Лавандовый Мëд

Сон был вязким, тяжёлым, сотканным из обрывков старых страхов и удушливого тумана. Хайко стоял посреди мёртвого, выжженного леса. Под босыми ногами хрустел пепел, а в воздухе стоял горький металлический привкус. Внезапно сквозь эту мёртвую тишину пробился голос. Знакомый, тёплый, зовущий. — Аспис… мой милый Аспис… Лидия. Мама. Сердце Хайко забилось о рёбра раненой птицей. Он бросился вперёд, разрывая руками густой туман, спотыкаясь о невидимые корни. Он шёл на этот голос, отчаянно желая вновь увидеть её лицо, почувствовать успокаивающий запах лесных ягод. Туман расступился, но вместо материнских объятий принца встретила леденящая кровь картина. Прямо перед ним, свиваясь в гигантские кольца, возвышалась золотая змея. Её чешуя сияла ослепительным, фальшивым светом, а глаза… Хайко замер, парализованный первобытным ужасом. На него смотрели два бездонных, холодных аметиста. Взгляд, не выражающий ни жалости, ни гнева — только абсолютный, поглощающий контроль. Змея не издала ни звука. Она совершила молниеносный, смертоносный бросок, распахивая огромную пасть, и тьма мгновенно поглотила Хайко целиком.

***

Вибора резко распахнул глаза, судорожно втягивая воздух. Он резко сел на постели, тяжело дыша, словно пробежал марафон. Его медовые волосы прилипли к влажному лбу, а по спине катились холодные капли пота. Это была его комната в особняке Сакамаки. Полумрак, тяжёлые бархатные шторы, тишина. Рядом раздался тихий шорох простыней. Алехандро, оставшийся здесь на ночь после изматывающего ухода Рихтера, мгновенно проснулся. Инстинкты испанского гранда сработали быстрее сознания. Он приподнялся на локте, и его алые глаза тревожно всматривались в бледный профиль Хайко. — Аспи? Что случилось? — хриплым ото сна, но полным беспокойства голосом спросил Гамигин. Его тёплая, широкая ладонь осторожно легла на вздрагивающее плечо юноши. Хайко не ответил. Слова застряли где-то в пересохшем горле. Образ аметистовых глаз всё ещё выжигал сетчатку. Вместо объяснений принц просто подался назад и молча прижался к груди своего жениха. Он зарылся лицом в ключицу Алехандро, вдыхая его терпкий, успокаивающий запах мускуса, отчаянно пытаясь убедить себя, что это был всего лишь морок. Алехандро не стал допытываться. Он лишь крепко обнял Хайко обеими руками, укрывая его от всех реальных и вымышленных кошмаров. Завтрак тем утром напоминал поминки по былой беспечности. Огромная столовая особняка ещё никогда не казалась такой мрачной. Братья Сакамаки сидели за длинным столом, механически ковыряясь в тарелках. Знание того, что вся их жизнь была лишь биологическим экспериментом безумного отца в рамках плана «Яблоко Эдема», сломало в них нечто фундаментальное. Аято даже не притронулся к своей любимой еде, пустым взглядом сверля столешницу. Рейджи выглядел постаревшим на сотню лет, а Субару излучал такую подавленную агрессию, что воздух вокруг него казался наэлектризованным. Ким, сидевший рядом с заметно изменившимся, потемневшим аурой Юки, сохранял свою обычную фарфоровую невозмутимость. Юи тоже присутствовала за столом. На удивление, девушка пришла в себя довольно быстро. Точечный удар Кима загнал сознание Корделии обратно в спящее состояние, вернув Юи контроль над собственным телом. Девушка выглядела пугающе бледной, почти прозрачной, но в её гранатовых глазах читалась странная, обречённая решимость. Ночью Рейджи и Хайко посвятили её во всё произошедшее. Ей рассказали правду о том, чьё именно сердце бьётся в её груди, и какую роль ей уготовил Карлхайнц в своей чудовищной игре. Комори не плакала. Возможно, у неё просто не осталось на это сил. Она сидела рядом с Хайко, сжимая в тонких пальцах чашку с остывшим чаем, и тяжесть этого чужого, чёрного сердца внутри казалась ей сейчас