки от театрального искусства. Каждый, кто посещал столицу Ветра в первый раз, обязательно должен был сходить на одну из постановок, что были старее Суны. Национальный театр Ветра — один из древнейших памятников культуры во всем мире. И именно прообразы драгоценнейших развлекательных кукол, передаваемых из поколения в поколение, положили начало новой военной мысли. Она развивалось быстро, и довольно скоро стала неотъемлемой частью мира шиноби. В свое время Второй Казекаге значительно увеличил военную мощь Песка за счет использования марионеток вместо ниндзя. Так одно искусство положило начало другому. Управление марионетками требовало глубокой концентрации и быстрых реакций, а также очень стабильного потока чакры. Лишь самым талантливым представителям своего дела удавалось контролировать одновременно несколько марионеток в одинаковой степени. Канкуро мог управлять только тремя за раз. Однако он стремился постоянно усложнять их и скрытые в них механизмы, придумывать новые комбинации и укреплять свои слабые стороны. Как и любой порядочный шиноби, он учился на тех проигрышах, которые его не убивали. Но по законам этого мира, битву с Сасори Красных Песков он не должен был пережить. Это было тем самым поражением, которое сделало бы его прах навеки единым с пылью,если бы не Сакура. Если бы не Сакура, заслонившая собой Чие, его брат тоже был бы сейчас погребен под своими песками. И у Канкуро не было времени раньше, чтобы выразить ей свое уважение и благодарность (как они толком не выразили его и мальчишке Джинчурики, и их сенсею). Он был восхищен, когда ему сказали, что она создала противоядие к наверняка уникальнейшему яду всего за несколько часов. Канкуро ценил людей с острым умом, да и сам всегда стремился к знаниям. Разговорить Сакуру, жаждущую любого отвлечения от мыслей, было проще простого. Только он сам не преследовал никакой особой цели, нет, им двигало любопытство. Ему хотелось узнать о ней больше, хотелось понять, как работает ее голова. Ему было интересно. Сакура была поглощена их беседами. Каждый раз он умело и с легким изяществом задавал тон разговору, и искусно направлял ее в область того, что его интересовало прежде всего. Он задавал мудреные вопросы, параллельно давая ей мелкие указания или задачи. Несколько раз ему даже удалось завести ее в тупик, и она угрюмо размышляла некоторое время, а потом, сверкая глазами, находила ответ. Канкуро увлеченно хмыкал, не вылезая из своей работы. Ее слушали, слушали на равных. Сакуре было интересно. Занимаясь своими никудышными поручениями, которые иногда больше казались предлогом, она жадно наблюдала за его работой, упоенная деталями, которые ей раскрывались. Канкуро занимался куклами почти без использования чакры. Он все делал своими руками: от проектирования мельчайших винтов и креплений, до отливания их из нержавеющей стали. Конечно, используемые им куклы не были его личным изобретением, но то, как он умело и бережно к ним относился, не могло не пленять.

