Сельский парень

Есть в мире вещи, которые уже не остановить, они не в твоей власти и настигают внезапно, когда этого совсем не ждешь. Чонгук идет к комбинату, заранее знает, какие выводы сделают из его поступка, всем плевать на его оправдания и мотивы, никто и слушать не станет, что его попросила мама, да и смотреть он уже не может как все вокруг мучаются из-за плохой ситуации. Он устал от нытья, мама так вообще каждый день ему талдычит «Сходи, Чонгук, сходи, от тебя не убудет». Ему не сложно, сам понимает, что с девчонкой поступают некрасиво, но другое дело, что после этого на него подумают. Будут говорить, что влюбился, что хвостом ходит за городской, много всякого могут придумать и после этого не отмазаться будет от всего села, которое упорно пытается его сосватать. - Здравствуйте, - Чон снимает панаму, комкая ее в руках, теневая часть здания находится в прохладе и даже дышать легче после прогулки по солнцу. - Чонгуки, какими судьбами? Тон такой вежливый, что скрипит на зубах, Чонгук ненавидит бухгалтерию комбината, самый ядовитый участок села собрался в одном месте. Эти женщины знают, что его семья имеет большую власть в селе и могут надавить на отца Хосока, чтобы тот уволил пару кадров. Чонгук старается не смотреть на тебя, но все равно замечает строго собранные волосы, аккуратная рубашка с короткими рукавами и непривычно плотная юбка для таких жарких дней. Он стоит сбоку от твоего стола, так что оглядеть незаметно не получается. Ему больше нравилась твоя пижама, ноги прятать в такой ужасной юбке грех. Его передергивает мысль, что он вообще тут забыл, но вспоминает лицо мамы, а потом еще твою бабушку, у которой с каждым днем все больше болит сердце за свою внучку. «Понимаешь, Чонгук, она мне не говорит, но я чувствую, что у нее на работе не ладится» - говорила она ему втайне, слушать приходилось и парень так крепко привязался к бабуле, что в первую очередь делает это ради нее. - Вы зачем Т/И обижаете? - Да кто ж ее обижает, коли она работник бестолковый, вот и все, - Чонгук даже не знает имя женщины, которая вскакивает, но знает, в каком доме она живет, он всегда старался обходить стороной разговоры с бухгалетрами, рассадник яда, как червоточина в хорошем селе, но никуда не денешься, приходится мириться с гадким характером некоторых личностей. - А вы ей рассказали как работать? Человек только пришел, и вы уже заговорили о пригодности? Мне давече передали, что вы ее обругали за провинность, вместо того, чтобы показать как правильно, - Чонгук пытается держаться, но у него в такие моменты злобы лезет говор грубый, резкий, он сжимает кулаки по бокам и дышит через нос рьяно, с силой выдыхая. Есть люди, которые здесь неплохие, именно они маме рассказали, как поживаешь здесь ты, но Чонгук все равно наблюдает, как ты смотришь на него во все глаза, явно не понимая, откуда парню знать обо всем. Также не понимают самые громкоголосые бабки, как они ему надоели, галдят наперебой, в помещении даже становится душнее, и Чонгук знает, что пожалеет об этом, но подходит к твоему стулу и становится за спиной, положив руки на плечи. - Если еще раз я услышу, что вы не принимаете Т/и, в бухгалтерии освободится ровно столько мест, сколько нужно, чтобы считать ее ценным работником. И да, всему селу передайте, что своим поведением мы только отталкиваем людей отсюда, человек приехал из города, но это не причина клевать ее без повода. - Так, значит, повод нужен? – гогочет сбоку громкая грузная толстуха, она улыбается игриво и задорно, словно для нее это все очередные салочки, но Чонгук переводит взгляд тяжелый, он медленно на нее смотрит и нарочно выдерживает паузу. - Да, главное найти достойный повод раньше, чем вас уволят, - улыбка парня выходит глупой, больше кривой гримасой отвращения, но ему нравится та звенящая тишина, которую посеял, он таким образом понимает, что воздействовать