Сельский парень

Ты выходишь из машины, вдыхая знакомый воздух деревни. Здесь все так же жарко, пахнет навозом, но воздух все равно чистый, что сразу понятно, как сильно ты задыхалась в городе. Ты чувствуешь, что делаешь неверное решение. Обычно, когда жизнь идет под откос, когда нужно начать все сначала, уезжают в другой город за новыми возможностями, но никак не в деревню. Правда, тебе пока терять нечего. Все, что было, ты уже потеряла. Родители слишком заняты своими отношениями после развода, чтобы тратить на тебя свое внимание, на работе ты попала под сокращение, а в личной жизни все как всегда. Тебя окружали одни мудаки. Возможно, поэтому ты решила поехать к бабушке. Ты не знаешь, на это повлияло то, что тебе предложили работу на местном комбинате, там не хватает бухгалтеров, а может, потому что ты устала от душной лести города, от этого движения, беготни без конца. Тебе надоела серость, когда весь день проводишь в улье с людьми, делаешь вид, что на них не плевать, а дома тишина все равно оглушает и тихо шепчет на ушко о твоем одиночестве. Любая попытка забыться, эти клубы, секс, а на утро только подпорченный организм и бутылка минералки, захваченная у магазина. Так фальшиво, надоело. У бабушки все хотя бы искренне ненавидят, через дорогу ты видишь плюющихся в твою сторону бабок, доносится до слуха: «Городская потаскуха приехала. А машина, ты погляди, какая машина дорогущая…» — Внуча! — бабушка почти бежит, точнее ковыляет на скорости, светится. Тебе ее не хватало, обнимаешь крепко, чувствуя тот родной запах бабушки. Еще с детства. От нее пахнет старостью и кислыми щами. — Ба, ты не знаешь, кто там через дорогу? Я не помню этих соседей. Твоя бабушка приглядывается в окна и щурится. Ты замечаешь у бабушки небольшой тремор, бабушка словно ниже стала, хотя вы виделись буквально на прошлой неделе, когда она гостила в городе. — Эти-то? Десять лет уже миновало, знаешь, сколько соседей уже сменилося? Пошли в дом, я тебе про всех расскажу. Ты идешь следом, смотря на дом, наполненный детскими воспоминаниями. * * * — Когда мне мама сказала, что ты приехала, я ей не поверил. Приятный низкий мужской голос сначала пропускает волну мурашек по позвоночнику, затем ты краснеешь, пытаясь в руках удержать тяпку, и оборачиваешься медленно, но даже так не помогает. — Приехала над сельскими посмеяться снова? Чонгук, это несомненно он, только совсем другой. Ты смотришь на этого высокого мужчину и пытаешься разглядеть в нем того щекастого мальчишку с дурной улыбкой. Щек больше нет, они перетекли теперь в четкую линию челюсти, выдающиеся скулы, а улыбка стала ядовитой ухмылкой, и больше нет тех больших распахнутых в доверии глаз, есть гадкий прищур и оценка во взгляде, пробегающем по тебе от самых ног до кончиков волос. Ты чувствуешь себя под этой оценкой ужасно, хочется спрятаться от подобного позора, потому что именно сейчас ты одета в растянутые треники, в резиновых сапогах и в грязной майке-алкоголичке. Твои волосы завязаны в пучок, который от работы истрепался, а еще ты уверена на все сто, что лицо от жары краснее созревших помидоров на бабушкиных грядках. — А ты похорошел, — ты пытаешься не сказать, что Чонгук не просто хорош, он ахуенный. Будь он в городе, то любая девушка хотела бы затащить его в постель. Он похож на мудаков, которые трахаются только ради забавы, потом бросают на утро и не помнят имя, но ты прекрасно знаешь, что твое имя Чонгук помнит. — Я? Просто вырос, а ты не изменилась, все такая же… — он кривит нос, выдерживая драматичную паузу, — городская. Даже это выходит красиво. Его черные волосы блестят на солнце как у телезвезды, на загорелом лице ни капли следов жары, оно идеального смуглого цвета, темные глаза внимательно тебя изучают, без конца прогуливаются по телу, то раздевая, то обратно одевая. Он оценивает тебя без конца, и сбежать охота