осязаемой физически. Громкий, резкий удар кулака о дубовую столешницу разорвал гнетущую тишину, заставив вздрогнуть даже невозмутимого Рейджи. — Это просто невозможно терпеть, — процедил Аято сквозь стиснутые зубы. Его клыки опасно обнажились, а в зелёных глазах плескалась гремучая смесь ярости и отчаяния. Не удостоив никого больше взглядом, он резко развернулся и широким шагом покинул столовую. Лайто, с лица которого окончательно сползла привычная издевательская ухмылка, тяжело вздохнул и уже приподнялся со стула, намереваясь пойти за братом. Но Хайко мягко, однако непререкаемо опустил ладонь на его плечо. — Оставь, Рыжик. Я сам с ним поговорю, — тихо произнёс вибора, поднимаясь из-за стола. Он нашёл Аято на одном из просторных балконов второго этажа. Прохладный утренний ветер трепал непослушные рыжие волосы вампира, но тот, казалось, даже не замечал холода. Аято мёртвой хваткой вцепился в каменные перила, побелевшими костяшками выдавая крайнюю степень внутреннего напряжения. Хайко неслышно подошёл и встал рядом, опираясь локтями о парапет. — Что именно тебя так гложет, Аято? — голос принца звучал ровно, без капли снисхождения. Вопрос сработал как детонатор. Аято резко повернулся, и из него потоком хлынула вся та желчь, что копилась долгие годы и вскипела после раскрытия правды. Он злился на Карлхайнца, который видел в них лишь инструменты для выведения новой породы. На Корделию, чья извращённая любовь и чьё проклятое сердце, бьющееся в груди Юи, стали причиной их коллективного безумия. На собственную слабость и на весь этот мир, где они были лишь марионетками в руках безумного короля. Хайко не перебивал. Он прекрасно понимал боль своего племянника: каково это — осознать, что твоя жизнь, твои амбиции и даже твои чувства тебе не принадлежат. Принц-вибора мог лишь молчаливо стоять рядом, предлагая своё присутствие как единственную доступную точку опоры в этом рушащемся мироздании.

***

Остаток дня прошёл для Хайко как в густом, душном забытьи. Внутри всё клокотало от невысказанной тревоги, а стены огромного особняка казались тесными, давящими на грудную клетку. Не найдя себе места ни в библиотеке, ни в объятиях всё понимающего Алехандро, юноша решил выйти на воздух. Лес вокруг поместья Сакамаки встретил его привычным сумраком и запахом прелой листвы и сырой земли. Хайко бесцельно бродил между вековыми стволами, пытаясь упорядочить мысли, как вдруг воздух вокруг него неуловимо изменился. Инстинкты взвыли об опасности за долю секунды до того, как сбоку мелькнула смазанная тень. Некто совершил молниеносный, смертоносный бросок. Хайко, чья реакция виборы превосходила человеческую в десятки раз, попытался увернуться, но нападавший оказался быстрее, опытнее. Мощный удар сбил Хайко с ног. Юноша рухнул на влажную землю, и чужие руки стальной хваткой прижали его к земле, блокируя любые попытки вырваться. Дрезднер распахнул глаза, готовый призвать магию или вцепиться врагу в горло, но замер, парализованный шоком. Над ним, тяжело дыша, нависал мужчина. Те же резкие, аристократичные черты лица. Те же разметавшиеся по плечам медовые локоны. И те же самые, пробирающие до костей лавандовые глаза, в которых сейчас горел холодный огонь убийцы. Сердце Хайко пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. — Пап… — слабо выдохнул он, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы отчаянной надежды. — Папа… — Почему ты похож на меня? — грубо оборвал его мужчина, и его голос — голос Лорда Эреса — прозвучал чуждо, сухо и враждебно. Пальцы на горле Хайко сжались чуть сильнее. Сердце принца ухнуло в бездну. Он не помнит. Внезапный лязг стали разрезал лесную тишину. Алехандро, словно соткавшись из теней, оказался рядом в одно мгновение. Острие его шпаги остановилось в