***

Первый ее поход в его мастерскую оставил у нее достаточно смешанные ощущения, ведь первое, что ей бросилось в глаза — голова Сасори, одиноко стоящая на столе под желтой лампой. Она была не такой, какой ее помнила Сакура, но одного ее вида было достаточно, чтобы девушка замерла, как вкопанная. Нижняя челюсть марионетки была опущена — видимо, Канкуро как раз был в процессе установки какого-то мудреного механизма. Деревянные, больше ничего не видящие, глаза были слепо направлены в сторону от Сакуры, но она все равно ощутила, как противные крупные мурашки роем пробежались по ее спине. Ей никогда не забыть, как эти ничего не выражающие глаза кровожадно блестели. Былой шрам от сквозного ранения обожгло молчаливым напоминанием. Мастер боевых кукол хмыкнул позади, заметив ее ступор. Быстро сверкнула нить чакры. Клац! Рот марионетки захлопнулся со звонким щелчком. Сакура вздрогнула всем телом, вмиг похолодев, и рефлекторно приняла боевую позу. Канкуро громко захохотал. — Видела бы ты свое лицо! — хлопнул ее по спине кукловод, вытирая фальшивые слезы. Когда Сакура направила на него свой самый испепеляющий взгляд, на который она была способна, он загоготал еще сильнее, и его теплый смех звонким эхом заполнил это неживое пространство. — А я ведь хотел показать его тебе целиком. Но теперь сомневаюсь, что смогу откачать тебя после такого. А что я скажу Гааре, если лучший медик Листа помрет от ужаса. Ты же лучшая, да? — Тебе повезло, что у меня нет чакры, — пробурчала Сакура, отходя от испуга, сжимая и разжимая кулаки. Будь на его месте Наруто, она бы уже отвесила ему подзатыльник такой силы, что запчасти всех его кукол, отлетевших по инерции, пришлось бы собирать по всей Суне. Только вот размахивать кулаками ей сейчас не хотелось. Да и Наруто здесь не было… Как же она по нему скучала. Смех Канкуро удивительным успокаивающим образом действовал на ее тело. Сакура громко выдохнула, расслабив плечи, и нашла в себе смелость шагнуть ближе к голове бывшего нукенина. — Признаюсь, это не то, что я ожидала увидеть в первую очередь… Только-только успокоившись, Канкуро вновь усмехнулся: — Да ладно тебе, что тут можно ожидать, — он прошел мимо нее прямо к голове, а после пару раз стукнул по ней костяшками пальцев. — Слышишь звук? Пока что она пустая. Не укусит. Пока! — он заговорчески поднял указательный палец. Сакура фыркнула и принялась оглядываться.

***

Мастерская была больше любой другой комнаты его дома, но была так плотно заставлена всем, чем только можно, что казалась достаточно тесной. Стены ее были лишены привычных древесных покрытий, голые и глиняные, в многочисленных трещинах. Здесь было несколько стеллажей со свитками, три достаточно тяжелых на вид стола, два из которых были явно металлическими, с такими же тяжелыми инструментами, некоторые из которых неподвижно закреплялись и скорее всего предназначались для того, чтобы что-то фиксировать. На полу в хаотичном порядке было расположено большое количество округлых ящиков и корзин, из некоторых торчали совершенно идентичные друг другу конечности для какой-то из марионеток — Сакура нашла это весьма забавным. Здесь царил настоящий творческий беспорядок (хотя, он все еще не мог соревноваться с Наруто), но Канкуро вслепую ориентировался в этом забитом пространстве. И с каждым новом разом в его мастерской она все яснее осознавала, что здесь у каждой пылинки было свое четкое место. Под одним из столов лежали бруски какой-то древесины (в последствии выяснилось, что не просто какой-то, а вполне конкретной породы тика). Самые часто используемые инструменты Канкуро носил на специальном кожаном поясе, а остальные были стратегически брошены в тех местах, где с ними было сподручнее работать. Третьи же либо висели на металлических крюках по боковым стенкам стеллажей, либо были расфасованы по коробкам. Сакура как раз поддерживала одну из шести рук Куроари (у каждой из кукол было уникальное имя) снаружи, пока Канкуро, наполовину погрузившись в это смертоносное бочкоподобное тело марионетки, закреплял конечность изнутри. — И она потом такая: «Еще одно слово, и этот цветок побывает у тебя в заднице перед тем, как я воткну тебе его в глаз!» — пародировал он голос своей сестры, смеша