от такого пристального внимания. Чонгук будто унижает без слов, его поза выражает превосходство, особенно, когда он скрещивает руки на груди, и ты замечаешь, как выделяется каждый мускул. Чонгук сильный, ты вспоминаешь, что он мог уже в четырнадцать, а сейчас этот взрослый парень добавляет еще и эротических фантазий, в каждой из которых ты чувствуешь себя унизительно на его фоне. — Как ты попал в огород? — ты смотришь на него, зная, что можно сюда попасть лишь через улицу, и слышишь ответ, который в итоге ожидаешь услышать. — Твоя бабушка меня впустила, а что? Она меня называет своим внуком, чтоб ты знала. — А своей бабушки у тебя нет? — ты огрызаешься из-за кольнувшей ревности в груди, у твоей бабушки должна быть только одна внучка. — Есть, только угадай, кому я помогаю по хозяйству каждый вечер, потому что она уже старенькая? А кто из города приезжал раз в месяц к ней и то на денек? Даже не знаю, Т/И, даже не знаю, как она вообще меня впустила в огород, который я сам вчера вспахал. Тебе хочется ответить едким, равным по тону Чонгука, сказать гадость, чтобы снять с него это чувство превосходства, потопить яд в его голосе, убрать едкую ухмылку, но ты ничего не можешь придумать. Ничего не приходит в голову, но и правоту ты его не принимаешь, а оправдываться так низко перед ним, что приходится сжать губы и фыркнуть. — Нечего ответить? То-то же. Добро пожаловать, городская, — Чонгук сплевывает себе под ноги, языком цокает по губам и уверенными шагами покидает тебя. Это было похоже на окунание в мазут, ощущаешь себя грязной, хочется помыться и поплакать. Ты не думала, что этот светлый мальчишка вырастет таким. Это было слишком жестоко. Ты думаешь, что не заслужила такой беспричинной ненависти, но самое больнючее, что ты никогда бы не догадалась десять лет назад, что Чонгук станет таким. Таким красивым, сильным, мужественным. Чонгук стал настоящим мужчиной, и твой гребаный женский разум, глядя на него, тает мгновенно. При воспоминании о его расслабленной позе, в которой были видны плечи, руки, длинные ноги и темный взгляд, у тебя трясутся колени, но стоило ему открыть рот, то ты тут же ощущаешь дрожь в руках от злобы. * * * — Ну что? Побалакали с Чонгуком? Правда, хороший мужчинка вырос? Еще не женат, по нему все девки сохнут в селе, а он только услышал, как твоя машина подъехала, сразу прибежал вынюхивать. Ты приглядись к нему, хороший жених будет. Хозяйственный, заботливый, добрый, — с этими словами твоя бабушка наливала трясущимися руками чай, а ты нарезала лимон. Глядя, как бабушка расхваливает Чонгука, ты даже усмехаешься. Вспоминаешь без конца ваш с ним разговор, и все больше хочется вернуться в тот момент. Все кажется, что ты могла лучше ответить, приходят в голову умные мысли, только где они были в тот момент? — Чонгук, кажется, меня ненавидит. — До сих пор? Вот прохвост. Я думала, прошла уже обида у него. — Какая обида? — ты опускаешь взгляд на кота, что внезапно начал тереться о ноги, а со стола кроме чая дать ему нечего, поэтому ты просто пускаешь руку, чтобы почесать за ушком. — Все село слышало, что у Чонов младшему впервые сердце разбили, не кто иной, а ты. Мальчишка долго страдал, а потом как начал хозяйством заниматься, вымахал, начал по девкам ходить, оправился. Да ты не горюй, это он поначалу так, отойдет, чай с ним будэ, он парень добрый. Вон, завтра у нас дискотека, обязательно сходи. — Ну ба, я ж никого не знаю здесь. — Вот и познакомишься. Да и как не знаешь, Юнги, Хосок, Чиминка, неужели их не помнишь? Вы же молодежь, повеселитесь. Бабушке не понять, что такое комплексы и страхи. Теперь тебе кажется, что все тебя будут ненавидеть, потому что ты мелкого Чонгука отшила. Что-то внутри просит тебя быть сильной, но ты готова забиться в угол мышью, а это всего лишь первый вечер, и ты не уверена, что приехать сюда было хорошей идеей.

