Дезертир

Всполошенные птицы, громко крича, нестройными стаями летели прочь, поднятые раскатами оглушительного взрыва и мощной волной импульса, склонившей вековые исполинские деревья к самой земле. На крыльях они несли не осевшие пыль и пыл недавней битвы. Знаменитый мост из голубых камней, ныне разрушенный почти до самого основания, неспешно рассыпался острыми глыбами. Грохот вскоре стих, сменившись гробовой тишиной. Казалось, на земле вокруг не осталось ни одной живой души. Все черные птицы уже исчезли за горизонтом, все, кроме громогласных ворон. Они одни прерывали ледяное молчание своим замогильным карканьем. Привлеченные запахом пролитой крови, они хищно кружили над развалинами былого величия, выискивая бездыханное тело, чтобы обглодать кости и прокормить голодных птенцов. Снижаясь ниже, они возмущенно галдели громче — мертвых тел нигде не было. Грязные золотые скобы, разбитые, как и Самурайский Мост — единственное, что осталось от Шестого, отброшенные прочь его последней техникой. Глаза цвета крови, как те, что он так кропотливо складировал в своем теле, предрекли его конец, хоть и не стали им. Тот, кто всю жизнь лицемерно страшился смерти, принял ее от своих рук. Громко хлопая крыльями, падальщики разлетелись прочь. Поднялся ветер, задумчиво прогулялся по осколкам камней и опустился в ущелье, заботливо сохраняя молчание. Ничего не нашел, и также понесся вслед за птицами.

***

Никто не ждал, что вечер превратится в бессонную ночь. Канкуро сразу же отправил весточку брату о том, что у Сакуры исчезли печати, а сама Сакура… Сакура плохо понимала, что она чувствует. Невероятное облегчение или удушающе неудовлетворенную жажду крови. Свободу или же угнетающий груз всего, с чем еще только предстоит разобраться. Но Шестой не снял бы Печать Усмирения просто так. Во-первых, он не мог этого сделать на расстоянии, во-вторых, у него не было ровно никакой мотивации это делать. Значить это могло только одно — стабильный фон его чакры, отметивший ее тело удерживающими символами, утратил свое равновесие. Эта техника могла быть отменена лишь в единственном ином варианте — если чакра ставившего печать угасла. Хмурый и задумчивый кукловод вернулся к ней в мастерскую, где оставил ее одну несколько мгновений назад, к своему неудовольствию заметив, что Сакура так и не сдвинулась с места. Она подняла на него глаза, не меняясь в лице, и он понял, что она сейчас не с ним, а в своих мыслях. «Это действительно многое меняет, » — оправдал ее Канкуро у себя в голове и благоразумно решил не прерывать ее раздумья, вернувшись к работе. Гаара срочно отправит еще одного сокола в Лист, поскольку последний вернулся без ответа. — Этот… Он ведь не просто умер… — с долей презрения произнесла Сакура спустя пару минут тишины. Канкуро обернулся, чтобы прочитать выражение ее лица, но сейчас это оказалось сложнее, чем во все предыдущие разы. — Имею в виду… Когда человек умирает естественной смертью, его чакра просто медленно меркнет, а потом… клац! — она щелкнула пальцами, — и ее просто нет. Это отражается на всех действующих техниках, если наблюдать за их внутренним напряжением. Канкуро убрал отвертку, которой работал, в карман кожаного пояса и развернулся к ней корпусом, показывая, что он внимательно ее слушает. — А здесь… Всплеск резкий. Я бы обратила внимание, если бы печати начали просто ослабевать. Но тут другое. Получается, это либо убийство, либо… — говорить «несчастный случай» у нее язык не поворачивался. Она вообще не хотела о нем говорить. Ей было противно произнести даже его имя. — Ну ты ведь понял, да? — Ага, — хрипло буркнул Канкуро. Он все никак не мог опознать ту эмоцию, которая просачивалась сквозь ее напряженные губы и мрачно сведенные брови. Желая разгадать ее, он решил спросить напрямую: — И что ты чувствуешь? Сакура подняла на него глаза и бесстрастно пожала плечами. Снова осмотрела свои припухшие, но чистые запястья, будто бы на них был написан ответ, и зажевала губу. Что-то мелькнуло в ее чертах, и Канкуро увлеченно прищурился. — Я только надеюсь, что это было мучительно. Насильно и жестоко, — на ее ладонях снова засияло пламя уже знакомой ему живительной техники. В ее изумрудных глазах оно сверкало непривычно беспощадно и холодно. Пронзительно и рьяно. Она дернула губами в досадной ухмылке, лишенной всякого милосердия. Сжала и разжала кулаки. Канкуро не был сенсором, но был готов поставить на то, что увидел всплеск губительной ауры вокруг медика. В следующий момент Сакура закрыла глаза, медленно вдохнула полной грудью и выдохнула. Отпустила. Вот оно! Кукловод расплылся в довольной улыбке. Возможно, ирьенинов действительно стоило опасаться? Он бы многое отдал, чтобы увидеть ее в ярости.

