Спелый персик, золотой узор

      - Третий старший брат, - негромко повторил Хуай Сан, и Гуанъяо почувствовал, что его губы растягиваются в глупой и счастливой улыбке. Младший Не вдруг смутился, затем сладко и нежно поцеловал малыша и осторожно уложил его в колыбель.       - Третий старший брат, не стой как неродной, присаживайся! - Хуай Сан поспешил к Яо и, взяв его за руки, повёл к столу с роскошным обедом. Старший омега молча позволили делать с собой что угодно, а сам внимательно разглядывал младшего. Хуай Сан за эти три недели изменился полностью: исчезли тени и мешки под глазами, кожа снова приобрела здоровый цвет, щечки были тронуты нежным румянцем, а глаза блестели как и прежде. Младший из братьев Не теперь усиленно следил за своим здоровьем, правильно питался и ложился спать как положено, а также стал уделять внимание своему телу. Кожа у Сан-ди вновь стала мягкой и нежной, юноша приятно пах, и запах этот был тонкий, ненавязчивый, чтобы не смутить маленький носик.       - Хуай Сан, прости.       Юноша замер с чашкой и палочками для еды в руках, в одно мгновение он изменился: одновременно испугался и подобрался. Гуанъяо встал со стула и отвесил ему глубокий поклон.       - Я - плохой старший брат, Сан-ди! Всё это время я ни разу не навестил тебя!       Хуай Сан моргнул и, кажется, облегчённо выдохнул. Юноша отложил в сторону чашку и палочки, после чего встал и мягко, но крепко обнял Гуанъяо.       - Не пугай меня так, пожалуйста! - тихо сказал он. - Я всё понимаю: у тебя были важные дела, Третий старший брат. Когда ты покинул Нечистую Юдоль, я долго на тебя сердился - мне казалось, что ты предал и бросил нас! Но потом я понял: я был страшным эгоистом, поэтому и сердился на тебя. Мне казалось тогда, что мы все будем жить вместе до конца наших дней... Вот почему я научился жить с мыслью, что не всегда будет так, как я желаю... но если тебе и в самом деле совестно из-за того, что ты отсутствовал всё это время, тогда пообедай со мной и проведи остаток этого дня. Большего я не посмею просить...       - Сан-ди, - растерянно произнёс Яо и тут же в ответ обнял его. Две омеги постояли некоторое время, просто держа друг друга в руках, после чего Яо отстранился и с хитрым блеском в глазах сказал:       - А ну-ка покажись! Я никогда не видел этого ханьфу среди твоих вещей! Повернись-ка, дай я посмотрю на своего милого младшего брата!       На щеках Хуай Сана пышными пионами расцвёл румянец, юноша повернулся несколько раз в разные стороны, показывая свою новую одежду. А было на что смотреть! Верхнее ханьфу было необычайно красивого цвета: спелого персика и восхода одновременно. Найти нужно было не только сам краситель, но и мастера, который смог бы создать подобный краситель! Цяньцаошу* была растением, которое врядли кто принял за особо ценное: стелющиеся деревянистые побеги, усыпанные множеством сочных листьев и соцветиями скромных жёлтых растений, в некоторых районах занимали огромные площади. Сначала можно было подумать, что это лишь корм скоту, но когда приходило время, из земли доставался корень. Именно он был тем ради чего, собственно, засаживались целые поля. Гуанъяо знал множество вещей, начиная от стоимости риса в разное время года и заканчивая списком имён мастерских. В конце концов, несмотря на тот факт, что он был сыном главы Ордена Лань Лин Цзинь, в Башне Кои с самого начала оказался на положении кого-то вроде управляющего!       Цяньцаошу - китайское название марены красильной (основного источника растительного сырья для производства краски красного цвета). В зависимости от протравки с помощью марены изготавливаются красители красного, розового, пурпурного, оранжевого и коричневого цветов.       Вот почему Яо с первого взгляда понял: ткань ханьфу была изготовлена и прокрашена настоящими мастерами. Старший омега осторожно пощупал ткань и удивлённо поднял брови вверх: ткань была на ощупь мягкой словно пух и тонкой словно шёлк! И всё же это был совсем не шёлк, возможно ли... что какой сметливый мастер научился смешивать сырьё для тканей?! Но не только ткань оказалась достойна похвалы, но вышивка, которой она была покрыта. Незамысловатый травянистый мотив шёл снизу вверх, от края ханьфу и до колен; нежные робкие цветочки с сердцами из мелкого жемчуга усыпали плечи и спину, небольшие подвески-кисточки на груди и поясе двигались в такт всем движениям Хуай Сана. Если Яо не был довольно благоразумным мужчиной, то немедленно сорвался бы в дикий писк и откровенную зависть. Эти одежды были самым настоящим сокровищем!! Не без труда справившись с вдруг проснувшейся внутри него омегой, Гуанъяо натянуто улыбнулся.       - Я нашёл эти одежды в старой части Крепости, - словно прочитав мысли Третьего старшего брата, улыбнулся Хуай Сан. - Я гулял там и раньше, но не придавал особого значения некоторым покоям...       После этих слов юноша положил руки на живот и опустил глаза, и Яо увидел во всём его виде какую-то странную грусть, очень похожую на его собственные воспоминания о далёком детстве.       - Я поспрашивал старых слуг, которые живут тут очень давно, - продолжил Хуай Сан не отрывая взгляда от пола. - Они рассказали, что покои главы всегда были одни и те же, только их обитатели сменяли один другого. Моя комната на самом деле всегда была комнатой наследника Ордена... Но в той части Крепости так много разных вещей... и большая часть их них в отличном состоянии! Не знаю почему их убрали, будто бы спрятали от греха подальше. Но я самолично проверил: на этих вещах нет никаких проклятий, наоборот! Некоторые из них несут на себе отпечаток чего-то вроде божественного благословения!..       - Нечистая Юдоль всегда была необычном местом, но из-за Пути Сабли большая часть заклинателей видит лишь фасад Крепости и поэтому думает, что увидели всю сущность Ордена, - после короткой паузы со вздохом сказал Яо и снова улыбнулся.       - Сан-ди, пойдём найдём Второго старшего брата! Ты ведь никому не показывал эту красоту, не так ли? Так давай же покажем всем какой у нас красивый младший брат Хуай Сан!       От этих ласковых слов юноша смутился ещё больше, он бросил быстрый взгляд на колыбель, но Яо тихонько сказал ему:       - Не волнуйся: твой малыш уже спит наверняка, поэтому ты можешь позвать доверенную служанку, чтобы та приглядела за ним.       Хуай Сан рывком вырвал свои руки из рук Яо, в одно мгновение он уже стоял, склонившись над колыбелью, но Третий старший брат оказался совершенно прав: маленький мальчик сладко спал, дыхание его было ровным и свободным. Юноша аккуратно поправил одеяло, указательный палец коснулся его розовых губ, чтобы затем нежно и почти невесомо пройтись по щёчке ребёнка. Гуанъяо смотрел на Хуай Сана со стороны и не мог не испытать снова желание снова схватить его и крепко-крепко обнять. Он никому не говорил (и не считал нужным говорить), что пока Лань Сичень разговаривал за пределами крестьянского дома со старым целителем, он - Цзинь Гуанъяо - проворачивал свои дела. Поскольку от альф не было никакого толка, старшая омега решила взять всё в свои руки и сделать всё по-своему. К счастью, в деревне проживало несколько талантливых мастеров - именно они потом (по наущению Мэн Яо) прибыли в Крепости Нечистой Юдоли для работы. Вместе с ними прибыло несколько женщин, одна из которых была женой столяра по имени Сян Юй. Именно этой женщине был передан сын Хуай Сана, а также она получила наказ как можно более естественнее "познакомить" с ребёнком сначала Не Мин Цзюэ, а затем и самого Хуай Сана. Как и следовало ожидать: сердце матери узнало своё дитя, а что касается Дагэ...       Дагэ, кажется, ничего не понял, зато (как совершенно неожиданно осознал Мэн Яо) всё поняла его сабля, Бася! Вот почему она теперь угрюмо лежала на подставке и напрочь отказывалась двигаться, что приводило Мин Цзюэ в растерянное состояние. Целитель, конечно же, поспешил успокоить главу Не, заверив что с его Золотым Ядром всё в порядке, просто... просто он умудрился поссориться с собственным духовным оружием. Лань Сичень оставил свой меч Шоюэ рядом с ней, то ли в шутку, то на полном серьёзе сказав, что возможно его мечу получиться немного смягчить гнев сабли. Было это правдой или нет, но Мин Цзюэ больше не пытался отдавать команды Бася и лишь занимался перечитываем книг по военной стратегии и священные трактаты. Однако, каким бы бесчувственным мужчина не казался, Яо всё же подметил перемены в его настроении и поведении. По мимо покоя и лекарств, Второй старший брат каждый день по три раза исполнял ему "Песнь Очищения Сердца", а также небольшие песни собственного сочинения.       И всё же Гуанъяо намеревался рано или поздно, но поставить братьев друг напротив друга и заставить их выяснить отношения раз и навсегда... если не ради самих себя, то ради маленького ребёнка, который имел полное право на то, чтобы быть частью Цинхэ Не! С такими далеко идущими и многообещающими планами Яо вытащил Хуай Сана из его комнаты и повёл в сторону покоев главы. Однако, всё-таки случился казус с "новым" обликом юноши: по дороге они столкнулись с управляющим и казначеем, которые при виде своего молодого господина застыли как вкопанные. Наконец, управляющий схватился за сердце и воскликнул:       - Наложница Чжу?!       Казначей же молча упал в обморок. Гуанъяо растерялся: он давно знал этих двоих (всё-таки немало прожил в Нечистой Юдоли в качестве главного помощника Не Мин Цзюэ), но никогда прежде не видел, чтобы те себя так вели. Хуай Сан же вспыхнул и, быстро пробормотав извинения, сбежал обратно в свою комнату. Яо ничего не оставалось делать кроме, как приводить в чувство казначея. Тот очнулся довольно быстро, почувствовав как в него вливают поток чистой ци, и, поднявшись на ноги, вежливо и сдержанно поблагодарил Гуанъяо. Такая вежливость была весьма несвойственна господину Юй, поэтому Яо с очень вежливой, но острой как лезвие обнажённого меча улыбкой взял обоих почтенных старцев под локоток и повёл обоих в сторону кухни. Они должны были ему разговор, безоговорочно!       