***

Ты никогда не была на сельских дискотеках, даже не знаешь, как одеваются на них и кто туда придет. Тебе страшно, но бабушка над душой щебечет, достает наряды со словами: «Ой, а это платье мне твой дед дарил на восемнадцатилетие, примерь, влезешь в него?» От ее одежды пахнет лежалым, старым одеколоном, который с годами так и не выветрился, белые платья давно не белые, модные юбки давно не модны, и ты почти ссоришься с бабушкой, выбегая из дома в простых джинсах и блузке. — Упаришься же, — кричит следом бабушка на всю улицу, вышедшие девушки из соседнего двора смеются, и ты идешь по дороге, очень надеясь, что не над тобой. Дискотека за местным домом культуры, там даже есть сцена, где сейчас стоят большие колонки, и в своем детстве ты такого не помнишь, наверное, молодежи было мало. Сейчас тоже немного, обычно в клубах яблоку негде упасть, а здесь слишком много свободного пространства, и все смотрят. Каждый оценивает друг друга, девушки пришли как на показ мод или в бордель, непонятно, а ты одета как и местные парни, правда, в джинсах действительно жарко. Здесь все со своими, разделились на кучки и болтают, а ты словно чужая, не с кем поговорить, ни одного лица знакомого. Обычно в такие места ходят знакомиться, а это похоже на вечер встречи выпускников, все такие же старые, нелюдимые и хочется поскорее уйти. — Т/И? — за спиной раздается приятный мелодичный голос, ты резко оборачиваешься и натыкаешься на гея. Ты не уверена, на самом деле в ориентации, но этот парниша разоделся для села очень смело. Слишком облегающая майка, слишком облегающие штаны на длинных стройных ногах, макияжа больше, чем на твоем лице, и самое главное — укладка на голове. Пусть волосы короткие, но модельно открыт лоб на косом проборе, и пара прядей все равно романтично иногда спадают к лицу. — Привет? — ты замечаешь рядом с геем-возможно-не-геем еще одного парня. Он высокий, опирается на плечо и улыбается ярко и тепло тебе. — Хосок? — ты узнаешь его по бессменным щекам, заменяющим высокие скулы, длинный прямой нос, аккуратный и миленький, а самое главное — у него с детства широкая улыбка и огромные зубы. — Когда мама мне сказала, что ты приехала, я не поверил. Неужели нас городская решила посетить. Тебя все так называют. «Городская», звучит немного обидно, но у Хосока получается даже это произнести мило. Он подергивает друга за плечо и тебе кивает. — Не узнала его? — ты мотаешь отрицательно головой. — У-у-у, так тебе всех нужно по-новой представлять. Чимин это, а там наш местный диджей Джин, рядом с ним из бутылки пьет вино Юнги. Ты смотришь сначала на Чимина, который в детстве был размером с Чонгука, но теперь он словно тот же четырнадцатилетний мальчишка, только мышцы нарастил, да щеки сошли очень сильно. Джин все еще очень высокий, а Юнги рядом кажется совсем крохой, и это впечатляет. Он же был толстым, а теперь тростинка, но ты решаешь не говорить об этом вслух. — Давно мы все вместе не собирались, с тех пор как у тебя родился сын, — Хосок потряхивает Чимина за плечи, а он пихает друга в плечо. — Просто эти дискотеки почти никогда не заканчиваются ничем хорошим. — Ну да, в прошлый раз ты как раз и заделал сына из-за дискотеки. В ответ на эту фразу ты слышишь смех сбоку, тот самый смех человека, от которого снова пробегают мурашки по спине. Ты видишь статную фигуру Чонгука боковым зрением и хочешь провалиться сквозь землю. От него пахнет жуть каким вкусным одеколоном, что сейчас бы прижаться к груди, прикрыть глаза и ткнуться носом в шею, а не терпеть, как подкашиваются ноги, трясет все нутро от его близости. — Думаю, ту дискотеку мы все запомним надолго, хотя обещали друг другу, что