***

Спустя пару часов после рассвета Гаара получил двух соколов. Одна птица прибыла из Листа, а вторую перенаправили его АНБУ с вестями из Снега. Хатаке Какаши был найден и уведомлен о ситуации, и в настоящее время уже был на пути в Коноху. АНБУ Песка также передали, что он был не один. Его спутник был тяжело ранен и незамедлительно нуждался в медицинской помощи. Второе письмо было опечатано фуиндзюцу. Казекаге вскрыл записку чакрой и развернул лист бумаги. За время, проведенное на должности, он получил всего несколько писем лично от Пятой, но все же хорошо запомнил ее почерк. Короткое послание было написано не ее рукой. Это перо ему знакомо не было. Впрочем, печать внизу записки принадлежала именно ей. «Слизняк перезимовал.» — гласило первое предложение. Казекаге отвлекся, с облегчением вздохнув, и устало потер переносицу, вчитываясь дальше. Лист просил Лидера Песка о встрече до следующего Саммита, который должен был состояться уже в течение следующих шести дней.

***

Сакура не могла привыкнуть к своей чакре. Первое, что она сделала ночью — исцелила кожу запястий, ахиллов и шеи, желая выжечь из памяти ненавистные символы, чьей заложницей она была все эти дни. Второе — проверила готовящуюся Печать Сотни. Это было одним из важнейших поручений Госпожи Цунаде, над которым она работала уже третий год. «Что бы не случилось, Сакура, всегда находи возможность отводить туда часть неиспользуемой чакры. Пусть это будет хоть пять процентов, хоть три, хоть один, хоть сколько-то. Каждый день!» — завещала ей женщина, когда впервые рассказала про Бьякуго. Жертвование части своих запасов в течение длительного времени существенно истощали естественные резервы организма, поэтому особенно важно было отводить часть энергии регулярно. Чтобы привыкнуть к этому и рассчитывать чакру на любые техники и манипуляции более экономно. Каждое воспоминание о Пятой больно кололо в груди. Слишком много плохого случилось за такое короткое время, чтобы Сакура беспрекословно верила в то, что женщина жива. Она через силу заставляла себя уповать на лучшее, но с каждым днем это становилось все сложнее. Она знала лишь одно — она ни за что не выдержит такой потери. Цунаде была ей как мать. К счастью, с Печатью все было хорошо. Она послушно застыла, безропотно ожидая новых порций чакры. До ее завершения оставалось одновременно так чуть-чуть, и так много чакры. Долгое время не распоряжавшись своей меридиональной системой, Харуно отправила лишь малую часть своих запасов на печать, понимая, что с каждым днем должна будет отдавать все больше. Ведь скоро будет война. Она должна закончить Бьякуго как можно скорее.