Однако, история не была особенной или трагичной. Ханьфу, которое любопытный Хуай Сан обнаружил нетронутым в куче различных вещей, принадлежало его матери, наложнице Чжу. Никто в Нечистой Юдоли не знал её полного или настоящего имени, но все были поражены скромностью её поведения, кроткостью и мудрости её характера, а также нежными чертами лица и фигуры. Наложница по имени "Алый Жемчуг", такое ей дали прозвище от её имени* все обитатели Крепости, была не просто женщиной, а женщиной-омегой! Все знают, что омегами чаще всего рождаются мужчины (такая вот ирония), женщины и без того наделены "животворящими" силами. Поэтому не совсем понятно почему покойный глава Не, отец обоих братьев Не, решил взять эту женщину к себе. Его жена была альфой, он сам был альфой, к тому же Мин Цзюэ в то время было примерно шесть или семь лет. Быть может, глава Не сделал это из любопытства: те немногие женщины-омеги, что появлялись на свет, не оставляли после себя никакого потомства. Да, женщины-омеги были бесплодны, вот почему спустя некоторое время главный целитель прибыл к своему хозяину с вестью о том, что "Алый Жемчуг" во бремени.       * Чжу (фамилия) имеет несколько значений - обычно это одноимённый струнный музыкальный инструмент (внешне имеет форму гуцина, но в отличие от того имеет не 7, а только 5 струн), а также "красный", "жемчуг" и "бамбук". Здесь:Поскольку отец Не Мин Цзюэ и Не Хуай Сана представил своему Ордену женщину-омегу как "Наложница Чжу" без уточнения какими иероглифами пишется её фамилия, адепты и слуги решили, что это может быть "жемчуг красного цвета".       Пока казначей вздыхал после своих слов, управляющий молчавший всё это время, наконец, заметил, что покойный глава Не не то чтобы был в восторге от этого известия, но и особо расстроенным он тоже не выглядел. Он принял данные слова как констатацию факта и не более, хотя потом глава (как мужчина и отец будущего ребёнка) отправил наложнице Чжу богатые подарки. Злые языки поговаривали, что законная жена главы, госпожа Не, была в ярости от его жеста щедрости: часть из этих подарков была куплена до того, как женщина-омега вошла в Крепость, и предназначалась она именно для неё, законной жены!       - Подлая ложь! - горячо ответил на эти слова казначей. - Госпожа Не самолично выбирала большую часть этих подарков! А поругались они как раз из-за того, что глава никак не отреагировал на весть о беременности наложницы Чжу! Хозяйка ЦИнхэ Не была альфой и, конечно же, не могла спокойно смотреть на нежную и покорную девушку, которую привёл в Крепость её муж!       - Между ними были... отношения? - наверное не стоило удивляться, но Гуанъяо всё-таки удивился.       - Между госпожой Не и наложницей Чжу? - переспросил казначей, а управляющий фыркнул.       - Конечно же, они были! Многие предпочитали считать, что эти отношения были дурными и что они просто не могли на дух выносить присутствия друг друг в одном помещении, даже если это было огромное тренировочное поле Безночного Города! - продолжил всё с той же горячностью казначей. - Но эти отношения были несколько иного рода, чем вражда двух женщин из-за одного мужчины или страсть между альфой и омегой! Возможно именно поэтому Вэнь Жохань...       Тут казначей словно запнулся и с силой сжал челюсти, управляющий же бросил на него ленивый взгляд, но ничего не сказал. В небольшой комнате, за стеной которой находилось основное кухонное пространство, воцарилась тишина. Эту тишину нарушали лишь звуки из кухни, шелест листьев деревьев за окном да дальние крики с ближайшего тренировочного поля. "Иногда, когда им этого особенно сильно хотелось, адепты Цинхэ Не могли быть такими же громкими, как и их глава!" - вяло подумал Гуанъяо, он всё ещё ждал продолжения разговора, но, кажется, казначей вдруг решил, что будет уместнее если он "наберёт" в рот воду. В итоге управляющий У, поняв, что его давний друг решил отмалчиваться до последнего, откашлялся и сказал:       - Госпожа Не ругала наложницу Чжу за покорность судьбе, но при этом она прекрасно понимала, что выбора у той не было от слова совсем. Вы же омега и прекрасно понимаете что это значит? Так вот, госпожа Не защищала как могла наложницу Чжу ото всех бед, но вот от внимания Вэнь Жоханя она не смогла её уберечь... Конечно же, Верховный Заклинатель повёл себя (в отличие от нашего почившего главы), чего греха таить, куда более мужественно и вежливо, чем сильно рассердил госпожу Не. Многие подхватили эти известия и превратили в сплетни о том, что глава Цишань Вэнь не смог получить прекрасную деву и поэтому проклял как следует духовное оружие почившего главы Не, из-за чего сабля разбилась в самый неподходящий момент во время Ночной Охоты.       Да, об этом Яо прекрасно знал: это была первая вещь, которую ему рассказали слуги, давая понять, что лучше лишний раз не упоминать имя Верховного Заклинателя в присутствии Не Мин Цзюэ.       - Но правда это или нет - это навсегда останется только между Вэнь Жоханем и нашим почившим главой, - подытожил управляющий У. - В конце концов, между ними действительно состоялся разговор до того, как глава Вэнь вновь призвал к себе почившего главу!       - В любом случае наложница Чжу была прекрасной женщиной! - наконец, подал признаки жизни казначей. - Она могла справиться даже с приступами ярости у молодого главы...       - Дагэ впадал в ярость даже будучи ребёнком?! - Яо никогда ни о чём подобном не слышал и потому очень сильно удивился.       - Это не то о чём стоит распространяться, не так ли? - поджал губы казначей. - Но это правда: молодой глава, когда начал серьёзно заниматься с настоящим оружием, несколько раз впадал в неописуемую ярость. Тогда к нему боялись подойти даже старшие адепты, но вот наложница Чжу не боялась. Была в ней какая-то смелость, которая никак не вязалась с её кротким характером, но думаю, что это было то, что обычно называют "материнским инстинктом омеги"... Поэтому ему отказали в духовном оружии и дали заниматься с ученическими саблями, а ещё стали воспитывать дух.       