забудем. — Нет, я никогда не забуду как Хосок блевал дальше, чем видел, а ты пытался трахнуть трех девчонок одновременно. Чимин сияет превосходством, он будто бы унижает Чонгука, но от этих слов он лишь выпрямляется и зыркает на тебя. Он чувствует твою реакцию, видит напряжение, рядом с ним не расслабиться, ты ощущаешь себя максимально лишней и хочешь выпить. Что угодно, лишь бы не думать так много о Чонгуке. Ты отходишь и покупаешь стакан с водкой, еле как разбавленной содовой. Все ничего, можно подумать о гее Чимине, который вовсе не гей и уже имеет ребенка. Ты все еще не знаешь, кем хочешь стать, а у него семья и дети, хорошие друзья, возможно, ты даже немного завидуешь. Здесь жизнь течет совсем другим чередом, люди здесь не торопятся, но больше успевают. Ты смотришь, как смеются кучкой знакомые парни, нет только Намджуна, возможно, не смог прийти, тебе интересно, что с ним стало за столько лет. Они кажутся неплохими и милыми, ведь Чимин с Хосоком подошли первыми, наверное, заметив, как ты стоишь одна. Ты так быстро напиваешься, что жалеешь, что в городе в клубе так не накидаться. Дешево и сердито. Ты танцуешь, уже не ощущая той пустоты из-за малого количества людей, наоборот, не хватает места, ушли комплексы и, оказывается, очень весело с парнями. Чимин любит танцевать, Хосок вовсе не пропускает ни одной песни, а музыка здесь древняя, но оттого и знакомая вся и родная. Так даже веселее, когда все знают слова, когда у всех это радостная ностальгия и пьяное сумасшествие. На тебя все равно ревностно смотрят местные девчонки, щурятся ревниво, Чонгук стоит разговаривает с Юнги, он лишь как настоящий мачо не танцует, только держит в руках какую-то довольную худышку и поглядывает в вашу сторону танцующих. — Главное, не ревнуй, он этого и добивается, — хихикает тебе на ухо Хосок, ты чувствуешь, как сильно от него пахнет спиртным, а от тебя не меньше. Мир кружится вокруг тебя, и хочется прикрыть глаза и улететь, но ты боишься. Слишком не чувствуешь своего лица, мысли зациклились, и ты не можешь понять, что чувствуешь. Кажется, что Чонгуку просто на тебя плевать, он не смотрит в твою сторону, не пересекается взглядом, а ту девку уже засасывает по самые гланды. Ты уверяешь, что тебе все равно, но отворачиваешься. Странное чувство, ведь ты только приехала и не думала о проклятом Чонгуке столько лет, а тут внезапно захотелось добиваться. Соблазнить того, за кем и так все село бегает. За Чонгуком, который тебя ненавидит. * * * — Что же, это был крутой вечер, — пьяно говорит Хосок. Он лежит почти на Чимине, а тот держит, удивительно стоит на ногах и только в глазах пьяные искорки. Этот парень лишь слишком часто облизывает губы и улыбается немного не в тему. — Я уже чувствую, как будет болеть голова на утро. Я уже слишком стар стал для этого, — Чонгук в пьяном состоянии говорит мягче, но более хрипло и низко. Ты слышишь, как перекатывается каждая гласная у него в горле, и хочется поцеловать Чонгука. У него волосы мокрые от пота, в темноте села сверкают глаза, и он тонет в этом прохладном вечере. Растворяется как дитя ночи, а возможно тебя несет от опьянения. Ты хочешь домой, но в темноте уже предвкушаешь поломанные ноги по пути домой из-за ухабов по дороге. — Чонгук, проводи Т/И, — настоятельно просит Юнги, толкая за плечи Джина и Чимина с Хосоком. Он смотрит твердо на парня, давит простой интонацией, и ты благодарна, что именно он сказал об этом. Ты никогда бы не попросила, да и Чонгук бы отказал. — Я бы с радостью, но обещал проводить Ханну. — Чонгук, — Юнги снова смотрит твердо, немного исподлобья, осуждающе и слишком трезво для человека, который пил наравне со всеми. — Ханна ушла домой