миллиметре от шеи нападавшего, вынуждая того ослабить хватку и отстраниться. — Отойди от него! — прорычал Гамигин, но, разглядев лицо противника, впал в не меньший ступор. Шпага в его руке дрогнула. — Лорд… Лорд Эрес? Вы нападаете на собственного сына?! Мужчина медленно поднялся на ноги, отряхивая плащ. Его взгляд, равнодушный и колючий, скользнул сначала по Алехандро, а затем остановился на тяжело дышащем Хайко. В этих родных лавандовых глазах не было ни узнавания, ни отцовского тепла, ни даже тени сомнения. Только ледяная, непроницаемая пустота. — Сын? У меня нет никакого сына, — холодно произнëс Эвальд Дрезднер. Отец Хайко. Лорд Эрес. Брат Брайя. — Папа, но я ведь… — Где моя Лидия? Это вы украли еë у меня? — Неужели вы забыли собственного сына? — голос Алехандро дрогнул от смеси гнева и неверия. Испанский гранд сделал полшага вперёд, не опуская оружия, его алые глаза впились в лицо противника. — Асписа. Хайко Дрезднера. Сына Эвальда и Лидии! На одно короткое, мучительное мгновение взгляд Эреса потемнел. В глубине лавандовых радужек мелькнула тень — словно искра узнавания, отчаянно бьющаяся под толщей льда. Но она тут же погасла, сменившись прежней непроницаемой, мёртвой пустотой. — Я не знаю никакого Асписа, — чеканя каждое слово, равнодушно произнёс мужчина. — У нас с Лидией нет и никогда не было сына. Эти слова ударили Хайко наотмашь, больнее любого физического увечья. Они окончательно обезоружили его, выбили остатки кислорода из лёгких и парализовали тело. Принц-вибора судорожно обхватил себя за плечи, чувствуя, как его начинает бить крупная, неконтролируемая дрожь. Он осел на влажную землю, не в силах оторвать взгляд от лица отца. Сон. Тот самый вязкий, удушливый кошмар, от которого он проснулся в холодном поту, оказался вещим. Золотой змей с чужими, холодными глазами — это был его собственный отец. И теперь этот змей готов был сожрать его, стерев в порошок даже саму память о его существовании. Алехандро, видя, как ломается его жених, отбросил остатки дипломатии. Его аура вспыхнула первобытной, праведной яростью, обжигая воздух вокруг. — Раз вы не помните свою кровь, Лорд Эрес, я заставлю вас вспомнить о чести! — клинок Гамигина со свистом рассёк пространство. — Я вызываю вас на дуэль! За честь Принца. За честь моего жениха и истинного сына Эвальда Дрезднера! Эвальд презрительно, почти безжизненно усмехнулся. В его руке, словно сотканный из окружающего тумана, материализовался длинный смертоносный клинок. Вызов был принят. Хайко, совершенно лишённый сил, тяжело привалился спиной к стволу ближайшего дерева. По его бледным щекам безостановочно текли слёзы, обжигая остывшую кожу. Сквозь эту пелену он смотрел, как две самые важные мужские фигуры в его жизни сошлись в смертельном танце. Звон скрещивающейся стали оглушал. Выпады Алехандро были молниеносными, пропитанными отчаянием и желанием защитить, но даже в пылу битвы Гамигин отчаянно взывал к разуму противника, блокируя сокрушительные удары: — Вспомните Асписа! Вспомните усадьбу в лавандовых полях! Вы не можете просто так вычеркнуть всё это! Но Эвальд не поддавался. Его лицо оставалось маской хладнокровного убийцы, а движения были полны механической, раздавливающей жестокости. Он теснил Алехандро, не оставляя ему пространства для манёвра. И в самый критический момент, когда клинки скрестились с такой чудовищной силой, что во все стороны брызнули искры, а Эвальд уже готов был нанести решающий удар, воздух разорвал оглушительный треск ломающейся древесины. Огромное, вырванное с корнем дерево со свистом пронеслось над поляной и с грохотом рухнуло прямо между сражающимися, взметнув в воздух тучи земли и прелых листьев. Следом за ним на всю округу раздался оглушительный, первобытный медвежий рык, от