Снова воцарилась тишина, но она недолго длилась: казначей шумно вздохнул, управляющийся поднялся с места и бросил взгляд в окно. День уже перевали за половину, приближался час петуха*, а значит нужно было готовиться к вечернему досмотру адептов и ужину. Господин У поправил одежду, поклонился Гуанъяо и сказал:       - Господин Яо, я позволю себе откланяться: глава пока отдыхает, так что сегодня моя очередь устраивать нагоняй этим молодчикам на поле. Ишь разорались! Даже здесь их слышно!       * Час петуха - время с 17 часов дня до 19 часов вечера.       Гуанъяо тоже поднялся со своего места: наверное, всё-таки следовало найти Второго старшего брата и поговорить о том, как бы им затащить братьев Не в одно помещение. Совместный ужин звучал до ужаса заманчиво, так что это был самый простой вариант. Госпожа Сян всё ещё была в Крепости, не стоит огромного труда убедить Хуай Сана оставить малыша на попечение "доверенного лица". Лань Сичень, со своей стороны, также без труда уговорит Дагэ выйти из своей комнаты, оставив своё временное затворничество. В конце концов, теперь (когда сын младшего Не вернулся обратно в руки любящей его матери) это должно было пойти им обоим на пользу. Мужчины распрощались, управляющий поспешил устраивать обещанный нагоняй чересчур шумных адептам, казначей в свою очередь отправился в главный зал, где под бдительным взглядом старших адептов остались отчёты и важные для Ордена документы. Однако, всё же один вопросы сильно мучался Яо, поэтому он успел схватить за рукав господина Юя прежде, чем тот убежит к своим бумагам.       - Господин Юй, не проясните ли для меня один вопрос? Я видел, что ханьфу мужское, так откуда оно у госпожи Чжу?       - Госпожа Не изначально согласилась купить себе что-нибудь женское, - махнул рукой казначей. - Вот почему она выбрала столь красивую и дорогую ткань, но вместо платья она велела сшить мужской костюм. И преподнесла его наложнице Чжу!       Как интересно. Яо вежливо поблагодарил казначея, а когда тот скрылся из вида, нахмурился. Не Мин Цзюэ говорил, что со временем его память стала терять некоторые детали его детства, словно сабля начала вытирать из его разума образы родителей. О матери Хуай Сана он ничего не мог сказать, свою мать он помнил с трудом и в большинстве случаев это был смущённый рассказ об очень сильной женщине, которая любила одеваться как мужчина. Правда, госпожа Не выбирала одежды "ученых мужей" нежели привычные воинские одежды Цинхэ Не. Одним из её самых любимых костюмов был чёрного цвета с изящной вышивкой в виде цветов сливы и персика, сделанной золотыми нитями. Именно такой и запомнил свою мать Не Мин Цзюэ: сильная, независимая личность альфы, способная сокрушить любого врага на своём пути... что эта женщина, собственно, и сделала, закончив Ночную Охоту, которую начал её муж и на которой его сабля раскололась на части.       Мать Хуай Сана умерла спустя несколько лет после рождения сына от горячки, успев отослать своё ещё не успевшее заболеть дитя в древний горный храм семьи Не, в мраморный "Дворец Чистого Разума". Отец Не Мин Цзюэ и Хуай Сана умер через несколько лет после неё, когда на Ночной Охоте его сабля раскололась на части, а вместе с ней и его Золотое Ядро. Мать Не Мин Цзюэ вернулась со страшными ранами, в одиночку уничтожив всех тех лютых мертвецов, с которыми встретился её супруг, но и она долго не прожила: слишком глубокими и страшными были раны на её теле.       Насколько знал Мэн Яо эта женщина перед смертью собрала всех верных ей и семье Не людей и взяла с них клятву, что даже если им придётся утроить кровавую резню среди дальних родичей её мужа, именно её сын станет следующим главой Цинхэ Не. Хуай Сана же она вверила своих верным служанкам, чтобы те в случае опасности быстро покинули Цинхэ и увезли младшего Не к её родичам - те были побочной ветвью заклинательской семьи Чжэнь, которая в своё время решила заниматься исключительно искусством живописи и каллиграфией, хотя молва твердила, что эта семья умела заклинать свои картины так, что те выглядели как живые!..       "Если бы дальние родственники Дагэ и в самом деле взбунтовались и решили захватить власть, тогда бы Сан-ди сейчас жил в семье художников и каллиграфов!" - думал Гуанъяо, неторопливо идя по коридорам Нечистой Юдоли. Ему не нужно было вспоминать или спрашивать дорогу - ноги сами несли его куда надо. Чжэнь Хуай Сан - это тоже звучало весьма неплохо! С другой стороны, слуги могли бы также вывезти и Дагэ из Крепости от греха подальше! Чжэнь Мин Цзюэ... что ж, тоже ничего себе имя! Мэн Яо думал, что если фамилия "Чжэнь" как "чжэнь" в "чжэньчжу"*, тогда покойная госпожа Не тоже была своего рода "жемчугом" Нечистой Юдоли!       *Чжэньчжу - по-китайски "жемчуг" пишется двумя иероглифами: "чжэнь" - "нефрит" и "чжу" - "бусины". Здесь: игра слов, состоящая из девичьей фамилии матери Мин Цзюэ (Чжэнь) и имени-фамилии матери Хуай Сана (Чжу), т.е. вместе эти женщины были главным жемчугом Цинхэ Не.       