еще час назад, проводи Т/И, а я этих идиотов, — он поворачивается уже к тебе и с вежливой улыбкой прощается. — Пока. Ты киваешь, потому что слова стали такими тяжелыми, ты никогда не думала, что язык может быть неподъемным, но даже опуская голову, ты начинаешь валиться к земле и крепкие руки подхватывают тебя поперек живота. Ты ощущаешь горячее тело спиной, чужую грудь и тяжелое дыхание с парами еще не сошедшего алкоголя. — Спасибо. — Не за что, — цедит Чонгук и резко отпускает, даже толкает немного, и ты почти спотыкаешься, но Чон удерживает за локоть и цокает. — Один хрен нам в одну сторону, — и двигается так быстро к дому, что, кажется, вы летите, ты и трезвая не смогла бы в темноте так бежать, но это помогает не разговаривать. Ты даже думать не можешь, сосредоточенная, как бы не сломать ноги, и только дома понимаешь, что всю дорогу Чонгук держал нежно тебя за талию, он был близко, и ты могла бы даже закрыть глаза и положиться на него. Он пьян, но довел до дома целую, почему-то эта мысль заставляет тебя трепетать и заснуть с улыбкой.

***

— Как с твоей городской дела? — Намджун прихлебывает холодный каркадэ и смотрит поверх своей кружки, как бы невзначай спрашивает. Чонгук бы повелся, если бы это не был первый вопрос, который он задал с тех пор, как зашел. Время обеденное, то самое, когда вся семья ложится поспать пару часов, пока жара не сошла хотя бы немного, а то работать в такое пекло опасно для здоровья. Намджун приперся специально, он упахался на своем поле с самого утра и давай спрашивать местные сплетни. — Как у меня с ней дела? Видел пару раз, не особо пересекаемся, — Чонгук пожимает плечами. Он не врет, потому что ему глубоко все равно, что ты делаешь и куда ходишь, просто не знать о твоей жизни сложно, когда он помогает твоей бабушке в огороде, а она жалуется на тяжелую жизнь внучки. — У нее на комбинате проблемы. Говорят, местные доярки ее недолюбливают, да половина села не относится серьезно, думают, городская уедет быстро, не выдержит. Хочешь знать мое мнение по этому поводу? Они правы. Не место ей здесь. — Ты слишком критичен, — Намджун поглядывает на банку с чайным грибом, потом на Чонгука, что лениво оперся бедрами на столешницу позади себя и наклонил голову в небрежном равнодушии. — Не понимаю, за что ты так про нее жестоко, хорошая вроде девчонка. У меня если бы Дуни не было, я бы приударил. — Прекрати так называть свой трактор, умоляю, — Чонгук закатывает глаза и отталкивается от столешницы, чтобы поставить стул спинкой вперед и сесть на него, оперевшись руками. — Я не жесток к ней, это очевидно, вот и все. Ты зачем вообще приперся? На мой чайный гриб позариться? Я знаю, что он больше твоего. — Да больно надо, — Намджун ерзает на месте и зевает. Через несколько часов парень уже ложится спать, стоит только солнцу начать садиться за горизонт. Человек он слишком ранний, поэтому так трудно с Намджуном собраться, увидеться и поговорить нормально. Все в селе занятые: кто-то больше времени, кто-то меньше, помимо работы есть свое хозяйство, продохнуть некогда, а тут еще все вокруг заговорили о любви почему-то. Чонгук не понимает, почему они все не перестают трындеть. Вопросы глупые. Когда он женится? Когда внуки будут? Это «Когда» уже поперек горла. «Никогда», — хочется ответить. У Чонгука баня с отцом не достроена, дрова не успел еще наколоть, коров надо вечером гнать обратно. Ни минуты спокойной, а родители не молодеют, все больше их забот перекладывается на молодые плечи, и порой в сердцах Чонгуку хочется их спросить: «Что же вы больше детей не нарожали? Споваднее так было бы, нежели самому». — Ты один у нас холостой ходишь, Чонгук, — говорит Намджун