***

Они разошлись по комнатам, чтобы неловко пересечься где-то на рассвете. Оба без слов поняли, что никто глаз так и не сомкнул. Оба выглядели помято, разве что Сакура теперь была не такой понурой. Тающая надежда, чахнувшая все эти дни, наконец воспряла духом. Кукловод не спешил в Резиденцию Казекаге, раз не смог отдохнуть, поэтому он делал все неторопливо и с расстановкой. Они на сухую доели вчерашние лепешки. Хрустящие и ароматные, хоть и абсолютно пустые. Сакура никогда не пробовала таких в Листе. Канкуро смыл краску с лица еще ночью, когда намеревался отойти ко сну, поэтому с утра пока ходил без нее. Сакура не первый раз видела его без фиолетовых линий, но все же никак не могла привыкнуть. У него были очень глубокие черные глаза, смотрящие прямо в душу. «Но не такие холодные, как у Саске». Сакура нахмурилась и попыталась отогнать от себя его образ, она не хотела о нем думать сейчас. Обрамленные густыми темными ресницами, раскосые (как у Учиха, но более узкие и вытянутые) с интересной складкой у века. Высокие массивные скулы, рельефный нос, широкая челюсть и очерченный подбородок. Смуглая кожа с величественным золотистым отливом. Густые и жесткие непослушные волосы. Все в его внешности кричало о том, что этот человек был рожден солнечным песком и воспитан сухими ветрами. Он был так не похож на идеального Саске. «Да что ж ты опять!» — внутренняя Сакура стукнула себя по лбу. — Так и будешь смотреть или что-то скажешь? — насмешливо протянул Канкуро, лениво размешивая фиолетовый состав в специальном блюдце. Его краска представляла собой почти черного цвета порошок, который разводился водой и превращался в царственный пурпурный пигмент. Сакура тут же смутилась, посмотрела себе в ноги и ляпнула первое, что пришло ей на ум: — У тебя нет растворимого кофе? — Растворимого?! — подавился слюной Канкуро и театрально закашлялся. На недоумение Сакуры он отмахнулся и скривил лицо: — Не упоминай при мне эту гадость. Это даже кофе назвать нельзя! — Почему? — Ты никогда не пила настоящий кофе? — теперь по-настоящему удивился Канкуро, отставив блюдце с намешанной краской, так и не сделав ни одного мазка. Он изящно прокрутил кисточку длинными пальцами, выгнув одну бровь. Сакура замешкалась и неуверенно покачала головой. Канкуро устало вздохнул и убрал кисть за ухо. — Смотря что считать настоящим… Нет, подожди, а кофемашина, разве… — опомнилась девушка, перестав глазеть в пол. Канкуро жестом указал ей на кухню, а сам прошел за ней следом. — Это не считается. Настоящий кофе варится только на песке! — с этими словами мастер марионеток достал круглую жаровню из нижнего ящика. — Сможешь найти джезвы? — Джезвы? — О, ты и правда не знаешь. Да, джезвы. У меня как раз две. Это такие треугольные маленькие ковшики, — усмехнулся Канкуро и вместе с жаровней зачем-то вышел из дома. Сакура уже неплохо ориентировалась на его кухне, но все равно плохо представляла, как выглядят эти джезвы. Впрочем, нашлись они достаточно скоро: изготовленные из кованной меди, с причудливым растительным орнаментом на красноватых стенках и точеными деревянными ручками. — Сегодня будет еще одна буря, — вернулся кукловод с жаровней полной желтого песка. — Небо черное. Сакура с неподдельным интересом наблюдала за приготовлением напитка. Это больше походило на священный ритуал, а не на утреннюю рутину. Канкуро ослабил пояс на хаори, зажег газ и поставил жаровню с песком прямо на плиту, а после занялся джезвами. — Почему нельзя приготовить два кофе в одной? — Нельзя! Таковы традиции. На одного человека — одна джезва, — терпеливо пояснял юноша. Себе он положил четыре чайных ложки молотого кофе, а над порцией Сакуры задумался, прищурился