***

      После того случая в коридоре Хуай Сан больше не одевал красивое персиковое ханьфу (по крайне мере, при названном брате) и, как бы сильно его ни уговаривал Гуанъяо, юноша наотрез отказывался показываться в таком виде в пиршественной зале. Дагэ изменил привитым ему целителем привычкам и теперь завтракал рано утром в своей комнате, а ужинал уже вместе с адептами. Поначалу это ужасно раздражало старого целителя и не меньше смущало адептов, но потом все привыкли к такому положению дел. Близилась к концу четвёртая неделя пребывания Лань Сиченя и Цзинь Гуанъяо в Нечистой Юдоли, и последний становился всё беспокойнее и раздражительнее, что не могло укрыться от заботливого Второго старшего брата.       - А-Яо, тебя что-то беспокоит? - однажды спросил Сичень, когда они завтракали вместе.       - Совсем скоро будет сто дней, - не без раздражения ответил Яо; весь вид его говорил, что сейчас опасно задавать глупые вопросы или спрашивать про очевидные вещи. Первый Нефрит Гу Су хотел было спросить снова, но вовремя остановился. Сто дней... чего? Впрочем, не трудно было догадаться, а он и в самом деле позабыл о такой очевидной вещи!       - Ребёнок остался в деревне, поэтому мы не сможем приготовить подарки и устроить праздник как подобает, - вздохнул едва слышно Сичень.       - Ребёнок давно в Нечистой Юдоли с Хуай Саном, - нетерпеливо взмахнул рукой Гуанъяо. - Я давно всё приготовил, чтобы у Сан-ди была возможность открыто провести праздник... но как заставить Дагэ всё принять как есть? Не думаю, что он сильно изменился за всё это время...       Лань Сичень если и удивился, то вида не показал: в конце концов, кто-то должен был взять инициативу в свои руки! Хорошо, что этим "кто-то" оказался А-ЯО! Однако, тот не прав, когда говорил, что Мин ЦЗюэ ни чуть не изменился за это время. Как раз, наоборот, Лань Сичень знал как никто другой, что Мин Цзюэ сильно изменился за время своего вынужденного "отшельничества".       Как раз, после очередного исполнения "Песни Очищения Сердца", Не Мин Цзюэ вдруг сказал очень странную вещь. Он не сразу понял о чём говорит Дагэ, но тот и не думал останавливаться. Старший мужчина говорил о голосах, которые слышит как бы рядом с собой. Если они звучали в его голове, то это легко можно было принять за умопомешательство. Мин Цзюэ же рассказывал, что слышит их как бы позади себя, словно за его спиной постоянно кто-то стоит. Если раньше голосов было двое, то теперь он отдельно от себя слышал только мужской голос. Второй (женский) он определил в ту ночь, когда ему приснился Хуай Сан с ребёнком на руках, сидящим на спине белой тигрицы. Сичень и без объяснений понял, что белая тигрица - это воплощение сабли Бася. Символом Цинхэ Не была голова зверя, но по этому знаку было очень трудно определить какой именно это был зверь. Сказки и легенды не были в обычаях Цинхэ Не, люди этих земель придерживались строгих правил своих предков: глава Ордена по весне делал первую борозду в земле, приносил жертвы на алтарь шэ*, осенью боролся на церемонии с чёрным быком. Всё это больше восходило к древним традициям поклонения Земли и Небу, чем Будде или Гуаньинь. Тем не менее все знали, что "эти сабленосцы" происходили из ордена, основанного мясником.       * Алтарь "Шэ" - алтарь в честь Духа Земли (сначала как часть ритуалов и традиций крестьянским общин, затем - как символ власти правителя области). Такой алтарь имелся в каждой деревне, позже - уже у каждого вана. Возле алтаря на ритуальном поле ван весной проводил первую борозду (традиция первовспашки), осенью здесь устраивались праздники, свадьбы и подводились хозяйственные итоги года; захват такого алтаря противником в древности считался военным поражением.       Сичень как-то раз, в ожидании Дагэ, решил заглянуть в библиотеку Нечистой Юдоли; та не изобиловала книгами и свитками как библиотека Облачных Глубин. Но всё же среди книг об искусстве войны и священных трактатах Первый Нефрит Гу Су обнаружил тонкую книгу с обложкой из чёрной кожи. Пролистав её, Первый Нефрит не без удивления понял, что это было "наставление по ритуалам и событиям". Первые страницы повествовали о временах года и о днях, в которые положено проводить в полях первые работы с землёй, устраивать праздники урожая и тому подобные мероприятия. Где-то ближе к середине Сичень не без удивления обнаружил наставления о ритуалах и музыке: подобные учения были первыми, которым обучались дети Гу Су Лань. Однако, тут приводились довольные сухие, почти деловые выжимки из священных (для Лань) трактатов; выжимки, которые предостерегали от "скверных песен, что были порождены фальшивыми звуками, которые возбуждают злые чувства". Автор данного наставления говорил, что вся музыка, что приходит извне Цинхэ Не, создана "благородными людьми с дурными помыслами".       "...Есть песни, созданные из распущенности и разврата; есть песни - из приверженности к пирам и к женщинам. Одни созданы из торопливости и возбужденности, другие - из заносчивости и гордости. Остерегайтесь и первых, и вторых; и тех, и других. Песни четырёх царств не должно использовать при жертвоприношении предкам..."*       *почти дословно из "Записок о музыке Юэ-Цзы", авторы Гунсунь Ни-цзы и Сюнь-цзы. Оригинал, из которого были сделаны "записки", "Юэ Цзин"/"Канон музыки" то ли считался номинально самостоятельным произведением, то ли был уничтожен во время сожжения конфуцианских текстов по приказу императора Цинь Ши-хуана.       