Сакуру. — Нет, ты представляешь! Прямо перед Дайме! Сакура громко прыснула, качая головой. — Никогда не слышал, чтобы наш Баки смеялся так громко. Можешь отпустить, — из куклы вытянулась большая рука Канкуро, и Сакура, отпустив закрепленную конечность, по готовности вложила в нее отвертку с каким-то специфическим наконечником. — Темари шедевральна в приступах своей ярости. Главное, держать дистанцию и не поворачиваться спиной! Канкуро вылез из куклы, отложив на пол инструмент, а после размял шею и подошел к Сакуре, вытаскивая следующую конечность из корзины. Закрепляя основу прошлой «руки» изнутри, он чувствовал, как выступающая внутрь часть крепления слегка подрагивала — его куклы были достаточно громоздкими, созданные из наиболее крепких пород дерева, грузно укрепленные металлом и скрывающие многие механизмы. Каждое такое звено не было легковесным, а из-за сложных форм и обилия подвижных сочленений, удерживать их на весу в «раскрытом» состоянии было достаточно хитрой задачей. Неудивительно, что девушка несколько раз встряхнула руками, пытаясь сбросить напряжение с плеч. — Ты неправильно держишь, — мягко проговорил кукловод, протягивая Сакуре следующую членистую руку Куроари. — Не пытайся обхватить суставы, чтобы удержать сразу несколько сегментов. Вот так, да. И не бойся изгибать ее так, как тебе сподручнее, — объяснял Канкуро, жестами поправляя Сакуру. Было что-то очаровательное в ее попытках повторить то, как он непредусмотрительно показал в самом начале: с легкостью зафиксировав «руку» всего за два сустава. Только вот его ладони были почти в два раза больше ее небольших ладошек, и физической силы в них было на столько же больше — Канкуро с детства мог таскать двух кукол на своей спине. Он не касался ее рук, направляя лишь указанием своих пальцев, будто бы даже сейчас умело дергал за невидимые нити. — Вот, так ведь удобнее, неправда ли? Сакура открыла рот, собираясь отшутиться, как вдруг печати, которые сковывали ее чакру, очень сильно обожгло, особенно ту, что была на задней поверхности шеи. Так сильно, что от резкой боли у нее потемнело в глазах. Канкуро почувствовал резкое изменение в обычно стабильном фоне чакры Сакуры, и тут же забрал у нее руку, отправляя ее обратно в корзину. Сакура зашипела, запрокинув голову назад в попытках унять жжение. Излишки чакры, которые собирались на печатях, никто не снимал уже очень долгое время, как Данзо делал это в самом начале. В повседневной жизни эти остатки могли лишь оставаться на поверхности темных линий, неспособные полностью перечить воле самой техники, но нагружающие ее — это и придавало коже вокруг воспаленный оттенок. Как только оковы дали очевидную слабину, эти излишки сразу же норовили вернуться обратно. А долго неиспользуемые тенкецу не могли принять чакру с такой скоростью, поэтому она буквально прорывалась сквозь кожу. Ее ахиллы горели, приказывая оторвать пятки от пола, ее запястья стреляли, умоляя окутать их холодом. — Сакура? Что происходит? — обеспокоился Канкуро, подняв ладони вверх. Жжение так же резко утихло, как и появилось. Следующее, что ощутила Сакура — переполняющую ее чакру. Третью неделю она не ощущала ни малейшей капельки того, что сейчас, свободное, переливалось внутри. С непривычки казалось, чакры было так много, что она будто бы была готова непроизвольно вырваться прочь. Сакура в неверии плюхнулась на колени. Канкуро в замешательстве опустился перед ней на корточки, напряженно вглядываясь в растерянное бледное лицо. Сакура взволнованно подняла на него горящие глаза и показала ему свои чистые запястья. Воспаленно красные, припухшие контуром бывших печатей, но чистые. Свободные. Ее тонкие кисти мелко тряслись, затаив надежду. Сакура заторможенно ощупала шею, не отрывая взгляда от кукловода, а после попробовала активировать технику мистической руки. Вспыхнуло ясное зеленое свечение, сначала скромно зародившееся на кончиках пальцев, робко подрагивающее, а потом уверенно объявшее всю ладонь. Ее чакра никогда не ощущалась так по-родному и любимо. Канкуро в исступленном молчании всматривался в зеленоватые отсветы на бледной коже и розовых прядях, завороженный обилием того, что выражалось на ее лице. Ее сверкающие глаза были невероятно живыми.