тоном матери Чонгука. — Вот тебя и пытаются со всеми свести. Тебе, вроде как, нравилась эта городская. — Уже не нравится. Столько лет прошло, — Чонгуку остается лишь фыркнуть, бить морду другу как-то нехорошо, хотя физиономия Намджуна напрашивается почесать ее костяшками. Он чует это желание и качает головой с улыбкой. Похожий на старого деда или матушку, Намджун постарел словно раньше всех, высказывания у него попахивают многолетней мудростью, все потому что он остался только со своим дедом жить еще давно. — А мне кажется, наоборот. Ты сам не понимаешь, что столько лет прошло, надо забыть обиды. — Тебя мама подослала моя, я не пойму? — Чонгук почти рычит, ставит на стол кружку очень громко и плевать, что всех перебудит, надоели со своими разговорами о женитьбе. Чем больше наседают, тем сильнее бесят, а друг лишь виновато пожимает плечами. — Отчасти. С другой стороны, я сам пришел, мне интересно. Не думал уж, что ты так будешь категоричен, посмотрим, что получится, — Намджун встает, скрипя тяжелыми ножками стула по полу. — Спасибо за чай и приятную беседу, пора мне отчаливать. Он бредет в прихожую, а там уже тише бубнит: — Ты все равно подумай. Нехорошо ты как-то поступаешь. Жалко девчонку. — Она не девчонка, — Чонгук хочет за шкирку выкинуть Намджуна. Он хочет как лучше, но друг не был в той ситуации, что и Чонгук, он не понимает, что ранили его, а потом оставили разбираться. И дело даже не в конкретной девушке, это была самая первая детская обида на сами чувства, которые Чонгук в себе презирает и топит. Он любит только своих родителей и не обязан там переживать за кого-то. По какой причине? Он помогает, когда просят, работает в поте лица, а вот еще и сопереживать кому-то без причины, увольте. Смотря на спину Намджуна, Чонгук все равно бесится, его до дрожи в руках раздражает эта ситуация. Они будто уверены в правде. А кто сказал, что тебе нужны его чувства, сочувствие или поддержка? Он как был простым соседом в селе, так и остался. У нее будто друзей нет, чтобы поддерживать, Чонгук не нанимался в социальные работники, у него своя жизнь и заботы, но все считают своим долгом в них влезть. * * * Ты ударяешь по ноге, убивая комара, и вздыхаешь. В селе уже давно есть связь и интернет, но все равно лучше всего ловит около озера. Будто издевательство, ведь красиво, но от количества цветов и воды так много насекомых, что страшно немного. Ты слушаешь гудки в трубке, в детстве это была бы мама, ты рассказала бы ей все и попросила забрать обратно домой, где нет забот. — Алло? — голос твоего друга такой родной и знакомый, что ты просто выпускаешь на одном выдохе все свои страхи и обиды. — Тэхе-е-н, — растягиваешь ты гласные и почти хнычешь в трубку наиграно, но помогает выпустить пар. Тебе жарко, что пот чувствуется даже под ногтями, телефон как адский котел, но ничего не мешает вылить все родственной душе. — Что случилось, рассказывай, — его тон серьезный, ты готова расплакаться этой готовности парня поддержать тебя в любую минуту. Это именно он, скрепя сердцем, предложил уехать в деревню, зацепиться за этот шанс. Стыдно признавать, что у тебя не выходит, все будто стало еще хуже. — Сегодня на работе меня обвинили в ошибке документов, Тэхен. Я прокололась, но это все потому, что мне никто даже не объяснил, что делать. Ты бы слышал, как они меня оскорбляли, как они кричали, что мне хотелось умереть, — ты давишь ком в горле, ты взрослая и просишь себя не рыдать, но хочется очень громко и с завыванием, приходится кусать ладони и тихо всхлипывать. — Ты плачешь там? — Тэхен все чувствует, только никак не может помочь. Ты не хочешь признаваться, но вместо этого всхлипываешь еще раз и