love like you

      Гул несущихся по широкой автомагистрали автомобилей неприятно звенел в ушах, и стоило только парню открыть окно, как мощный поток ветра, врывающийся в щель, бил прямо по глазам и носу.       В местных такси пахло даже по-другому — в пригороде никто особо не заморачивался о комфорте клиентов, поэтому каждый раз запах салона был совсем иным: вариантов было безгранично много, ассортимент начинался с аромата пролитого прямиком на серые, обтянутые жёсткой тканью задние сидения, источавшегося от крупного тёмного пятна, и заканчивался рыбным благовонием.       Сидя же внутри хорошо проветриваемого автомобиля эконом-класса, Кокичи чувствовал пряный запах лаванды, исходящий из небольшого саше, ловко подсунутого где-то в боковую дверцу.       В крупных городах ему приходилось бывать не так уж и часто — только по приглашениям родителей, из-за чего каждая такая, пускай и недолгая, поездка становилась чуть ли не самым главным событием месяца.       Быстро отослав матери эсэмэску о том, что он уже сел в такси и выехал из аэропорта, Кокичи убрал телефон в карман джинсов и откинулся спиной на сидение, разминая затёкшую от перелёта голову. Летел он не так уж и много, — всего лишь три часа — но из-за неудобного положения тело нещадно ломило, поэтому теперь, когда у него появилась хоть малейшая возможность расслабиться, он решил ей немедленно воспользоваться.       Без пробок на длинных шоссейных дорогах добираться до квартиры родителей приходилось не менее двадцати минут, так что он спокойно мог недолго подремать, прежде чем вновь вылезти из машины и угодить в суету большого города.       Токио встретил его тепло и солнечно.       За окном такси рассыпались машины и люди, и внезапно отяжелевшие веки постепенно опускались, затуманивая сознание подростка и медленно погружая его в приятную дрёму. Салонная музыка как по щелчку стала тише — видимо, таксист, даже не пытавшийся ни разу заговорить с пассажиром, заметил сонливость юноши.       «Нужно будет поставить ему пять звёзд»  — мысленно усмехнулся Кокичи, удобнее устраиваясь в небольшой щели, подперев щёку мягкой ладонью.       В голову лезли всякие бредни прошедшей недели, пролетающие так же быстро, как и бегущие на соседней полосе легковушки, и Ома не заметил, как лёгкая дрёма постепенно переросла в глубокий сон.