и положил только три, да без горки. Когда песок прогрелся, он зарыл в него посуду, но так, чтобы ничего не касалось дна. — У меди прекрасная теплопроводность. Джезвы сами по себе низкие, — он указал пальцем на зарытые «ковшики». — Мы стараемся окружить их песком со всех сторон, чтобы нагрев происходил равномерно. Так кофе и варится быстрее, и получается ароматнее. Когда напитки начали подходить поднимающейся пенкой, Канкуро начал двигать джезвы по песку, зарывая их то чуть глубже, то чуть мельче. Из-под тяжелых ресниц он снова подглядывал за бледным лицом. Она казалась завороженной. Для нее такие мелочи были таинством. Ей хотелось погрузиться в это полностью. Когда ароматный кофе был разлит по низким чашкам (с тем же растительным орнаментом — видимо, все из одного набора), Канкуро наполнил еще два стакана воды. Они вновь плюхнулись на плетеный диванчик в его кухне. Он объяснил Сакуре, что традиционно они не добавляют в кофе ни молока, ни сахара; пьют маленькими глотками и запивают водой, чтобы лучше чувствовать вкус. Сакура плохо разбиралась в сортах кофе. Кофеварка у нее появилась только в этом году, а обычно она в огромных количествах потребляла растворимый. Даже с появлением кофемашины она не обращала внимание на сорт кофейных зерен: просто брала всегда то, что один раз купила. А еще она всегда пила кофе только с сахаром, потому что он был до невозможности горьким без него. Но как только Сакура попробовала кофе, который сварил Канкуро, она поняла, что еще ничего не знала о горькости. С непривычки она закашлялась и сразу же сделала глоток воды. Канкуро захохотал — в своей жизни она вряд ли попробует что-то крепче этого кофе. Но в Суне пили именно так: морщась и обжигая горечью язык. Во всех близких забегаловках к этому напитку всегда подавались либо сладкие сыры, либо орехи, обжаренные в сахарном сиропе. Но настоящие люди Песка мужественно отказывались от сладостей. — Не смейся, — оскорбленно буркнула Сакура. Она вспоминала, как бодрила себя несколькими чашками дома, и осознавала, что такое и сравнивать нельзя. Напиток был настолько крепким, что буквально ударял в голову. Такое не просто бодрит, а будоражит. — Ладно-ладно, — сжалился Канкуро и сходил до какой-то полки за сладкими орехами. — Мне тоже горько, — поделился кукловод, запихивая лакомство себе за щеку. — Но, как я и говорил, это традиция. Есть поверье, что один каган с Юга так войну выиграл: предложил вражескому хану выпить кофе на замирении. Этот кофе был настолько крепким, что у его противника не выдержало сердце после первой же чашки. С тех пор считается, что кофе Ветра могут выпить только действительно сильные люди. Сакура лишь усмехнулась на такое, вспоминая физиологию. — Это вызов? — улыбнулась она в чашку, делая еще один мелкий глоток черного напитка. На этот раз у нее получилось не поморщиться. — Как знаешь, — кукловод невинно повел плечами, мол, решать ей, и сделал еще один глоток. А сам глаз с нее не сводил. Он знал, что она допьет. Сакура упрямо поднесла чашку к губам. Сделала глубокий вдох носом. Ей показалось, что она почувствовала слабый аромат пряностей. — Почему фиолетовый? Ками, сколько же здесь кофеина, — девушка взглядом указала на кисточку за его ухом, жадно смачивая язык водой. — Пурпурный, — вновь поправил ее мастер марионеток. Ему нравилось, с каким интересом она слушала истории про Песок и культуру Ветра. На самом деле цвет давно ничего не значил. А ему просто нравился этот оттенок. Когда он упомянул об этом, Сакура отпустила простодушную шутку и засмеялась. Ее смех был мягкий и сердечный, хоть и тихий. Она наконец-то выглядела более расслабленно. Канкуро даже не сразу уловил смысл, очарованный