получилось. Теперь они точно будут думать, прежде чем действовать. От нервов он немного массирует твои плечи, пусть он знал, как много власти и воздействия имеет благодаря друзьям и родителям, но все равно страшновато оказаться в одиночку против гиен, он немного нервничал, поэтому даже не замечает как перебирает твои мышцы под руками и только после очередного выдоха опускает взгляд на твою напряженную макушку. Ты застыла, напряглась, Чонгук может представить шок, который испытываешь не только ты. Чонгук последний человек в селе, который хотел бы тебя защищать, но пришлось. Маму он не хотел пускать на разборки, у бабушки твоей слишком слабое сердце, он делает это для дорогих ему женщин, но не для тебя. Он ждет тебя после работы, чтобы проводить до дома и объяснить ситуацию, заложником которой является и сам себя проклинает, потому что видит посторонние взгляды и может уловить легкий сельский слушок о твоем с ним романе, который только набирает обороты. Чонгук чувствовал неизбежность этой ситуации. *** Ты замечаешь Чонгука еще издали, начиная наивной дурой сначала полагать, что это он тебя ждет, а после просишь прийти разум к норме, потому что он уже достаточно сделал, поразил и удивил Чонгук не имеет причин еще и с работы тебя ждать, но преступная мысль на удивление оказывается правдивой, стоит тебе к нему приблизиться, и он делает шаг вперед, не давая пройти. - Я сделал это, потому что меня очень просила мама и твоя бабушка, - начинает он резко, отрезает сразу и кивает, будто самому себе дает разрешение. Это тебя не злит, Чон все равно не обязан был за тебя заступаться, ты никак этого не ожидала, особенно от него, особенно так быстро. Теперь вот, он стоит в действительности перед тобой на нем смешная желтая панама, серый комбинезон с черным пятном посередине, он состоит из шорт и кармана на животе, широкий и летний, под комбинезоном футболка, вся в затяжках и пропиталась уже мокрым потом от жары, несмотря на вечер. Пекло стоит в воздухе страшное, что нечем дышать. Чонгук кажется неопрятным, грязным растяпой, сельским торопыгой, трактористом как показывают в самых глупых фильмах про фермеров. У него больше не желтые зубы, улыбается он намного меньше, а руками может завалить быка, но все равно в нем осталась еще самого детства селький налет простоты. Он чувствует себя комфортно в своем дранье, а тебе неуютно в своих городских шмотках. - Все равно, спасибо, Чонгук. Я бы справилась, правда, но твоя помощь все равно была кстати. Мне стало легче, правда. Я знаю, что в детстве мы не поладили, но прошло много лет, и мы можем попытаться наладить общение, да? - Честно? Мне плевать на тебя, я стараюсь ради мамы и твоей бабушки, говори им спасибо и пошли уже, пока на нас все село не начало пялиться, - он сплевывает вбок, в сторону остановившихся бабуль, видно как они качают головой чему-то придуманному самим себе, у них там целая история уже наклевывается, пока Чонгук снова включил язву. Смешно тебе с того, что по-взрослому с этим парнем как-то не выходит. Ты видишь не первый раз и каждый он только помогал, но на словах обиженный мальчишка, которого не долюбили в детстве девчонки. - Все равно спасибо, что помог. Вы идете в тишине, слышно только сверчков, и постепенно выползают комары поживиться. В босоножках идти по неасфальтированной дороге постоянно как испытание, игра, где можно подвернуть ногу, и ты справлялась всегда с этим, но сегодня волнение сыграло злую шутку. Ты слишком задумалась над сегодняшним происшествием, меньше всего ты ожидала увидеть Чонгука, это напугало тебя. Сначала стало страшно, не хватало, чтобы он понял, как тебя здесь тоже не любят, но его слова поразили, когда он встал на твою защиту. Это всколыхнуло в тебе странные бабочки, смущение и совсем детское желание прикрыть лицо. До сих пор ты не веришь, что он правда это сделал, заставил при этом еще застыть, положив