~

      — Прости меня.       Слова одноклассника на секунду заставили Кокичи застыть на месте, не смея двинуться в сторону. Раскинувшийся на компьютерном стуле, Шуичи улыбался, рассматривая похолодевшего от его внезапных слов Кокичи, будто бы выжидая, что он сделает дальше, как хищник, наблюдающий за загнанной в угол добычей. От подобной мысли Кокичи вздрогнул и сделал полшага назад, встретившись спиной с дверцей шкафа.       — Извини, Саихара-чан? Что ты сказал? — изогнув одну бровь, выдал Кокичи, засунув обе руки в карманы шорт, стягивая ткань в кулаки: скосить под дурачка в подобной ситуации казалось лучшим решением, принятым им за последние несколько недель.       Шуичи устало вздохнул и наклонил корпус тела вперёд, протерев глаза кулаком: какой-то набор букв, а даётся тяжело — очень тяжело, невыносимо. А он ведь почти готовился к этим словам, но почти никогда не считается, и Шуичи, сморгнув былую неуверенность, вновь нарастающую гигантским снежным комом внутри, вернулся в своё изначальное положение, насупившись:       — Я говорю: прости меня, — уже громче повторил свои слова темноволосый, заметно приободрившись: камень, каждый раз при одном лишь взгляде на Ому тянущий куда-то вниз, внезапно исчез, позволяя ему наконец успокоить безвольно колотящееся под рёбрами сердце. Затем, секунду подумав, Шуичи добавил: — Кокичи.       Собственное имя, произнесённое чужими устами, действовало отрезвляюще на затуманенный разум, возвращая Кокичи к суровой реальности, чьи границы с пустыми ненужными мыслями, как оказалось, были достаточно тонкими, чтобы юноша на несколько секунд смог затеряться в череде воспоминаний и переживаний: зачем он это делает?       Имя его звучит очень странно и непривычно, отчего колет где-то под сердцем — болит, чертяга, болит и ноет так сильно, что дышать становится тяжело, но Кокичи старается этого не показывать: зачем лишнее внимание, и вправду.       По имени звали его лишь родственники, и то — лишь когда звали, чаще всего с других этажей, или когда пытались выудить того из небольшой толпы.       В остальном — в пустых разговорах и лёгких словесных перепалках — обращения заменялись на местоимения, а иногда и вовсе никто не произносил его имени. Кокичи даже некоторое время думал, что имя его некрасивое: лишний раз произносить неприятно, а делать то приходилось, если юноша гостил где-нибудь у родственников, по нескольку раз на дню, и потому не обижался — отвык, что ли?       — Хах? — Кокичи слегка дёрнулся, выпрямив спину, как по команде.       Тряхнув спавшей на лоб неровно обрубленной чёлкой в сторону, чтобы не мешалась, юноша одёрнул себя от ненужных гнетущих мыслей внутри, вновь цепляя на себя ехидную мину:        — Неужели мы стали настолько близки, чтобы ты начал звать меня по имени? — сладкоголосо протянул мальчишка, перекатив вес своего тела с пятки на носок и обратно в попытках придать себе более непринуждённый вид: вышло, кстати, паршиво.       Шуичи, на удивление, остался непоколебим: отпечатавшаяся на половину лица, не закрытую тёмной чёлкой, решимость прочно засела на намеченном месте, не думая сливаться из-за едких словечек фиолетоволосого гремлина, стоящего чуть ли не на голову ниже его самого.       Глубоко вздохнув, но ещё не признав своего поражения в этой внезапно начатой игре, название которой Кокичи ещё не придумал, юноша сделал несколько шагов вдоль шкафа и уселся на край кровати, будто бы заранее приготовившись к долгому, но чрезвычайно нужному и важному разговору, которого вроде бы и не ожидал так скоро, но в то же время ждал очень и очень сильно.       Сняв одной рукой туго давящую на затылок резинку для волос, Кокичи протёр глаза кулаком, прежде чем снова обратить внимание на застывшего на месте Саихару:       — Чего ты от меня добиваешься этими словами? — уже более серьёзно, отбросив напускное ребячество, обычно присущее любому его разговору, спросил Ома, устроив локти на коленях и подперев ладонью щеку.       Нервно сглотнув, Шуичи несколько раз тупо хлопнул короткими чёрными ресницами, пытаясь включить собственную соображалку, которая решила отключиться в самый ненужный момент.        — Не прощения уж точно, — усмехнувшись, продолжил Ома, прищурив глазки, — Я прав?       — Возможно, — после секундного молчания, сообщил Шуичи, откинувшись назад на спинку стула.       В этой борьбе нужно быть смелее противника, особенно когда им является такой маленький и гнусный ребёнок.       — Тогда я повторюсь, — предупредительным тоном сказал Кокичи, прикусив нижнюю губу, — чего ты от меня хочешь?       — Правды.