уже не можешь произнести ни слова от давления в горле. — Угу, — выходит выдавить, и тебя прорывает. Ты хотела рассказать, как была напугана, как относились к тебе плохо, как ничему не учили и приходилось так много времени тратить, начиная с нуля, все самой, следить за остальными. Ты прокололась, хотя так старалась, ты почти день и ночь проводила на комбинате с этими толстыми женщинами, которые говорят так громко, что могут порвать ушные перепонки. Ты ненавидела это место, но ходила туда, вставая в жуткую рань, даже без завтрака. Ты чувствуешь себя таким слабым ребенком, которого просто пережевал и выплюнул этот мир, хочется, чтобы пожалели, но никого нет рядом. — Милая моя, ну это жизнь, ты же знаешь. Мы все допускаем ошибки и учимся на них. Выдохни. Соберись, ведь никто за тебя не докажет этим женщинам, что ты самая лучшая. Ты всхлипываешь и киваешь. Так странно, ты не плакала с самого детства так сильно, а сейчас даже стыдно за себя. — Меня так легко довести до слез, — смеешься ты, вытирая слезы и успокаиваясь. На деле истерика продлилась совсем недолго, но тебе был нужен этот выдох. Ты не тех слов от Тэхена ожидала, но все равно чувствуешь, что это даже лучше. Тебе хотелось сбежать, но это лишь первая проблема на пути, и ее придется перебороть, но ты так не хочешь теперь на работу. — Тэхен, я боюсь. — Кого ты боишься? Тех женщин? Они всего лишь люди, да брось. — Здесь все на меня так косо смотрят. — Значит, ты притягиваешь взгляды, они завидуют. Это их злит, поверь. Несмотря на то, что Тэхен никогда не был в селе, он всегда жил в городе и не ощущал такой странной ненависти. Ты все равно ему веришь, хочется верить, ведь иначе никак себя не успокоить. Нужно переждать, пережить, доказать селу, что ты не белоручка и умеешь много чего делать по хозяйству.

***

— Где здесь кровать передвинуть, бабуля? — ты слышишь голос Чонгука еще в прихожей и встаешь с дивана, не зная, куда спрятаться. — Да вот сюда, внучок, — ты слышишь, как они приближаются, и кусаешь нервно ногти. Опять ты одета не пойми как, волосы жирные и в кривом пучке на макушке, ты вообще в ночнушке из большой дедовской футболки, которая доходит тебе лишь до середины бедра. Твои ноги сверкают перед Чонгуком самыми первыми, он пялится на них, даже не скрывая, пробегая взглядом от бедер до щиколоток. — Вот этот диван надо вытащить, а кровать принести сюда, а то что Т/И у нас спит на таком плохом. — Разбудили? — Чонгук кивает на твою ночнушку, а потом ныряет взглядом вниз и уже привычно приподнимает один угол губ в недвусмысленном жесте. Он злорадствует или просто оценивает твои ноги, ты не знаешь, но не можешь и шелохнуться, ощущая себя просто раздетой перед ним. Он сканирует тебя с легким отчуждением и опять ставит оценку фигуре. В этот раз ты без лифчика и молишь свои соски не вставать, а под тонкой тканью это будет хорошо видно, прикрываться уже поздно. — Бери за тот край дивана и понесли, — говорит он, разрывая твои панические мысли. Ты даже сначала не понимаешь, кому это он, а потом вздрагиваешь как от удара. — Я? — А кто? Я что ли? — он дергает свой край дивана вверх, и ты наклоняешься к своему. Ворот футболки начинает свисать, но ты слишком занята мыслями о том, как потащишь тяжесть, замечая Чонгука только, когда он роняет свою часть дивана с грохотом. — Черт. — Ой, никого не убило? — кричит с кухни бабушка, уже слышно, как она охает, принимаясь бежать к вам. - Все в порядке, ба! Ты переводишь взгляд на Чонгука, а тот подозрительно отвернулся, не смотрит больше в твою сторону и даже когда поворачивается, прочищает горло и говорит: «Пошли». Смотрит на диван, на пол, на проем позади себя, чтобы вынести все, но