Лань Сичень почувствовал растерянность: конечно же, речь шла о четырёх Великих Орденах и о музыкальных традициях, бытующих в них. Однако категоричность и нетерпимость автора к музыке, что была отлична от музыки Цинхэ Не, действительно смущала и ставила в тупик. Где-то глубоко в своей душе Сичень подумал, что когда речь шла "о заносчивости и гордости", то речь шла именно о его Ордене... Впрочем, наставление было и в самом деле коротким: предостережение о "скверных песнях" и перечисление ритуальных музыкальных инструментов. ЦИнхэ Не это всё-таки довольно воинственный Орден заклинателей, поэтому ничего удивительного, что главными тут был гу, чжун и чи*. Из-за них музыка родной земли Дагэ не была деликатной как песни сяо или тягучей как звуки гуцина, но в ней была та же самая неукротимая энергия, что и во всех воинах-заклинателях Цинхэ!       *Гу - барабан, чжун - колокол, чи - бамбуковая флейта.       Правда, то, что на последних страницах обнаружил Сичень, уже никак нельзя было отнести к наставлениям. Судя по почерку, автор был тот же, но теперь стиль его письма и повествования сильно изменились. Если первые строчки были написаны сильно и чётко, что говорило о совершенном владении каллиграфией, то сейчас разрыв между знаками был больше. Знаки всё также были читабельны, но казалось что их обводили несколько раз, словно боясь что они могут исчезнуть. Автор наставлений уже рассказывал историю о двух сёстрах, которым не посчастливилось воспылать страстью к одному и тому же мужчине. Его женой стала только одна, но понесли обе: одна родила мальчика на шёлковой постели, вторая - на бамбуковой циновке. Одна стала госпожой в богатом доме, вторая - служанкой в небольшом храме. Их сыновья были крепкими и сильными, но из-за разного положения в обществе характеры у них развились совершенно противоположные. Однако, оба оказались способны развить сильное Золотое Ядро; и, если сын богатой госпожи делал это под руководством опытных заклинателей, то у сына обедневшей женщины учителями были лишь благодетельные монахи.       Внимательно читая эту неожиданную историю, Лань Сичень не без удивления узнавал некоторые вполне современные ему вещи, которые он неоднократно встречал в своих путешествиях по Цинхэ Не. Конечно же, это всё могло быть сказкой, своего рода легендой, которую клан заклинателей нередко придумывают, чтобы придать своему ордену большего почёта и уважения. Но книга эта сама по себе, как начальный тон текста, никак не походила на вымысел. Храм Будды, в котором жила и работала бедная сестра, и сейчас находился на границе двух районов Цинхэ. Он не был богатым, но для бездомного или безработного человека там всегда находилось и место, и работа, и еда. Неудивительно, что сын второй сестры вырос благочестивым... настолько, насколько мог быть благочестивым подросток, который пошёл работать подмастерьем на скотобойню и который впоследствии стал мясником. Не трудно было догадаться, что речь шла об Отце-Основателе Ордена Цинхэ Не. Но как странно: изображения на страницах путались, показывая изумлённому взору адепту Гу Су то яростного тигра с божественными узорами, то демонического быка. Сичень почти не удивился (ибо сильнее уже некуда было удивляться), когда рассказ завершился и в самом деле сказкой. Сказкой о битве бога-тигра и демона-быка. Тигр вышел победителем из схватки, но поскольку оба они были "детьми одного мужа", то неизвестно было кто их них сможет пробудиться в своих потомках. Итог истории вышел в том же стиле и тоне, что и начало наставлений, словно автор под конец очнулся то ли от тумана разума, то от страха.       Лань Сичень вернул книгу на место и отправился на встречу с Дагэ. Завершив обсуждение деловых и орденских дел, Первый Нефрит ненавязчиво поинтересовался названием той странной книги, которую он нашёл в библиотеке. Он возможно никогда не забудет тот не менее странный взгляд, которым наградил его Дагэ. Не Мин Цзюэ сказал, что в Цинхэ Не никто не делает книги в обложках из бычьей кожи. Сичень не стал возражать, хотя мог поклясться на чём угодно, что книга в его руках точно имела такую. Мягкая на ощупь и красивого чёрного цвета! Об инциденте благополучно все позабыли, но, путешествуя по земля названного брата, Первый Нефрит подметил одну очень интересную деталь: скот здесь в основном состоял из коз и диких кур. Коров разводили, но не слишком много, - всё-таки область эта была сплошь холмы да горы, козам тут было удобнее всего. Однако, каждый год на праздник осени глава Не исправно сражался с чёрным быком, хотя в обычное время ни одной коровы, ни одного бычка чёрного цвета Сичень не встречал. Возможно это просто совпадение, а возможно это было какое-то местное суеверие, связанное с историей, прочитанной из таинственной книги. Кстати, книга пропала и, как бы тщательно Сичень не искал, больше никому не попадалась на глаза...       Почему-то когда Дагэ начал говорить о мужском голосе, то Лань Сичень невольно вспомнил о концовке истории из таинственной книги. Возможно ли Искажение Ци тоже как-то связано с тиграми и быками, богами и демонами? А возможно, что то, что Дагэ так долго сдерживал внутри себя; то, что он строил из себя, наконец, обрело какую-то форму. Как навязчиво состояние, груз ответственности (за Орден, за всех адептов, за младшего брата в конце концов) медленно, но верно сдавливал сознание Мин Цзюэ. Сичень никогда бы в жизни не поверил в то, что его названный брат вот так просто возьмёт и отнимет ребёнка у своего диди. Но у Первого Нефрита был свой маленький секрет: он мог чувствовать ци как запах и ему хватило одного лишь взгляда на малыша, чтобы понять, что это дитя и в самом деле является для Дагэ такой же плотью и кровью, как и Хуай Сан. "Аромат" ци немного отличался, но основа была такой же, как и у обоих братьев Не.       - Дагэ, скажи мне, - Нефрит внимательно взглянул на Дагэ, - это правда, что Сан-ди потерял ребёнка?       Мин Цзюэ шумно вздохнул, на мгновение превращаясь в мощного быка, который тащит за собой плуг в попытке взрыхлить глинистую землю и с которого потоками стекает пот и кровь. Но вот мужчина выдохнул, и усталый взгляд превращает его в пожилого тигра, чьи когти и зубы уже не так остры, а глаза не так чётко видят.       - Это я во всём виноват, - наконец, произносит Мин ЦЗюэ голосом полным такой горечи, что Сиченю кажется будто он может чувствовать её в своём рту. - Я хотел, чтобы он мог быть в состоянии защитить себя. Я выбрал для себя Путь Сабли, а сам дал ему Путь Духа только, чтобы он никогда не познал ярость сабли, чтобы никогда не умер в страшных муках! Но в итоге я лишь сделал хуже: я привязал его к себе, я сделал его зависимым от себя, я... сломал ему крыльям, Хуань-гэ. Я хотел сохранить персиковое дерево, но в заботе о нём сломал его...       - Персиковое дерево? - удивлённо подняв брови вверх, переспросил Сичень. Мин ЦЗюэ сначала ничего не ответил, он молча смотрел на свою саблю, покоящуюся на подставке всё это время.       - В саду раньше росли персиковые деревья, - вдруг сказал Мин Цзюэ. - Их посадила мать Хуай Сана, наложница Чжу. Удивительно, но они быстро выросли, хотя ты сам знаешь какая тут у нас земля. Ели да сосны - вот и все деревья! Но...       Дагэ снова умолк.       - Когда она умерла от горячки, от проклятой лихорадки, что приходит в наши земля когда лето становится слишком сухим, моя мать велела срубить все деревья. Чудом уцелело только одно, самое последнее из посаженных, самое молодое... Сначала я подумал, что матери не нравилась наложница Чжу, но потом увидел погребальный костёр... Госпожа Чжу лежала на дровах из персиковых деревьев вся в цветах... в тот год весна была поздней, а лето наступило так неожиданно... деревья все были в цвету, когда она умерла. Я подумал, что мир сошёл с ума: летом цветут персики! Но так всё и было... но потом я не смог как следует позаботиться о дереве и оно засохло...       Не Мин Цзюэ продолжал смотреть на свою саблю, но взгляд его был влажным. Глава Ордена Цинхэ Не не должен плакать, такие мужчины вообще не могут плакать. Но Дагэ сейчас именно плакал, скупыми и огромными слезами. Сичень встал со своего места и сел на кровать к названному брату, он накрыл его руку своей ладонью, и Дагэ ответил крепким рукопожатием.       - Я хочу всё исправить, но не знаю как, - сказал он. - Я хотел отправиться на поиски той женщины, но едва не убил родного брата!       Поняв, что настало его время для действий и что надо ковать металл, пока он правильно горячий, Лань Сичень твёрдо сказал:       - Во-первых, тебе нужно поговорить с Сан-ди: если ты просто вернёшься с ребёнком на руках, то он тебе просто не поверить. Он решит, что ты решил таким неуклюжим и мерзким образом утешить его, но это не так. Мы оба (и А-Яо тоже!) знаем, что это не так, но именно так и будет, если ты не поговоришь с ним сначала. Ты должен в первую очередь объясниться с ним, попросить прощения за свои действия, за слова и даже за мысли.       Мин Цзюэ не успел ничего на это ответить, как тихая до этого момента Бася вдруг вспыхнула алым и словно... замурчала? Но каким бы удивительным звуком это не казалось, это словно стало сигналом пограничных башен для Не Мин Цзюэ. Мужчина решительно встал с кровати, направился к сабле и, устроив её за спиной, направился к выходу из своих покоев.       

***

      Покои Хуай Сана были всё также пустынны и прохладны, и Мин Цзюэ невольно поёжился. Ему было неуютно среди пустых полок шкафов и столиков, между простых белых ширм и открытого, словно тренировочное поле, пространства. Он прекрасно помнил, что едва войдя в покои младшего брата он непременно натыкался на стол с изящными статуэтками. На полках шкафов, что стояли вдоль всех стен были книги, свитки, какие-то шкатулки, печати, письменные принадлежности, а также вазы и веера. Некоторые из этих шкафов имели маленькие крючки, чтобы можно было вешать картины и одновременно закрывать ими места на полках. С ширм на него смотрели летящие цапли и журавли, пышно цвели какие-то цветы, облака закрывали вершины величественных гор, а коты и тигры лениво наблюдали за порхающими перед их носами бабочками. Эти покои были живыми. Теперь же здесь царила пустота...       Не Мин Цзюэ почувствовал, как ком подкатывает к горлу, но мужчина просто сглотнул и, не обращая внимание на тихое и сердитое, почти кошачье (а не тигриное) шипение сабли, двинулся вперёд. Он обогнул обычную ширму белой бумаги и застыл как вкопанный: перед его взором были персиковые деревья. Моргнув раз-другой, Мин ЦЗюэ понял: это было то самое ханьфу, которое так любила одевать наложница Чжу. Ханьфу, ткань которого его мать самолично выбирала из сотен самых редких тканей, привезённых в Цинхэ Не в тот год. И более того: Хуай Сан сейчас был больше похож на свою мать чем когда-либо! Юный омега собрал волосы в небрежный хвост, перевязав его изящным шнурком золотистого цвета. И пусть эти цвета не было клановыми, но и наложнице Чжу, и Хуай Сану они шли как никакие другие, и совсем не выглядели неуместно в суровой Крепости Нечистой Юдоли.       - Пора немного передохнуть, не так ли? - ласково сказал младший из братьев Не ребёнку, которого держал на руках. - Всё-таки я думаю, что мне надо поискать что-нибудь более интересное, чем "Искусство войны" Учителя Суня! Иногда мне кажется, что его учение для тебя как колыбельная! Твой взгляд становится таким сонным всегда... или это я так сладко рассказываю о стратегии?       Хуай Сан негромко рассмеялся, и малыш радостно заулыбался. Юноша нежно поцеловал его, но Мин Цзюэ почудилось, что в этом поцелуе было столько отчаяния и боли, что... Дагэ снова моргнул: ребёнок? Откуда в Нечистой Юдоли ребёнок? Откуда..? Он не успел додумать свою мысль, как Хуай Сан уложил малыша и колыбель и поднял свой взгляд, наконец замечая старшего брата. Мгновение замешательства у обоих братьев, но в следующий момент в руке младшего Не появляется сабля и он делает решительный шаг вперёд, закрывая собой колыбель. Мин ЦЗюэ ошеломлённо смотрит на младшего, пытаясь понять когда же тот успел призвать свою саблю, а Бася за его спиной насмехается. Хотел, чтобы мелкий научился держать саблю в руках? Ну так получай! Умеет и может, вот только сейчас он готов пустить её в ход против тебя, Не Мин Цзюэ!       - Глава Не, - сурово произносит вместо приветствия Хуай Сан, и взгляд его внимателен и остр. Это уже не легкомысленная птичка, легкокрылая канарейка! Теперь черты лица младшего Не заострились, превращая его в небольшую пустельгу, пусть и уступающую орлам и соколам в размерах, но такую же хищную и опасную, как и сами эти благородные владыки неба.       - А-Сан... - его голос был хриплым, ему бы откашляться, но Мин Цзюэ боится сейчас даже вздох сделать поглубже. Мужчина не знает с чего начать, что сказать в первую очередь, боится хоть малейшим движением окончательно разрушить то, что осталось между ними... ведь между ними хоть что-то осталось, ведь так?..       Но Хуай Сана отвлекает недовольный звук со стороны колыбели, сабля тут же исчезает из рук юной омеги, и вот он уже стоит, склонившись над ребёнком. Мин Цзюэ невольно делает шаг вперёд: сначала один, потом - второй... Преодолев разделяющие их расстояние, Дагэ тоже склоняется над колыбелью, накрывая рукой руку младшего брата. Юноша вздрагивает и медленно поднимает взгляд на Мин Цзюэ, тот внимательно разглядывает малыша. Во взгляде этих чёрных суровых глаз нет ни капли отвращения, равнодушия или гнева - только внимание и... любопытство? Хуай Сан высвобождает руку, заставляя Дагэ вздрогнуть всем телом, аккуратно поднимает малыша из колыбели и встаёт вплотную к старшему брату, что между ними больше нет никакого расстояния. Один лишь малыш, который заметив что-то новое, тянет маленькую ручку к мужчине.       - Ну, здравствуй, малыш, - как-то смущённо произносит Дагэ, и, если бы он был как прежде, то Хуай Сан рассмеялся бы, но теперь юноша смотрит почти сычом на Мин Цзюэ. Тот осторожно протягивает руку к малышу, а, когда тот хватает его указательный палец, также осторожно поглаживает его маленькую ручку большим пальцем. Возможно именно этот простой и невинный, но тем не менее полный нежности и ласки жест и топит, и ломает лёд внутри него. Хуай Сан шумно вздыхает и передаёт мальчика ему на руки; Мин Цзюэ пугается, но не отказывается, стараясь как можно осторожнее, но при этом крепко, чтобы не уронить, взять малыша.       - Не Цзун Цзюэ, - вдруг выдыхает юноша, и Мин Цзюэ замирает, медленно поднимая на него глаза. "Цзун" как имени Хуэя, "Цзюэ" как в имени... как в его имени!       - Он был бы счастлив позаботиться о новом молодом господине, - с непередаваемой скорбью в голосе произносит Мин Цзюэ, и оба брата знают, понимают о чём идёт речь: когда они оправились в Некрополь, то потеряли всех своих братьев. А одержимый Духом Сабли Отца-Основателя Не Цзун Хуэй почти убил Дагэ, но в какой-то момент мужчина вернул контроль над своим телом и... использовал свои сабли, чтобы перерезать себе горло. Так, оставшись без возможности захвата живого сильного тела альфы, Дух Сабли был вынужден сражаться без материального воплощения. Разгневанная Бася с диким рёвом набросилась на Дух, который явно не ожидал такого неповиновения и непочтения со стороны духовного оружия нынешнего главы Не.       В итоге Мин Цзюэ сумел запечатать Дух Сабли, но он ещё долго не двигался, оплакивая своих подчинённых и того, кто был ему самому как старший брат. Тогда Не Мин Цзюэ думал, что тоже должен умереть: его младший брат лежал на земле бледный и неподвижный, словно мёртвый, вокруг были мёртвые тела его людей, так что же ему ещё оставалось?.. Только вовремя очнувшийся Хуай Сан успел остановить его от затеи самоубийства: омега - это слишком слабое создание для такого духовно сильного существа как Дух Сабли, поэтому и только поэтому юноша от удара Духа лишь упал в обморок. Но скорее всего, почуяв в нём "женское начало", Дух и не собирался ни нападать по-настоящему, ни убивать его: женщины и дети всегда были, есть и будут заведомо слабыми противниками, а на заведомо слабых нападают только трусы. В конце концов, столько бы тьмы и ярости ни было в Духе Сабли, всё же принципы ЦИнхэ Не были всё также сильны, как и тысячи лет тому назад.       Однако, Не Мин Цзюэ решил, что никогда и ни при каким обстоятельствах он не признается в крамольных мыслях умереть от собственной руки! Даже теперь, глядя в глазах своего младшего брата, которые вдруг потеплели, как будто бы вновь стали прежними, мужчина решил, что теперь он раз и навсегда избавиться от малейшей возможности снова взрастить подобную идею...