~

      Многоэтажка невдалеке от центра города, по сравнению с обычными домами в пригороде, в котором последние года своей жизни провёл Ома, казалась самым настоящим колоссом: двенадцать мощных этажей с панорамными окнами, выходящими на точно такие же ровные ряды зданий, давили своим величием на хрупкие плечи юноши, из-за чего тот непроизвольно сглотнул, хотя и был здесь уже не впервые. Родители переехали в этот дом ещё в прошлом году, но всё равно создавалось впечатление ужасной непривычности и слабости.       Долго стоять у нужной двери в ожидании пропуска внутрь не пришлось: родители заранее постарались и потратились на лишнюю пару ключей специально для их непутёвого ребёнка, навещавшего их всего дважды в год — по мнению Омы это было ужасным расточительством, но, несмотря на это, на душе всё равно становилось приятно, когда он понимал, что они так о нём заботятся — настолько тому не хватало родительской ласки.       С тех пор, как они переехали, глодающее изнутри чувство одиночества и ненужности шло за ним тенью, не оставляя даже в самые пасмурные дни — а всё, как говорится, из детства.       Внутренняя отделка подъезда выглядела ещё привлекательнее, чем сам дом снаружи: выкрашенные в персиковый глянцевые стены бликовали под солнечными лучами, стекающими с потолка на пол, и плитка белого костяного цвета приятно гармонировала на фоне всего этого величия. В лифте пахло чем-то вкусным, кажется, даже какими-то цветами: настолько здесь всё было по-другому.       Квартира родителей располагалась на десятом этаже, на широкой лестничной клетке которого располагались всего несколько квартир, одна из которых и принадлежала родителям, хотя, только выйдя из приехавшего лифта можно было сразу разузнать, за какой именно дверью прячутся достаточно известные дизайнеры: на двери — прибитая столярными скобами табличка с временем приёма и контактными телефонами на случай отсутствия или излишней занятости.       Оба родителя работали на дому, и поэтому снимали вместо обычной квартиры с кучей комнат и мест для хранения одну — с гостинной-кухней, ванной, спальной и гостевой (которая использовалась больше, как рабочий кабинет и местом для очного приёма клиентов) комнатами. Кокичи даже иногда был рад тому, что не живёт с ними: его воспитание, постоянная трата на него времени и сил, собственная комната, всё это шло бы в убыток карьере родителей, а они — ужасные карьеристы в самом плохом смысле слова.       Кокичи даже не помнил, почему они решили создать семью, хотя спрашивал не единожды. Знал лишь откуда-то, что однажды им пришлось понять, что путь к карьере великого дизайнера им закрыт, наглухо забит досками, а длинный тёмный коридор до правильного выхода совсем обесточен, у них не было другого выхода, кроме как создания семьи, но навряд ли бы сами родители ему об этом рассказали.       Наверняка, дядя — когда он совсем терял голову, мог сказать что-то жестокое, на что Ома привык совсем не обращать внимания, а это почему-то запомнил.       Зайдя внутрь квартиры и сбросив тяжёлый рюкзак у порога, Кокичи сделал глубокий вдох: в квартире едко пахло материным парфюмом, разлетевшимся по всем углам, что означало, что она куда-то убежала (дедукции у юноши, конечно же, не отбавлять).       — Э, — крикнул Кокичи. Звук эхом разнёсся по квартире, отражаясь от выкрашенных в пепельно-серый цвет стен и возвращаясь обратно в пропахший духами коридор к парню, — Есть кто? — с глухой надеждой в голосе произнёс Кокичи, быстро сбросив с себя кроссовки и откинув их в угол. Действительно, никого.       Это даже немного расстраивало.       Не то, чтобы Кокичи чего-то ждал от своих родителей: они и так молодцы, заслужили премию года за то, насколько часто они видятся со своим ребёнком за год, не считая видеосвязи и дурацких эмэмэс-фотографий, но всё же хотя бы привет сказать вживую, а не по телефону, ну ради приличия, раз в год-то можно, нет?       Внутри квартиры было тепло. Работающий где-то в спальне кондиционер приятно охлаждал воздух, делая атмосферу пустой квартиры не столь домашней, сколько офисной. Светло-серые стены (по словам матери — абсолютное дизайнерское решение! лучшее в её жизни!) придавали строгий вид, давая гостям ясно понять, какие именно люди живут внутри и с чем они привыкли справляться каждый день: с несданными отчётами по проделанной работе или же с очередным неудом их несколько похабного отпрыска. Очевидно, проигрывал второй вариант.       Из небольшой прихожей открывался вид на просторную гостиную, совмещённую с кухней. Пройдя внутрь, Кокичи вновь попытался кого-то безуспешно позвать, хотя и сам понимал, что это ни к чему: создавать иллюзию надобности собственным родителям было очень грустно, отчего хотелось рвать волосы и бить посуду, но такой роскоши Ома себе позволить никак не мог. Умение ценить материальные вещи и всё такое.       В гостиной было ожидаемо пусто: только робот-пылесос елозил по полу, создавая ощущение жизни, казалось бы, исчезнувшей отсюда уже как давным-давно. Недовольно цокнув языком, Кокичи прошёл внутрь, предварительно обойдя стороной работающую технику с мыслью о том, что не дай Бог сломает, ещё и платить вдруг заставят, пока не понял, что он сейчас находится в доме своих родителей.       И от этого осознания ему стало то ли немного веселее, то ли ещё грустнее: кто знает, что будет дальше?       Бросив рюкзак около широкого кожаного дивана белого цвета, фиолетоволосый, закинув руки за спину, потянулся и громко зевнул: спать хотелось ужасно.       Несмотря на свой недолгий сон, он чувствовал себя отвратительно. Голова ещё оставалась тяжёлой, и глаза постоянно слипались.       Подмяв под себя схваченную ещё по дороге с кресла подушку, Ома лёг, вытянув ноги вдоль всей ширины дивана, помещаясь полностью — как никак, у небольшого роста были свои плюсы.       Досада от такого холодного приветствия постепенно смещалась накатывающей крупной волной дремоты, пока и вовсе не испарилась, позволяя юноше наконец расслабиться и отдохнуть от ненужных мыслей и переживаний.