на тебя больше не смотрит, и только когда вы ставите у свободной стены проклятую вещицу, ты замечаешь, что всю грудь в наклоне было видно из-за большого выреза. Ты краснеешь и поправляешь на себе одежду. Более глупо ты себя никогда не чувствовала, как будто изнасиловали твое приличие, Чонгук видел слишком много. — А теперь пошли за кроватью, я перетащу спинки, а ты раму, она легкая. Ты наклоняешься за деревяшками, слыша, как прочищает горло позади Чонгук. — Что? — Да ничего, — улыбается так слегка, словно смеется над тобой, злит еще больше. Мало того, что ты с самого утра в свой выходной день уже упахалась и вспотела, так еще и тот соседский мальчишка издевается. Хотя это не мальчишка, ты смотришь, как вздуваются его вены, а сам парень даже не показывает, что ему тяжело. Его руки большие, мощные. Ты рада, что у тебя есть эти несколько секунд, чтобы пялиться на него, пока он не видит. В голове мысль только о том, что ты сама бы с кроватью не справилась, так приятно, что есть в доме кто-то сильный, кто может тяжести таскать, и даже самой хочется оказаться той самой тяжестью в его руках. — Не влюбись, ты все равно не в моем вкусе, — выбивает тебя грубо из фантазий Чонгук и кивает на деревяшки перед ним. — Подвинь лучше это, — ты нагибаешься, пыжишься и толкаешь немного дальше другую спинку кровати, а потом парень хмыкает, — нет, перетащи обратно. Только сделав, как он велел, ты выпрямляешься и видишь его широкую довольную улыбку. Он опирается на спинку, которую только что принес, и сально обводит твои ноги взглядом. Ты понимаешь, почему тебе сейчас пришлось наклониться, показав больше, чем надо, и ударяешь его в плечо, думая, что так сделаешь больнее. На самом деле тебе самой больно, словно ударила камень. — Не в твоем вкусе, значит? Чонгук невинно пожимает плечами, его лицо беззаботно тебе демонстрирует свое пренебрежение. — Просто хотел в этом убедиться. * * * — Ну, — мама выжидающе смотрит на Чонгука. Он ненавидит это вот «ну». Оно переполнено всегда ожиданиями, которые он редко оправдывает. Тем более сейчас он даже не понимает, чего она хочет от него. — Я просто помог перенести кровать и собрал ее. — Ну, а Т/И видел, пообщались? — Нет, — Чонгук отвечает более резко, чем хотел, он не любит огрызаться, но надоело это сватовство. С каждой девушкой в селе пытаются свести, не понимают, что не нужно ему это. — Не злись, я просто помню, что тебе она нравилась в детстве. — Тогда ты должна помнить, что она меня отшила, — Чонгук говорит это слишком поспешно и готов себя за это ударить. Зачем он выдал, что все еще помнит, хотя мама и без того все всегда видит, она удивительная, чувствует, что не так, поэтому в этот раз он смотрит ей прямо в глаза, где видна вся та детская обида. — Глупости это, вы детьми были, вы оба изменились. Так Намджун говорил, мама говорит, все вокруг только и могут, что советовать, а Чонгук не может ничего с собой поделать, бесишь ты его. Он даже объяснить не может, почему выходит из себя, когда тебя видит. Он имеет право относиться к кому-то плохо, и дело не в детстве, а просто в обычном человеческом отношении. Ты, наверное, так и видишь в нем простака и сельского парня, а Чонгук вырос, он стал лучше, сильнее и краше, его хотят все девчонки в селе, поэтому он не нуждается в ободрении какой-то городской бабенки. — Да отстань ты от парня, взрослые, сами разберутся, — отец как всегда защищает Чонгука, и тот ему безгранично благодарен, потому что почти начал выходить из себя, а на маму кричать не хотелось бы, да и ссориться глупо, особенно из-за тебя. — Я просто помогаю ее бабушке, сама Т/И мне не интересна. Все, — бросает он напоследок перед тем, как уйти.