на плечи свои сильные руки. Пусть это Чонгук, он говорит, что не его желание было сделать подобное, но ты в тот момент хотя бы на долю секунды могла выдохнуть и ощутить себя под надежной защитой, в чужих руках. Ты была готова ему довериться лишь от такого одного незначительного жеста и так хорошо ты себя уже давно не ощущала. Хочется улыбаться по пути домой, но смущает тот факт, что Чонгук вызвал это радужное настроение и вряд ли оценит. Вы идете домой молча, и ты как дурная уходишь в свои мысли и оступаешься на камне. — Тебя учили ходить в детстве? Или это рядом со мной тебя ноги не держат? — Чонгук подхватывает тебя целиком, за талию. Снова его руки показывают простую силу и надежность, хочется проскулить, как удобно в его руках, но ты оправляешься и встаешь ровно. — Я рада, что ты помнишь каждую мелочь обо мне. — Что ты несешь? — парень обидно закатывает глаза и идет вперед к дому, как ни в чем не бывало, только быстрым шагом обгоняет тебя и заходит в дом раньше, чем ты добираешься до своей калитки. * * * — Ты пялишься, — кричишь через огород Чонгуку, прикрывая глаза от солнца. Огороды у вас смежные и забор хиленький, всех это устраивает, только если бы ты еще не заметила, как Чонгук смотрит, как ты дергаешь чеснок. — У тебя… — он двигается к сетке поближе, не кричит и продолжает говорить неслышно, поэтому ты тоже подходишь поближе, как раз к тому месту, где сетка опустилась уже по пояс. Чон засовывает руки в карманы, его поза небрежная и расслабленная, пока ты дышишь очень часто. Теперь ты даже не пытаешься выглядеть лучше, знаешь, что руки по локоть в пыли и грязи, волосы тоже не чистые, лицо красное уже от вчерашнего загара, когда ты дергала траву, а на ногах короткие шорты, что прекрасно демонстрировали последние несколько минут ему задницу при наклоне. — Я говорю, а почему бы мне не смотреть, когда так старается человек свою пятую точку демонстрировать? Только плоская у тебя жопа-то, я давно еще заметил. — А сейчас пытался разглядеть, я понимаю, да? — Тебе с чесноком помощь нужна? А то я смотрю, ты лопату насилуешь, больно сердцу становится. — Помощь? Да, если ты не занят, — ты даже заикаешься от его неожиданного предложения, отступаешь, смотришь на него в непонимании, а Чонгук все так же выглядит, будто ему все равно и действительно лишь лопату жалко, он все еще небрежно озирается вокруг, а потом снимает с себя панаму, водружая на твою голову. — Тогда вот, опасно вот так работать, не покрывши голову. Жди, сейчас приду. Ты поправляешь его уродливую панаму, она пахнет Чонгуком так сильно, что хочется проверить, пахнут ли так сильно все его остальные вещи. Панама пахнет мужчиной, простым таким ароматом работяги, а ты посильнее натягиваешь ее на себя, пока не отобрали, головного убора у тебя и правда нет, даже такого уродливого. * * * Чонгук сам не понимает, что на него нашло. Сначала вышел к колодцу руки помыть и начал смотреть на твои белые ноги. Сразу видно, солнца не видавшие, если человек вот так в огороде возится, у него всегда есть загар рабочий, а ты городская не только белоручка, но и белоножка, аж глаза слепит, хотя симпатичный вид, он не спорит. Только вот почему он теперь копает вместе с тобой чеснок? Этого он не догоняет, и пусть вы оба молчите, нет смысла говорить, да и не о чем, просто Чонгук никогда никому вот так не помогал, здесь либо сам бы все делал, либо ничего совсем. А тут в паре работает, он даже маме не позволял сильно напрягаться, на пару может только с батей батрачить, а здесь ему даже комфортно. Он думает, что все из-за того, что считает этот огород тоже своей территорией, ведь это он сажал этот чеснок, ему его и выкапывать, сыграла ответственность, вот что случилось, думается ему, и он кивает самому себе, замечая, как ты переходишь к его выкопанному рядку и наклоняешься. Так близко наклоняешься перед ним, не касаешься, до тебя еще