~

      — Ха? — вопросительно изогнул бровь Кокичи, несколько раз качнувшись вперёд и обратно, не сходя с места, оперевшись обеими руками о край кровати, — Какой такой правды?       — Обычной? — пожал плечами Шуичи, прикусив нижнюю губу, о чём-то недолго размышляя, — Ну, например, о том, что произошло тогда, когда мы это… — запнувшись на середине предложения, юноша несколько раз кашлянул в знак того, что продолжать его ему крайне неудобно и даже в некотором роде непозволительно, — Я думаю, нам стоит об этом как минимум поговорить.       — А, — на долю секунды опешил Кокичи, будто бы не зная, что рано или поздно их разговор сведётся именно к этому неприятному моменту, который Ома привык прокручивать в своей голове вновь и вновь, так и не приходя к какой-либо однозначной концовке: так или иначе, всё всегда кончалось по-разному.       В каком-то варианте событий они и вовсе прекращали хоть как-то контактировать, и Кокичи переезжал в другой город-страну-континент (нужное — выделить жирным курсивом), в другом же — они несомненно начинали ни с того ни с сего встречаться, и их неловкое признание в пустой раздевалке после физ-ры, конечно же, оканчивалось контентом, не предназначенным для лиц младше четырнадцати, но с каждой мыслью об этом Кокичи краснел пуще спелых яблок, хоть и не отрицал, что этот вариант был его одним из любимых.       — И с чего ты так уверен, что я собираюсь с тобой говорить об этом в принципе? — хихикнул фиолетоволосый, внимательно следя за чужой реакцией и безуспешно пытаясь выудить хоть какую-то слабину у Шуичи, чтобы отмазаться и вновь оттянуть время этого разговора, неизбежно наступающего ему на пятки.       — Как минимум, если бы ты был против этого, ты бы сам не позвал меня сегодня к себе, — хитро сощурив глаза, произнёс Шуичи, скрестив на груди руки, будто готовясь к нападению, — Я прав? — передразнивая друга (а друга ли?), усмехнулся юноша.       Кокичи, чувствуя, как по телу пробежалась волна до этого момента незнакомых мурашек, незаметно для одноклассника вздрогнул и высунул язык, не желая принимать поражение.       — Норм из тебя детектив выйдет.       — Стараюсь.       — Ага.       — Ну? — после секундного молчания выдал Ома, — Если хочешь что-то сказать, говори уже, ёбаный нытик, — юноша раздражительно фыркнул, немного наклонившись вперёд.       Такой Шуичи… раздражал.       Очень сильно раздражал, отчего Кокичи хотелось хорошенько вдарить ему промеж глаз, чтобы тот поскорее навернулся с его компьютерного стула, на котором тот так надменно и насмехательски развалился, оперевшись локтями о ручки.       И всё же, действительно, с того момента, как они в последний раз так сидели вдвоём, много чего изменилось. По крайней мере с Шуичи — уж точно. И если немного раньше дразнить того было одним из самых увлекательных дел, то сейчас все его подколки разбивались вдребезги о его лицо, даже не поцарапав.       Мерзко, — Кокичи поёжился на месте, отгоняя от себя противные мысли.       Привыкший к успешным пакостям и злобным высказываниям в чужой адрес, встречать на это ответку в виде смешков в голосе, хитрых улыбок и односложных ответов было просто ужасно.       Будто бы Шуичи… привык? — этого Кокичи хотелось меньше всего.       К его постоянным выходкам из окружения могла привыкнуть разве что Широгане, и то потому, что большую часть времени она проводила именно с ним, принимая все его едкости сразу и не пережёвывая.       Открываться кому-то другому было ужасной перспективой, думать о том, что кто-то сделал это без собственного ведома — просто отвратительно, и почему-то казалось, что за все те три недели, что они находились в изоляции друг от друга, Саихара совершил непростительную гадость:       Взял и открыл для себя Кокичи.       — Ты сказал тогда правду? — не меняясь в лице, ровным тоном произнёс Шуичи, внимательно оценивая поведение одноклассника.       Кокичи не пальцем деланный — знает, что он, зараза эдакая, следит, видит, где его уколоть можно, и где он обязательно расколется, поэтому тянет на морду нечитаемое выражение лица, чтобы не дай Бог.       — Тогда — это когда? — придуривается Кокичи, прекрасно зная, о чём именно его спрашивают. И ему не столько стыдно за те, брошенные в пьяном угаре слова, сколько действительно хочется понять, по-настоящему ли тому нужно объяснение или может даже подтверждение тех слов, а не просто да-да нет-нет.       — Тогда, — темноволосый глубоко вздохнул, набирая в лёгкие побольше храбрости, чтобы вместе со следующими словами выпустить её из себя, а дальше — как уже пойдёт: — ты сказал, что любишь меня.       В голове сделалось пусто, хотя у Кокичи уже был ответ на то, что он скажет. Как бы он не старался бежать, всё это — тот вечер, дождь и мокрый асфальт — настигает его, накрывает со спины и душит, душит, душит, душит, и повернуться, чтобы просто увидеть, различить, узнать того, кто каждую ночь смыкает на его шее свои тонкие-тонкие пальцы, банально страшно.       Страшно узнать в кромешной темноте знакомые очертания лица — острые линии подбородка, звериный оскал, тянущийся от уха до уха резаным краем, и засаленные вырвиглазно-рыжие волосы, торчащие в разные стороны.       Страшно узнать и почувствовать вновь, почувствовать вновь хоть что-нибудь из того, что он чувствовал тогда максимально остро и точно, и потому расчехлять забытое, забитое далеко до отвратительного неприятно.       Но, собираясь с мыслями, он вновь возвращается в реальность: подальше от того пережитка прошлого, являющегося в кошмарах, — в реальность, где он сейчас сидит рядом с Шуичи, и где ему сейчас стоит что-либо сказать.       События годовой давности чередой проносятся перед глазами буквально за секунду, и тут же отступают.       Сайко давно нет, его буквально не существует, по крайней мере для Кокичи.       Он исчез, испарился, растворился в воздухе прямо на той укромной площадке за школой в тот момент, как Кокичи открыл ему своё сердце.       Больше такой ошибки не будет.       — Нет.