тем, как она забросила назад голову в приступе безудержного хихиканья. «Конечно, тебе нравится фиолетовый! Ты ведь местный аристократ!» — ирьенин, лечивший куноичи после ее прибытия всегда обращался к кукловоду на «Вы» и формально склонял голову при приветствии и прощании. Юноша запихнул еще одну сладость в рот и хмыкнул. Он действительно был Лордом. Они все были Лордами, ведь титул и статус Казекаге были наследственными. А фиолетовый пигмент действительно раньше считался самым дорогим и трудно получаемым, достойный только высшей знати. Значения линий объяснить было труднее, ведь сакральный смысл в них отсутствовал в такой же мере. Они все — часть современного общества, и каждый шиноби мог изображать на лице то, чему отдавал дань именно он. Здесь не было какого-то единого первоисточника и канона. Ниндзя разных стран использовали военные краски на теле. Кто-то выражал таким образом принадлежность к определенному клану или семье, кто-то выказывал так вечное уважение своим учителям и сенсеям, кто-то подчеркивал пигментом боевые шрамы, чтобы почтить память великих битв или важных миссий. У марионеточника все было слегка иначе. В отличие от Темари и Гаары он разделял наибольшее внешнее сходство со своим отцом. В раннем детстве он считал его примером для подражания, ему льстили любые хвальбы от старейшин, не отличающихся от Четвертого Казекаге меньшей жестокостью. Каждый спешил напомнить Канкуро о том, что он вылитый Раса. Будучи мальчиком, он светился гордостью всякий раз, как это слышал. Но для своего отца он стал страшным разочарованием. Черствому лидеру нужны были не дети, а идеальные инструменты. Канкуро повезло не унаследовать семейный Кеккей Генкай и родиться непригодным для становления джинчурики Однохвостого. А значит, он был не нужен отцу, как и старшая сестра. Жестокостью отец порождал жестокость, а ненавистью — ненависть. Мальчик рано раскрыл свой талант к мастерству над куклами. Он так старался показать, на сколько всего он был способен. Но его успехи умела признавать только сестра, когда-то так же ставшая «непригодной». Так Канкуро возненавидел и младшего брата, и своего отца. С каждым новым днем ему становилось все больнее делить с ним не только родство, но и идентичные черты. Когда он в первый раз раскрасил лицо, он был слишком мал, чтобы вкладывать особые значения в сложные пересечения линий. Он лишь подражал другим взрослым шиноби, которых видел. Но мазался он только в попытках уйти от сравнений с Расой. Он так не хотел быть на него похожим. С годами мужающий мальчик все больше походил на Расу. Его лицо было его проклятием. Боль внутри него притихла лишь тогда, когда он впервые увидел полусгнивший труп своего отца. Когда раскаялся Гаара. Но старейшины и феодалы из столицы продолжали напоминать ему, чьих он кровей и плоти. Его узоры со временем стали более лаконичными и прямолинейными, как и он сам. Более спокойными, как и он сам. Но навсегда стали маской, неотъемлемой частью его образа. Однако маска была не для того, чтобы в досаде и отвращении скрывать лицо (это осталось в прошлом). Маска была, чтобы всем показать, кем он являлся. Это ставило жирную точку в сравнениях. Он был не неудавшимся отпрыском Казекаге. Он был Канкуро из Песка, брат Казекаге и его правая рука, первый кукловод из великой гильдии. К счастью, ни Темари, ни Гаара никогда не пытались разглядеть в нем кого-то кроме него самого. Они беспрекословно уважали его выбор. Это быстро выучили и все приближенные. Его боль утихла, но внутри все равно оставалось что-то не до конца закрытое. Он не смог рассказать это полностью Сакуре, ограничившись лишь общими чертами и умолчав о мелких деталях. Она пила