СВЕДИ МЕНЯ С УМА. I BELONG TO YOU

( Red – Pieces )

Просто позволь мне себя любить.

Take me, take me back to your bed I love you so much that it hurts my head Say I don’t mind you under my skin I left the best part in, the best part in…[1] А я уж было решил, на сегодня все… Что ж, наверное, именно эту часть я и откладывал дольше всего. Сегодня я расскажу вам о том, о чем не говорил никому. Ни одному живому человеку. Даже Тод не знал всей правды. Хотя… мама, наверное, не в счет. Все матери каким-то необъяснимым образом всегда чувствуют больше, чем мы способны произнести вслух. Не знаю, как у них это получается. Может, именно поэтому матерям порой страшнее смотреть в глаза, чем копам. К тому моменту я уже окончил школу на год раньше Трикс. Возможность уехать, поступить, начать что-то новое у меня была. И, возможно, любой здравомыслящий человек именно так бы и поступил. Но, как вы уже знаете, я не был из их числа. Я отказался от колледжа без нее. Отказался от перспектив, которые мне навязывали родители, от более правильного будущего, от всего, что предлагало жизнь без Трикс в ежедневной досягаемости. Просто потому, что без нее все это не имело для меня смысла. Я остался ждать, когда она закончит школу, чтобы мы вместе наконец уехали к черту из Стоктона. Подальше от его грязи, наркотиков, уличных законов, прошлого, которое вечно тянуло нас обратно. Я строил планы так, словно одного желания было достаточно, чтобы переписать судьбу. Канзас-Сити. Техас. Да хоть на другой конец страны. Мне было плевать куда – лишь бы с ней. Шел уже второй год наших отношений. И да… это была самая настоящая зависимость. Мы не просто любили друг друга. Мы, черт возьми, дышали друг другом. Каждый день без нее ощущался раздражающей ломкой. Я забирал ее после школы, и все чаще мы просто исчезали для остального мира. Машина. Съемная квартира. Заброшенные дороги или дома. Не важно, где – главное, рядом. И мне всегда было ее панически мало. Видите этот окурок?.. Верно. Он ведь как все хорошее в моей жизни. Или плохое – разницы, если честно, уже почти нет. Все, что приносит настоящее удовольствие… неважно, добро это или разрушение… всегда заканчивается. Всегда. В моей жизни ничего надолго не задерживалось. Я как сейчас помню ее глаза на вечеринке после выпускного бала. Счастливые. Просто моя девочка, смеющаяся в моих руках под музыку, пока весь остальной мир перестал существовать. Брэдбери, как обычно, крутился рядом и пытался вырвать у меня хотя бы один танец со своей «любимицей». Черт, он действительно обожал ее по-своему. Они сильно сблизились за это время. Почти как брат и сестра. И, наверное, только поэтому я не ревновал. Ну… почти. Но тогда это не имело значения, потому что она была со мной. Со мной. Я был уверен, что Трикс принадлежит мне целиком. Каждым своим взглядом. Каждым вздохом. Каждой раной внутри себя уж точно. Я правда так думал. Глупый самоуверенный идиот… На следующий день я приехал к ней, полный надежд, планов, этой чертовой юношеской уверенности, что любви достаточно, чтобы удержать мир от разрушения. Я хотел наконец серьезно обсудить наше будущее. Переезд. Новый штат. Возможно, Техас, где теперь жил мой младший брат. Мне казалось – вот она мечта. Свой дом. Она Рядом. Моя семья неподалеку. Когда-нибудь я бы убедил их переехать. Потом была бы свадьба. Не сразу. Когда она сама будет готова. Я никогда не хотел давить на нее сильнее, чем уже давила сама жизнь. Мне просто хотелось дать ей то, чего у нее никогда не было – дом, безопасность, любовь… Но… запомните одну простую вещь… Ничто не вечно. Ни обещания, ни даже, сука, любовь, если судьба решит проверить ее на прочность. Ничто, мать вашу, не вечно. Наш разговор тогда больше напоминал затянувшийся кошмар, от которого невозможно проснуться. Это было похоже на медленное вскрытие без анестезии, где каждое ее слово методично разрывало меня изнутри. Она говорила, а внутри меня что-то ломалось с хрустом. Каждое ее слово било сильнее кулаков, сильнее бейсбольных бит или любого уличного дерьма, через которое мне доводилось проходить. Словно кто-то приковал меня цепями к месту, раз за разом вгоняя в грудную клетку заточенный нож, и заставил смотреть на медленное уничтожение всего, вот что я свято верил в те годы. Трикс уходила от меня. Не просто на время и не после очередной