сантиметров двадцать, это достаточно много, чтобы не коснуться, но как же резко выводит Чонгука из ступора. Твоя спина прямая, ноги длинные и рост в наклоне идеально доходит до его паха. Мысль заворачивает так резко, что на вдохе парень давится своей же слюной и с лопатой отходит в сторону, глядя теперь сбоку, как ты заканчиваешь. Красная как рак, тебе не идет его красивая панама, дышишь громко, руки уже от загара красные, неказистые, грязные, хочется ударить себя за такие странные мысли, которые успели всплыть у него в голове. «Давно не занимался сексом», — Чонгук не нуждался в этом часто, но порой организм требует несмотря на то, что дел у него невпроворот. С каждым днем все меньше незамужних, меньше девок в его вкусе и труднее найти помощь мужскому организму, вот он и сходит с ума. — Вроде все, — ты поднимаешься и потягиваешься. Майка задирается, показывая область ниже живота, кожа там такая же белая, наверняка белая. Чонгук подумывает, что у городских, наверное, там все гладко выбрито, аккуратно и чистенько, как заниматься сексом с куклой. — Спасибо тебе, Чонгук, — ты стонешь, вытягиваясь еще раз, парень сам себя отдергивает, чтобы не увлекаться, он сегодня достаточно глупостей натворил. — Не привык, чтобы девушка стояла раком без моего участия. — Я запомню, спасибо, — ты отвечаешь вежливо и даже улыбаешься, словно понравилось. Чона это вводит в ступор, он ждал, как ты покраснеешь, и отвалится язык, чтобы ответить. Он теперь сам не понимает, как реагировать, потому что ответ стандартный и никакие эмоции не выдает, он без понятия, за что еще к тебе прицепиться, чтобы почувствовать себя лучше. — О, Чонгуки, и ты здесь, — выходит твоя бабушка, ковыляет к вам, размахивая руками, — а я говорила ей: «Попроси помочь Чонгука или кого из парнишек. Чай все свои, зачем одной надрываться». Ну, я рада, что вы сами справились, ой какая красота. Чонгук переводит на тебя взгляд и приподнимает брови. — Так что же ты не позвала? Сильная и независимая, как вы любите в своем городе говорить? — Не хотела выслушивать твои тупые замечания, — ты показываешь ему язык, жалеешь об этом тут же, но назад не вернуть, даже если видишь, как он закатывает глаза и качает головой с тихим шепотом: «Детский сад», но так, чтобы ты слышала. Чон опирается на лопату и ленивым котом следит за каждым твоим действием, чтобы свободно прошагать сначала к инструментам и там поставить лопату, потом прочищает обувь и моет руки у колодца. — Слушай, Чонгук… — Ась? — он не хотел так раздраженно отвечать, но уж вышло как вышло, будто бы голос повысил, ты даже дернулась. Ну откуда он виноват, что ты такая пугливая, слабая, мелкая и неприученная ни к чему. — Мне в город надо за удобрениями съездить, ты не мог бы… — А не стыдно будет с таким селом ездить? — он как раз вытирает руки о майку и шмыгает носом. Ты смотришь на свои грязные руки, в отражении в окне замечаешь всю себя растрепу и смиренно качаешь головой. — Нет, не стыдно. Ты бы очень мне помог. — Попроси тогда Намджуна. *** — Ты с дуба рухнул? — Чонгук смотрит на своего друга как на пришельца, а тот гадко улыбается, скотина, елозит ножкой по полу и пожимает плечами. — Больше не с кем оставить, — Чимин выглядит как новогодняя елка, светится весь, сияет, хихикает по-девчачьи, что Чонгук бы врезал по наглой морде, но у него на руках ребенок. — Хосок? Намджун? Они же у нас так деток любят, — Чонгук поверить не может, что он и правда единственный, с кем оставляют мальчика. Он любит детей и все такое, но не когда они елозят у него на руках. Он боится пошевелиться и что-нибудь ему сломать, он впервые останется с ребенком, а ведь руки заточены его под грубую работу. — Мы с парнями в город едем за удобрениями, Т/И надо помочь. — Прям все? — еще никогда так сильно Чон не удивлялся, а тут в жизни его поразила такая, казалось бы, простая информация. — Да, правда места в машине для