кофе (не сморщившись более ни разу), долго рассасывая засахаренные орехи во рту, прежде чем разжевать, и делала редкие глотки воды. Внимательно слушала и молчала. И делала то, чем обычно всегда занимался он: читала его. Он вдруг впервые за долгое время почувствовал себя абсолютно нагим без краски и капюшона, совершенно беззащитным перед ее такими зелеными и живыми глазами. Она будто бы заглядывала внутрь и находила все недосказанные предложения, которые он так тщательно убирал из рассказа, чтобы не потревожить старую рану. А потом на ее лице появилось столько понимания, будто бы он рассказал ей все с самого начала, как есть, в мельчайших подробностях. Канкуро поспешил глотнуть кофе. Ему стало неловко. — Знаешь, мне доводилось видеть фотографии Четвертого Казекаге на карточках и в книге Бинго, — после минуты молчания заговорила девушка. Она допила кофе, поставила чашку на маленький столик, около узорчатой миски со сладостями, и вновь заглянула ему в лицо. Не с жалким сочувствием, а милосердно и с пламенной искренностью. — Ты совсем на него не похож. У тебя глаза добрые. Ветер снаружи разнес по всей Суне звуки первых раскатов грома. Сакура тут же отвлеклась от юноши и подняла глаза к потолку, прислушиваясь. Через мгновение начался ливень, первый в пустыне за этот год. Капли привычно барабанили по круглым окнам. Это звук так напоминал ей о доме. — Это что, дождь? — в исступленном восторге вскочила Сакура, подбегая к первому попавшемуся маленькому окошку, чтобы выглянуть на улицу. Небрежно и торопливо подняла плотную шторку и, возбужденно задыхаясь, смотрела на самый обыкновенный дождь. Она и знать не знала, что тут тоже бывают дожди. Для нее это было каким-то новым чудным открытием. Пораженный Канкуро же не двигался, растерянно замерев с чашкой кофе у лица. Он отрешенно смотрел в одну точку, туда, где секунду назад еще сидела Сакура. И чувствовал, как горели его уши. Он в прострации опрокинул в себя остаток не остывшего напитка, не запив его водой, и встал за Сакурой. Ее светлая макушка среди черной одежды и в мрачном спокойствии его дома, нелепо розовая (нет, правда, у каких шиноби розовые волосы), так и норовила пригвоздить к себе взгляд. Не отпускала. Он привык к пурпуру, привык к темному дереву, к золотистым традиционным орнаментам, к теплым отблескам меди. Привык к темно-зеленым глазам сестры и ее пшеничным хвостикам, к более светлым глазам брата, к более насыщенным оттенкам кожи. Не к трепетному розовому и прохладному изумруду. Эти цвета здесь были чужими, далекими, диковинными… Прекрасными. Канкуро нахмурил брови и взглянул на пол. Что-то было не так. Ему все еще было некомфортно. Так, будто бы он перепил кофе, хотя выпил ровно столько же, сколько и обычно. А Сакура так и не могла оторваться от окна. Клокотание угрюмых облаков, сдавливающих небо, разбудили сонную деревню. Из часто стоящих домов навстречу дождю выбегали и взрослые, и дети. Они складывали ладони лодочкой, собирая в них дождевую воду, и под сверкающими молниями, умывали ею лицо. — Ты попала на самое начало сезона бурь в этой местности. Первый дождь в каждом новом году считается священным, приносящим удачу, — справившись с непонятным наваждением, прочистил горло кукловод. — Тогда нам стоит умыться? — с надеждой обернулась на него девушка. — Нам нужна эта победа. Канкуро посмотрел в окно, оценив количество людей снаружи. Сакура даже не догадывалась, сколько гражданских (даже не шиноби) могло ее с легкостью узнать лишь по одним волосам. Гаара быстро стал любимым Казекаге после стольких лет тирании, поэтому его спасителей наизусть знало почти все подрастающее поколение. Кукловод также никогда не упоминал при ней