которого, казалось, задрожали сами верхушки вековых сосен. Из лесной чащи, сметая всё на своём пути, подобно разъярённому божеству разрушения, выступил Михаил Маравин. Его янтарные глаза пылали яростью, способной сжечь целый мир, а огромные кулаки были сжаты до хруста. — Какая тварь обидела моего Тайпанчика?! — громогласно взревел Король Урсусов, и его голос заставил содрогнуться саму землю. — Klumpfuß? — в недоумении выпалил Эрес. — А меня, значит, ты всё-таки помнишь, — хмуро буркнул Михаил, отряхивая огромные ладони от налипшей коры и земли. Он возвышался над полем боя подобно утёсу, и само его присутствие заставило Эреса опустить клинок. Король Урсусов сделал тяжёлый шаг вперёд, буравя шурина яростным взглядом янтарных глаз. — Где ты пропадал всё это время, Эвальд? — пробасил он, и в его голосе слышался рокот приближающейся грозы. — И где Лидия? Отвечай! Лицо Эреса, до этого момента хранившее маску ледяного спокойствия, вдруг дрогнуло. В лавандовых глазах отразилось подлинное, ничем не прикрытое смятение. — Лидия?.. — он запнулся, и его голос на секунду потерял свою властную твёрдость. — Что ты такое говоришь, Михаил? Разве она не в нашей семейной усадьбе, под присмотром слуг? Маравин в ответ лишь разъярённо прорычал, едва сдерживаясь, чтобы не схватить Лорда за грудки. — Ты совсем лишился рассудка в своих скитаниях?! Вы оба пропали полгода назад! Просто исчезли, не оставив ни следа, ни весточки! Вы бросили своего сына одного, оставив его ни с чем в этом проклятом мире! Эвальд замер, словно поражённый молнией. Он медленно, будто через силу, повернул голову в сторону Хайко. Только теперь, после яростных слов шурина, он действительно попытался увидеть в этом хрупком, дрожащем юноше не «нападавшего» или «чужака», а часть самого себя. Он всматривался в изгиб бровей, в форму губ, в то, как золотые пряди обрамляли бледное лицо. «Это… правда мой сын? — билась в его голове сумасшедшая, пугающая мысль. — Но почему я ничего не чувствую? Почему в моей памяти на этом месте лишь зияющая, чёрная дыра?..»

***

Гостиная особняка Сакамаки ещё никогда не была погружена в столь тягостное и неловкое молчание. Братья-вампиры, обычно не упускавшие возможности обменяться колкостями, сейчас предпочли рассредоточиться по углам, наблюдая за разыгрывающейся драмой со смесью любопытства и настороженности. Эвальд Дрезднер сидел в кресле, неестественно прямо, и его взгляд блуждал по роскошному убранству комнаты, то и дело возвращаясь к фигуре Хайко. Ему было не по себе — он чувствовал себя чужаком в присутствии собственного ребёнка. Хайко же, всё ещё бледный и осунувшийся после лесной встречи, стоял у окна, обхватив себя руками. Наконец, невзирая на пристальные взгляды присутствующих и гнетущую атмосферу, юноша решился. Он медленно, тихими шагами подошёл к отцу. Его лавандовые глаза, в которых всё ещё стояли непролитые слёзы, встретились с глазами Лорда Эреса. Хайко молча протянул отцу руку, обнажая тонкое запястье. Эвальд сначала инстинктивно отпрянул, его пальцы судорожно сжали подлокотники кресла. Но затем, словно ведомый неведомым зовом крови, он медленно поднял руку и взял ладонь юноши в свою. Он поднёс её к самому лицу, закрыв глаза. Эвальд жадно вдохнул запах кожи — тонкий, едва уловимый аромат лаванды и цветочного мёда, который казался ему смутно знакомым, словно отголосок давно забытой колыбельной. Затем он коснулся губами костяшек пальцев Хайко, и этот жест был полон странной, надломленной нежности. А в следующий миг Эвальд резко подался вперёд и вонзил клыки в запястье юноши. Хайко лишь тихо выдохнул, зажмурившись, но не отстранился. Как только первая капля терпкой, горячей крови коснулась языка Лорда, по его телу прошла мощная судорога. Это не была просто кровь — это была