Т/И не осталось, а так у нас еще свои дела и поручения в городе есть. Тебе, кстати, надо чего? А Т/И можешь позвать на помощь с Уеном, так, к сведению, — Чимину не нужен ответ Чонгука, он оставляет сумку со всем необходимым для ребенка и упархивает. Ребенок кряхтит у Чона на руках, видимо, на прощание папаше. — Использовать ребенка, которому нет и года, чтобы свести меня с ней, как это низко. Ну ничего, я справлюсь, — Чон встряхивает аккуратно малыша, чтобы сидел на руках получше. Смотрит на лупоглазого пухлячка, спокойный, даже милый. Это заставляет Чонгука тяжко вздохнуть. — Мы справимся. * * * — Мам, пожалуйста, — Чонгук скулит. Он, чертов мужчина, должен сидеть с ребенком. По-честному, он нихрена никому не должен, это его бесит до чертиков, а орущий ребенок не кажется ему ангелом. Это дьявол. Он прибыл сюда, чтобы уничтожить терпение парня. Теперь даже такой сильный, взрослый человек скулит перед своей мамой. Он хочет встать уже на колени, но женщина скрещивает руки и качает головой. — Нет, я тебя нянчила? Нянчила. Теперь твоя очередь. — Да это даже не мой ребенок, — Чонгук в отчаянии, он берет на руки Уена, качает, и если бы он просто не боялся детей так глупо, если бы его учили с ними обращаться, если бы у него был хотя бы младший брат, как у Намджуна. У Чонгука нет ничего для того, чтобы сидеть с детьми. Он видит, что его маме жалко ребенка, но отказывает она только из-за упрямства. Они все просто хотят, чтобы в таком отчаянии приполз к тебе и попросил помощи. — Вот именно, это даже не твой ребенок, — бросает мама в ответ претензию и уходит. Чонгук бы заскулил, завыл или, на крайний случай, так же разрыдался, как этот ребенок, но он стискивает зубы и напоминает себе, что он мужчина, когда стучит в соседний дом. — О Боже, как же горько плачет маленький, — Чонгук слышит, как приближаются причитания бабушки, и выдыхает. Она может помочь, и ни к кому не придется больше обращаться. Чимин поступил ужасно, используя ребенка только как инструмент для сближения, Чон сожалеет, что он такой растяпа с детьми. — Здравствуйте, я тут… Не знаю, что делать, — Чонгук качает ребенка в руках, пока бабушка сканирует ребеночка и качает головой. — Это Уен уже у Чиминки такой большой? — Да, — Чонгук опускает всего на секунду взгляд, чтобы глянуть на этот маленький носик и маленький громкий вредный ротик. Рядом с бабушкой ребенок притихает, дает секунду, чтобы Чонгук поправил сползающую сумку с плеча. — Поможете? Я не знаю, как сидеть с детьми, — стыдливо признается Чонгук, но он делает это прямо, не увиливая, потому что знает, что неумение — это не плохо. Главное вовремя попросить, чтобы научили. — Прости, внучок, я старая, сил совсем нет, думаю, Т/И с этим хорошо справится. Она, знаешь, как деток любит? Т/И! — кричит бабушка вглубь дома. — К тебе здесь Чонгук пришел! * * * — Знаешь, дети тебе не к лицу. В следующий раз постарайся выбирать менее странные аксессуары, — хрюкаешь ты со смеха ему в лицо. Ты придумала эту фразу, еще когда шла ко входу и услышала детский плач. Чонгук в ответ улыбается агрессивным оскалом, который пытается сдержать и показаться дружелюбным, натянуто так растягивает губы и кривится. — Привет, — гадостно выплевывает и шагает вперед, прорываясь в дом. Ты впускаешь его, потому что если он правда пришел сюда, значит, ему сильно нужна помощь. — Вот, — он тыкает в тебя ребенком и отдает, отходя еще на три широких шага назад. — Он плачет, — кивает на ребенка, который притих в твоих руках. Ты думаешь, все из-за твоего яркого браслета, который отвлек его внимание. Ты чувствуешь маленькие пальчики на своем запястье и даешь ребенку поиграться. Тебя все равно смущает ребенок на руках, которого принес, к тому же, Чонгук. Он смотрит на свои ботинки, а потом резко дергается, восклицая: «Точно!», и протягивает тебе сумку со своего плеча. — Чуть не забыл, это детские вещи. — Вы