и о том, что еще недавно около границ Суны ошивались несколько шиноби из АНБУ Листа, которые скрывались и не собирались пересекать границу. Они не пытались передать никакого сообщения и искусно маскировались. Все трое были сенсорами. На вопрос, кого они выслеживали, ответа не требовалось. Видимо, тот, кто их посылал, рассчитывал на то, что, получив помощь из Песка, их цель самостоятельно отправится на поиски Хатаке. — Да, удача нам понадобится, — все же согласился кукловод, но добавил условие. — Только активируй Хенге. Сакура участливо кивнула и сложила ручные печати, изменив цвет кожи, волос и свой рост. Они вышли на крыльцо дома и предоставили себя стихии. Был сильный ветер, хаотично меняющий направление капель и гонящий свинцовые тучи прочь. Канкуро поднял голову вверх, закрыл глаза, и подставил лицо под холодные струи с черных небес. Блеск удаляющихся молний игрался с его мокрыми ресницами и влажными волосами. Сакура не могла себе позволить закрыть глаза. В них попадали капли, но она упрямо смаргивала их, желая запомнить эту картину. Она набрала дождевую воду в ладони, подобно местным, и умылась. Мокрый песок вокруг них темнел и размывался. Несмотря на ливень и раннее утро, было душно. Звуки грозы были так родны ей. Не хватало только свежей прохлады, шелеста листвы и запаха мокрой травы. Сакура с тоской вспомнила о том, что ее родная, некогда зеленая Коноха, сейчас сама больше походила на пустыню, чем эта красочная Суна. В ней нет больше вековых деревьев, в чьей тени она так любила прятаться в детстве от солнца (да и не доживет их поколение до новых столетних стволов). В ней нет больше мягкой травы под ногами, лишь голая земля. Нет знакомых холмиков и возвышений — только кратер. Нет старинных храмов, памятников, нет кладбищ и мемориалов. Пустая котловина, куча бесцветных палаток и огромных шатров, стоящих буквально на костях, и шумные стройки. Сакура тяжело выдохнула, смотря в пустоту перед собой. Уже больше месяца прошло с исчезновения Листа. Много всего ужасного случилось за это время. Много всего еще случится. Но ее сердце еще долгие годы будет болеть за разрушенный дом. Канкуро недвижимо стоял рядом, выравнивая дыхание и приводя мысли в порядок. Потом, не смахивая скопившихся капель с лица, тоже умылся. Но не спешил заходить обратно. Буря удивительно успокаивала. Она дождем смывала грозы тревог с их сердец, а черное небо помогало отпускать им мрачные страхи с изможденных душ. Они стояли плечом к плечу, насквозь промокшие, снизу запачканные липким песком из-за косого ветра, думающие одинаковые мысли. Они плохо знали, что такое война. Никакого количества свитков и книг никогда не будет достаточно, чтобы понять этот ужас. Они могли наизусть воспроизвести истории своих стран и все военные конфликты, будь то конфликты шиноби или мирного населения. Но они все равно не имели ни малейшего представления, как это будет сейчас, завтра или через неделю. Невозможно было предсказать ни исход событий, ни обстоятельства своего возможного конца. Они оба имели много долгосрочных планов и страшно хотели жить. Они оба имели, за что бороться и что защищать. Они оба готовы были положить свои души на кон. Они оба хотели поверить, что этот дождь действительно был священным и окропил их удачей. Никто не смел прервать комфортное молчание, повисшее между ними. Не произнеся ни слова, они понимали друг друга лучше, чем кто-либо. Единение с грозой прервала его сестра, возникшая перед ними в клубах белого дыма так резко, что и Сакура, и Канкуро одновременно отшатнулись от нее. — Что вы тут стоите? — проворчала полусухая Темари, недовольно смотря на брата. — Тоже мне, лирики. Заходите, есть новости.