истерики. Нет. На этот раз она собиралась безжалостно вырвать с корнем себя из моей жизни. – Такой шанс выпадает всего один раз, Доминик. И хуже всего было то, что я слышал в ее голосе решимость – холодную, взрослую, беспощадную решимость девушки, которая наконец увидела открытую дверь и боялась ней успеть пройти в нее, пока та снова не захлопнулась. Вы и сами знаете, но после выпуска Трикс – одной из немногих –действительно выпал шанс на лучшую жизнь. Благодаря федеральной программе поддержки выпускников системы опеки и каким-то рекомендациям, которые она, черт возьми, как и высокие баллы, умудрялась получать даже при все своей безумной жизни, ей предложили грант на обучение в престижном университете. Полная оплата и место в общежитии. Возможность уехать на другой конец страны. Новый мир возможностей. Новая жизнь без Стоктона. И без меня. Вот в чем была правда – она не звала меня с собой. Не потому, что не любила. Нет. Я все еще был для нее частью того мира, от которого она пыталась спастись. Во мне было слишком много Стоктона – улиц, грязи, семейных конфликтов, Тода, Чака, всего того, что неизбежно тянуло бы ее назад. Я был ее любовью, но одновременно и живым напоминание обо всем, что она так отчаянно пыталась оставить позади. Трикс не хотела брать прошлое в новую жизнь. Даже если этим прошлым был я. Господи, каким же идиотом я был! Я сидел напротив нее и до последнего, черт возьми, ждал лишь одной фразы. Одной-единственной. «Доминик, поехали со мной». Но Трикс просто прощалась. Больнее всего слышать «я люблю тебя» от девушки, которая все равно уходила. И я не выдержал. Встал и ушел первым. Не остался до конца, потому что не хотел стать свидетелем собственного крушения. Я либо сорвался бы, либо сделал бы все, чтобы удержать ее рядом. А это означало бы лишить Трикс ее единственного настоящего шанса выбраться отсюда. И все равно… я ненавидел ее за это. Годами. Ненавидел каждый день, который она прожила без меня. Ненавидел пустоту, оставленную после себя, и тот факт, что я строил свое будущее вокруг нас, а она в какой-то момент оказалась способна выбрать себя. Хотя сейчас… сейчас я понимаю, что, возможно, именно за это и полюбил ее еще сильнее. Я нарушал правила отца, шел наперекор семье, строил планы, копил деньги, мечтал о доме, о жизни, в которой мы наконец перестанем выживать и начнем просто жить. Я видел это столь ясно, словно уже держал будущее в руках. Но ничто, мать вашу, не вечно. Помните? Она даже не познакомилась с моими родителями, хотя я звал ее бесчисленное количество раз. И каждый раз Трикс находила причину отказаться. Тогда я злился и не понимал. Сейчас же понимаю слишком хорошо: она просто не собиралась становиться частью того, откуда заранее планировала бежать. После ее отъезда я будто выпал из привычной жизни. На несколько дней заперся в комнате, отключил телефон, перестал отвечать миру. Я жил ночью, когда родители спали. Просто чтобы не видеть их лиц. Мама приходила утром, садилась рядом, гладила по голове, будто мне снова пять лет и любой кошмар можно было пережить. Но это был не тот случай. Я не плакал. Даже слезы, кажется, покинули меня тогда вместе с ней. Я выбросил телефон, так и не просмотрев звонки, и сменил номер. Избавился от компьютера, потому что там были фотографии, видео и воспоминания. Там была Трикс. А если она смогла так легко попрощаться, значит, я должен был хотя бы попытаться. К жизни меня вернул Фредерик. Не сразу, конечно. Не одним звонком и не какой-то великой речью. Фред вообще не умел давить пафосом. Он просто позвонил и заговорил так, будто я не был тенью, запершейся в комнате с ненавистью ко всему миру. Он рассказывал мне о Техасе, о своем колледже, о каких-то дурацких бытовых мелочах самостоятельной жизни, над которыми я сперва даже не мог улыбнуться. И, наверное, именно эта обыденная привычка – отвечать на его звонки – и зацепила меня. Фред не жалел меня. Не спрашивал, в отличие от отца, как я держусь. Не пытался вытащить из меня имя Трикс. Он просто был моим братом, моим маленьким доказательством, что где-то за пределами этой комнаты жизнь все еще продолжается. У него все было хорошо. И тогда я подумал: может быть, у меня тоже когда-нибудь будет. Не завтра, но будет. Я смогу. Через полгода я сделал эту татуировку. Everything will be ok in the end; if it’s not ok, it’s not