детей как котят раздаете или что? — ты берешь ребенка подмышки и вытягиваешь перед собой. Мальчик еще не ходит, но уже держит голову. Милый, пухлые щеки и круглые глаза-пуговки. Внутри тебя визжит глупая девочка, говоря: «Какой же очаровательный пупс», а другая сторона со страхом нуждается в пояснении ситуации. — Это ребенок Чимина. Он с женой и парнями поехал в город по поручениям деревни и по твоему поручению тоже, — насильно и твердо выделяет последние слова Чонгук, смотря на тебя очень озлоблено. — Чимин оставил мне ребенка, но Уен плачет, а я не пойму, что ему надо. Ты же, вроде как, женщина, а это стандартный ребенок, ты должна разобраться, что там в нем сломалось. — Типун тебе на язык! — прикрикивает бабушка сбоку. — Сломалось? Нормальный ребеночек, такое чудо у Чимки разродилось, а я все никак правнуков не дождусь, — бабушка вздыхает и сверлит тебя своим пристальным взглядом: «Я тебе даю намек». — Пошли, — ты говоришь Чону, чтобы уйти от чужого лишнего внимания. Ты знаешь, что жена Чимина могла с ним не ехать, а бабушка или мама Чонгука прекрасно справились с ребенком, но они хотят вас свести, и это тебе не нравится. Кажется, это единственное мнение, с которым вы с Чонгуком схожи, глядя на его недовольное лицо, ты это понимаешь. — Нужно для начала поменять подгузник, затем покормить. Это все, в чем нуждаются дети, это просто. Ты пока говоришь, занимаешься подгузником, под взглядом Чона. Он неожиданно тихий, спокойный, не дерзит, себя в руках держит, просто составляет тебе компанию своим присутствием. Кажется, это правда напугало плачущее дитя, что теперь он делает все, лишь бы не самому им заниматься. Ты видишь, что он отчаянно запоминает каждое действие, не хочешь хвастаться, но у тебя хорошо это получается, что парню трудно скрыть свою реакцию. — Откуда ты этому научилась? — Работала няней, — ты поднимаешь ребенка к плечу, качаешь, а потом перекладываешь в руки Чонгука. — Что? Что ты хочешь? — он отходит еще на шаг, его челюсть напряженно сжата, он опускает руки и почти прячет их за спину. — Просто подержи, пока я займусь его бутылочкой, ладно? — ты закатываешь глаза и видишь в Чонгуке того испуганного нелепого ребенка, каким ты его когда-то знала, только теперь эти эмоции заставляют его выглядеть непривычно беспомощным, поэтому он сжимает челюсть покрепче и тяжелым взглядом окидывает тебя в ответ, как бы говоря: «Если ты меня так и оставишь, я не знаю, что сделаю». * * * — А ты молодец, — цокает Чонгук, глядя на спящее дитя. — Хорошо выполняешь свои функции женщины. Ты бьешь его по голове ладонью так сильно, как можешь и шипишь сама же от боли. Это того стоило, а парень не повел и бровью, он все так же ковыряется зубочисткой в своих грязных ногтях и вытирает все о штанину. — Тебе не кажется, что приписывать ухаживание за ребенком женщине, слишком грубо? Мужчина тоже может… — Не кажется, — перебивает Чонгук, поднимая голову, на скамейке, раздвинув ноги он олицетворяет альфа-самца, пока ты стоишь перед ним, еще один шаг, и ты окажешься между его ног. Он смотрит на тебя снизу вверх, как ты пыхтишь от злости, откладывает зубочистку и притягивает тебя на шаг ближе за бедро. Ты шагаешь, совсем не ожидая от него действий, как он смотрит наверх и проглатывает парочку едких слов, лишь легко ухмыляясь. Он пальцами игриво пробегает к талии повыше и еще ближе притягивает к тебе. Он снизу, но вся власть перетекает на тебя от одной несчастной руки, ты не хочешь, чтобы он убирал эту горячую ладонь. Это простое касание, но ты находишься под властью грубой мужской ауры, и его темный взгляд топит умные мысли. Ты молчишь, как дурочка замолкаешь лишь от одной его фразы, от одного касания. — Чонгук, — ты хрипло говоришь, это пугает тебя, он не мог повлиять на голос так сильно, но именно он это сделал. Чон откидывает голову немного назад, ноги ставит немного поуже, чтобы касаться