~

      Открывает глаза вновь Кокичи, когда слышит звон ключей и захлопывающуюся в прихожей дверь. Невдалеке громко разговаривают люди, слышен звук шуршащих пакетов из-под продуктов, поставленных на пол. Трезвонящий на всю квартиру тёплый женский голос окончательно разгоняет последний остаток сна, ещё слепляющий веки Омы:       — Ко-чан, ты уже приехал? — голос у мамы певучий, она мелодично тянет гласные, заставляя что-то больно ёкнуть внутри и тут же зализать непривычной теплотой свежую ранку.       — Да здесь он, здесь, — тут же произносит отец, оставляя у порога уличную обувь и беря в обе руки массивные пакеты, доверху набитые едой, которой, казалось бы, им на двоих могло бы хватить чуть ли на целых две недели, — Э, откликнись уже, что ли.       Кокичи моментально вскакивает с дивана и чуть ли не вприпрыжку подбегает к вошедшему в зал мужчине, ловко выхватывая у того из рук тяжёлые пакеты. Шуршащие ручки больно давят на ладони, тянут вниз, и он бегом оттаскивает их и ставит на небольшой островок посреди кухни, после чего ретируется обратно к оставшимся в гостиной родителям.       Тепло.       Папа у него ростом не вышел — стоит ниже мамы почти на полголовы, отчего их сочетание кажется довольно нелепым. Когда-то давно мама рассказывала, что над ними смеялись, говорили, вот, не положено, чтобы девушка была выше своего молодого человека, но, по её словам, им было на это как-то побоку.       Правда на генах это сочетание сыгралось отменно: Кокичи оттяпал отцовские доминантные аллели. И ростом не вышел, и характер такой достаточно мерзкий, который терпеть разве что, может его мать — женщина бывалая, видавшая на своём веку уже немало и научившаяся справляться с его закидонами на раз-два, и оттого, наверное, они уже вместе столько лет, и в этом Кокичи видел своё проявление романтизима клишированного фанфика о любви, где он — маленькая сволочь, а она — терпила с трёхлетним стажем, и это было по-своему прекрасно.       У мамы руки ожидаемо горячие, разогретые то ли июльским солнцем, то ли ещё чем-то доселе неведанным, но из-за этого даже становилось приятнее, когда она обвивала его плечи своими тонкими руками и прижимала к себе, согревая изнемождённое страданием и болью тело.       Мама звонко чмокает ребёнка в лоб, нехотя отпуская на растерзание собственному отцу. Тот лишь треплет взмокшие от жары фиолетовые волосы, приговаривая, что они у него совсем отвалятся, если тот не перестанет подкрашивать их буквально постоянно.       Они ещё о чём-то говорят ему: долго спорят, куда пойдут сначала — до парка и обратно, или же махнут в киношку, потому что там вышел новый ужастик, о котором они слышали на работе от молоденьких стажёров, — и Кокичи чувствует, как медленно наливаются алым его щёки. Глаза предательски щиплет, и он порывается сдержать поток слёз, но не выдерживает.       Он дома.