***

Они зашли в дом, и неловко потоптались около двери, подобно нашкодившим котам, пока Темари, что-то бурча себе под нос, не сходила за полотенцами. Сакура развеяла технику и отжала волосы. Канкуро потряс головой, избавившись от стекающих с жестких прядей дождевых капель. Его разведенная краска на оставленном блюдце давно высохла. Мокрая одежда неприятно липла к телу, но ни девушка, ни юноша не спешили разбираться с этим. Оба напряженно переглянулись. Темари достала сложенную бумажку из митенки и протянула ее Сакуре. — Гаара хотел, чтобы ты ознакомилась с содержанием. Это из Листа. Снова все разбивалось о жесткую реальность. Неспокойное время, что с ним поделать. Две Сакуры внутри нее вновь столкнулись. Одна из них думала о худшем — знала о худшем — и в отчаянье ломала руки, не в силах громко кричать. Другая же тормошила ее и давала горячие оплеухи — потому что она все еще не знала и старалась не думать о том, что предстоит прочитать настоящей Сакуре. Харуно забрала листок, тяжело задышав. Она была готова поклясться, что если увидит слова, которых боится больше всего, ее рассудок не выдержит. Она медлила, мешкала, но не могла оттягивать более. Бумага в ее руках шуршала и мялась — девушка держала ее так крепко, что не ощущала, как сильно давит пальцами. Шиноби Песка с уважением отошли в сторону. Темари — чуть более непринужденно, чем Канкуро. Она уже знала, он — еще нет. Мазнув взглядом по молчащей сестре, он сосредоточился на медике. На его глазах она мгновенно возвратилась в то ужасное состояние, из которого он так старательно выводил ее все это время. Канкуро сжал челюсти, понимая, какие новости их могли ждать. Он будто бы проживал этот момент вместе с ней. Побледневшая Сакура задержала дыхание, закусила губу и развернула записку. Тяжелейший, неподъемный камень, сплющивавший ей душу, неумолимо и мучительно медленно тянущий на самое дно, исчез. Развеялся подобно самой страшной гендзюцу. Она видела свет и всплывала, вновь чувствуя силы. Пучина пережитых тревог сама толкала ее навстречу воздуху. Цунаде была жива. Жива. Сакура прерывисто выдохнула, не в состоянии даже дочитать до конца послание. Облегчение распирало ей легкие, перенасыщало ей кровь. Она не знала, куда деть это чувство. Ее одной вдруг было слишком мало, чтобы прожить даже крупицу того, что у нее было на душе. Сначала она, едва не выронив записку, закрыла лицо белыми руками, будто не веря. Потом вновь прочитала первые два слова, так и не продвинувшись дальше, и подняла глаза к потолку, беззвучно благодаря всех божеств, которых знала. Ей было так радостно, так отрадно, но почему-то ей все еще не хватало воздуха, ее мутило. Она тряхнула головой, и вновь вчиталась. Буквы перед ней стали плыть. Цунаде была жива. Канкуро распознал язык ее тела и расслабил плечи, позволив себе так же облегченно выдохнуть. Однако Сакура все еще дышала шумно и учащенно. Он замер, готовый подойти к ней в любую секунду. Темари повела носом, чувствуя яркий аромат кофе, и нахмурилась, наблюдая за теперь явно гипервентилирующей Сакурой. — Вы пили кофе, — угрюмо прошептала она брату не вопросом, а утверждением. — Ах, да-а… — неловко улыбнулся ей Канкуро, начиная смекать, в чем дело. — И ты, конечно же, сварил ей столько же, сколько и себе? — закипала Темари. — Вообще-то, на ложку ме-… Ай! — это Темари отвесила ему смачный подзатыльник, тут же кидаясь к Сакуре, пытающейся унять тошноту, но все еще упрямо читающей чертово письмо, хотя оно состояло всего из нескольких предложений — Болван! Ты же знаешь особенности нашего кофе. Туристам запрещено давать больше ложки! — повысив голос, ворчала Темари, под руку отводя Сакуру в кухню к диванчику. Потирая огретый затылок и виновато лыбясь, брат поплелся за ней следом, чтобы набрать для Сакуры воды. А Сакура медленно приходила в себя, сама понимая, что все-таки употребила слишком много кофеина, и едва ли что-то слышала, оглушенная звенящей в ушах радостью. Цунаде. Была. Жива.