твоих ног и улыбается. — Да? Довольно растягивает губы, похож на подранного дворового кота, добравшегося до сметаны, а ты сама не лучше. Он сжимает талию, а ты уже хочешь сесть на его колени, мурлыкать, что ты его кошечка. — Убери руку. — А то что? Играет с тобой, любому другому ты бы уже попыталась врезать, но вот Чонгуку не получается. Возможно, именно потому что это именно он: уверенный, сильный и красивый. Он не просто тот человек, который неожиданно становится лучше, он излучает издалека эту ауру, и именно она подавляет тебя сейчас. Его вторая рука так же поднимается к талии и сжимает ее. Тебе нравится, как свободно он трогает, твое тело просто как будто уже принадлежит ему. Кажется, он знает, как много мурашек вызывают его касания, как нужно пальцами сжать, когда опустить руки вниз и распробовать ягодицы. Это подталкивает вперед, до самого паха. Ты опираешься на его плечи, все еще молча оставляя на себе его наглость, ее не хочется сбрасывать, самой бы набраться такой, чтобы трогать в ответ. Все на что ты способна — не дрожать так очевидно и сжимать его плечи, перебираться пальцами к шее и массировать затылок, врываясь когтями слегка по коже. Он откидывает голову, показывая тебе свою острую линию челюсти, и на улыбке почти мурчит от приятного массажа коготочками. Плач ребенка как хлесткая пощечина прорывается в эту напряженную тишину, ты отходишь, почти запутываясь в своих ногах, и даже слишком свободно без его удерживания. Ты не думала, что так быстро понравится тебе это положение. Ты потеряна в пространстве и немного опьянена странностью произошедшего. Ты идешь бездумно к ребенку на источник шума, смотришь, как он плачет, и самой бы похныкать, но ты просто качаешь Уена. Оглядываешься на Чонгука, и он выглядит так же потеряно и странно. Он встал с лавки, волосы растрепаны на затылке, а руки его как неприкаянные не знают, куда деться. Он потягивается, делает наклоны и встряхивает головой. * * * — Как поживают мои молодые родители? — щебечет Чимин, забегая вглубь дома после того, как его пригласила бабушка и подтвердила, что его ребенок здесь. Чонгук застывает, отвлекается от качания Уена и моргает пару раз. Его лицо ожесточается, он весь каменеет и фыркает: — Подержи-ка, — пихает он тебе дитя и встряхивает руки, разминает кисти как перед дракой, становится в стойку и подзывает Чимина, — а ну, иди сюда. — Да брось, вы же справились! Не благодари, — у Чимина от улыбки добродушно сужаются глаза, когда он отмахивается рукой. Чонгук отрицательно мотает головой и рыкает. Натурально рычит, коротко и грозно. — Это твой родной ребенок, как ты мог… — Нам нужно было немного выдохнуть, мы так устали, — Чимин отклоняет голову, его слова похожи на признание. — Уен постоянно требует внимания. — Мы заметили, — сквозь зубы говорит Чонгук. — Держи свое чадо, вот сумка, — он водружает все необходимое, даже не застегнув кармашек, передает ребенка и сдерживается, чтобы грубо не вытолкнуть Чимина. — Спасибо, вы очень выручили, — Чимин чмокает воздух, его обе руки заняты, но он все равно ловко выходит из дома, так поспешно, словно действительно боится, что Чонгук ему врежет. Ты видишь часто дышащего Чонгука от гнева, он огромным булыжником сверлит дверь, будто сейчас прожжет дыру, а ты задорно фыркаешь, думая, что весело будет разозлить его еще больше. — «Мы»? — повторяешь из его последней реплики. Не заметить невозможно, как Чон принял тебя и его одним целым. Это до громкого смешка забавно и ожидаемо злит его еще больше. — Мы! Кто же еще, хрен собачий? — он срывается и очевидно от этого чувствует себя неуютно, глядя на закрытую дверь в спальню твоей бабушки. Он мощно выдыхает и сжимает кулаки, остывая постепенно. — Это был долгий день. И… Спасибо за помощь. Он пулей выбегает из дома, что ты даже не успеваешь увидеть его выражения лица. Ты надеешься, оно полыхает как костер на Масленницу.