сама суть их рода, горькая и сладкая одновременно, пропитанная магией вибор и древней силой Дрезднеров. Вспышки чужих воспоминаний, смех маленького мальчика в лавандовых полях, тепло детской ладошки в его руке — всё это лавиной обрушилось на заблокированное сознание Эвальда. Он резко отстранился, тяжело дыша. На его губах остался кровавый след, а в глазах, наконец, проступила жизнь — болезненная, полная вины и бесконечного осознания. Да. Сомнений больше не было. Этот юноша, этот израненный принц действительно был его сыном. Его Асписом. Эвальд рухнул на колени прямо перед сыном, словно у него разом перерезали все жилы. Меч, ещё недавно казавшийся продолжением его руки, со звоном отлетел в сторону, забытый и ненужный. Гранд Мира Демонов, чьё имя внушало трепет, теперь выглядел как человек, раздавленный тяжестью собственного пробуждения. — Аспис… мой мальчик… — голос Эвальда сорвался на хриплый шепот. Он судорожно обхватил Хайко за талию, прижимаясь лицом к его животу, и плечи мужчины задрожали. Это не были сдержанные слёзы аристократа — это была агония возвращающейся души. — Прости меня… Молю, прости! — он задыхался, слова путались с прерывистыми вдохами. — Как я мог… как я посмел тебя забыть? Моя кровь, моё сердце… я смотрел на тебя и видел врага. Я готов был убить тебя! Хайко застыл, чувствуя, как ткань его рубашки намокает от слёз отца. Дрожь, бившая юношу, сменилась странным, пугающим оцепенением. Он положил ладонь на затылок Эвальда, и это движение было почти механическим. — Лидия… — простонал Эвальд, и в этом имени было столько боли, что присутствующие в комнате невольно отвели глаза. — Прости, что не спас её. Прости, что оставил её там… в той темноте… Михаил, до этого момента стоявший неподвижной горой, вдруг резко подался вперёд. Его тяжёлые шаги заставили бокалы на столе жалобно звякнуть. — Что ты несёшь, Эрес?! — взревел Маравин, и в его голосе ярость смешивалась с нарастающим ужасом. — Какая темнота? Что значит «не спас»? Говори чётко, где моя сестра?! Эвальд поднял голову. Лицо его было серым, а в глазах, за пеленой слёз, застыл бесконечный ужас. Он посмотрел на Михаила, затем на Алехандро, и, наконец, снова на Хайко. — Лидия мертва, — произнёс он, и каждое слово падало, как надгробный камень. — Её нет. В гостиной воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в камине потрескивают дрова. Хайко почувствовал, как мир вокруг него начинает медленно осыпаться пеплом. — Приспешники Карлхайнца… они выследили нас полгода назад, — Эвальд заговорил быстрее, словно боясь, что воспоминания снова ускользнут. — Мы пытались уйти через границу миров. Нас окружили. Лидия… она закрыла нас собой. Она дала нам шанс, но я… я не смог её защитить. Я видел, как она упала. Он закрыл глаза рукой, заглушая стон. — Они не просто схватили меня. Они выжгли мне память. Карлхайнц хотел сделать из меня свою идеальную тень, личного палача, не обременённого прошлым. Они стёрли тебя, Аспис. Стёрли нашу любовь, наш дом, аромат лаванды… всё превратилось в мёртвую пустоту. Они сказали, что я всегда был один. Эвальд снова вцепился в руки Хайко, заглядывая ему в глаза с отчаянием утопающего. — Только твоя кровь… она пробила эту стену. Твоя суть, твоя магия… она оказалась сильнее его внушения. Теперь я помню всё. И эта память… она убивает меня. Михаил ударил кулаком по стене, и дорогая отделка особняка Сакамаки треснула, посыпавшись крошкой на ковёр. Король Урсусов закрыл лицо ладонями, и из его груди вырвался глухой, надрывный рык, больше похожий на стон раненого зверя. Хайко же продолжал смотреть в пустоту перед собой. «Лидия мертва». Мама, которая пахла мёдом и солнцем, больше никогда не улыбнётся ему. Кошмар не закончился — он просто обрёл окончательную, беспощадную форму.