the end[2]. Хорошо сказано, правда? Жаль только… тогда я еще не понимал, насколько долгим и жестоким может оказаться путь до этого самого «конца». Новая волна жизни, если честно, так и не сумела по-настоящему поставить меня на ноги. Скорее, просто не дала окончательно захлебнуться. Но вместо светлого будущего, о котором так любили твердить нам взрослые, меня снова накрыла старая, вязкая, удушающая чернота Стоктона. Я ведь уже говорил вам, что из этого города почти невозможно выбраться… Стоктон был не просто точкой на карте. Он был черной дырой. Местом, которое медленно затягивало тебя обратно, сколько бы ты ни пытался вырваться. Кто-то действительно рождался под счастливой звездой, и тогда, вероятно, судьба вытаскивала его в лучший мир. Но, черт… когда родился я, на небе, похоже, вообще было звезд. После отъезда Трикс город словно почувствовал, что может окончательно добить тех, кто остался. Ограбления, новые банды, пожары, передел территорий, постоянные стычки, кровь и наркотики – Стоктон стремительно пожирал собственных детей. Тод на моих глазах все глубже проваливался в этот ад. После несчастного случая с Закон он будто окончательно перестал понимать, где заканчивается кайф и начинается саморазрушение. Его ломало. Он срывался, уходил в себя, в порошки, в алкоголь, захлебываясь в ярости. Я вообще каким-то чудом еще держался. Отец буквально силой вытянул меня в местный колледж. Думаю, они с матерью просто боялись потерять меня следом. Боялись, что однажды найдут сына либо в канаве, либо в полицейском отчете. Отец повторял, что жизнь не заканчивается на одной девчонке. Наверное, в его мире это действительно было так. Но в моем… В моем мире Трикс долгое время была осью, вокруг которой вращалось все. И когда эта ось исчезла, внутри меня осталась только боль и пустота. Я пытался забыться так, как умеют многие парни в том возрасте. Другие девушки, случайный перепих, чужие тела, готовые разделить постель хотя бы ради имени, репутации или мимолетного чувства значимости. А я и не сопротивлялся. Но, если быть честным, каждая из них была лишь оболочкой. Попыткой обмануть самого себя, ведь в каждой из них я все равно искал Трикс. Ее глаза, ее запах, ее безумие. И каждый, чертов, раз проигрывал. А потом наступила настоящая тьма. Тод умер от передозировки. Черт! Даже сейчас эти слова звучат как часть чьей-то чужой жизни. Будто я пересказываю чей-то дурной сон. Тод просто сгорел быстрее остальных. А Вики… господи, Закон не пережила этого. Она вскрыла себе вены после его похорон. Я до сих пор помню ее взгляд на кладбище: она смотрела на опускающийся в землю гроб так, словно сама уже стояла одной ногой рядом. Наверное, так оно и было. И после этого в городе действительно стало тихо. Мне всегда представляется такая тишина после большого взрыва, когда ты уже не слышишь собственное сердце. Знаете, что самое паршивое? Сейчас я думаю, что Чак вообще не собирался убивать Тода. Он оказался куда умнее нас всех. Он просто толкнул его в нужную сторону и стал ждать. Насколько далеко можно загнать человека. Насколько быстро тот начнет разрушать себя сам. И, наверное, оказался прав. Тод умер задолго до той передозировки. Просто мы, его друзья, были слишком заняты собой, чтобы это увидеть.       После похорон ко мне заглянул Брэдбери. Мы долго почти не разговаривали – просто сидели, курили, пили. Порой настоящее отчаяние звучит куда громче любых слов. А потом он вдруг сорвался. – Если будет совсем херово, Доминик… ты только скажи. Ты только скажи, и мы сядем в твою гребаную тачку….  Вместе, слышишь?! Вместе! И на всей гребаной скорости, что сможем выжать из нее, влетим в любую чертову стену! Но ты, мать твою, только не молчи! Знаете, возможно, это была самая странная форма любви, которую мне когда-либо доводилось получать. Но тогда я понял, что все еще нужен. Живым людям. Тем, кто остался, кто продолжал бороться. Брэдбери. Камерон. Клэр. Саманта. Тем, кто любил меня по-своему. И кто не позволил мне окончательно исчезнуть.          Я осознал: почему я должен желать себе смерти только потому, что потерял одну часть своей души, если другая все еще жива?          Вот как эту сигарету… я просто затушил в себе то поганое, липкое желание исчезнуть. Я не перестал страдать. Мне не стало легче. Тогда мое время еще действительно не пришло, понимаете?