Just One Yesterday

      Было туманно и темно, а еще очень, очень шумно. В воздухе стоял запах соли и кортизола, который приглушал другой аромат, который было трудно описать. Аромат победы.       — Мы только что вошли в международные воды.       Крики, смех, шампанское. Радостное возбуждение людей, которые только что избежали смерти, сохранив у себя тонны денег. Их стойкость наконец-то окупилась в буквальном смысле этого слова. Отдав дань уважения отцу Профессора, они наконец могут насладиться свободой, вспоминая прекрасную миссию, которую им всем блестяще удалось выполнить вместе.       И посреди всего этого, в одном из самых неприметных уголков корабля царило отчаяние, стократно усиленное алкоголем и адреналином, уже медленно пробирающимися в сердце, выводя из строя вены, мышцы, каждую косточку и нерв в теле. Не было никаких сил контролировать этот процесс, все сильнее захватывающий разум, словно змея, медленно обвивающаяся вокруг и сжимающая горло, пока в нем больше не останется воздуха, чтобы дышать.       — Шампанское?       Нет, он не хотел шампанского. Корабль сильно качало на волнах, и он был слишком измучен, чтобы вливать в себя спиртное и дальше. Сильное опьянение быстро сбило бы его с ног, а он этого не хотел. Он должен был утонуть в этом исступлении, отчаянии, он должен был принять в себя все безумие и ярость, и задыхаться от них, задыхаться до тех пор, пока у него не закружится голова, он не упадет и никогда больше не сможет дышать. В конце концов, какой теперь в этом смысл?       — Ты в порядке?       Со стороны Серхио было смело предположить, что он в порядке, учитывая сложившуюся ситуацию. Мартин чувствовал себя львом в клетке, за которым наблюдают и дразнят, и у него совсем не было сил, чтобы пытаться нападать. Его зубы были плотно стиснуты, а голова заключена в намордник, чтобы он не пытался кусаться. Но он бы все равно не стал.       — Палермо, постарайся уснуть.       Как он вообще мог думать о такой обыденной вещи, как сон? Он смотрел, как все уходят в трюм, чтобы немного отдохнуть, шепчутся, разговаривают, хихикают и пьют. Это выводило его из себя, но он не мог ничего почувствовать. Все выглядело слишком уныло, и казалось, что Мартин находится за стеклом. Как будто самый большой удар все еще ожидал его впереди.       — Мартин, — впервые за несколько недель он услышал свое настоящее имя вслух, вместо шепота, возбужденных стонов и вдохов, которые исходили из его уст. Впервые он не услышал никакой сладости в «Т», которую так любил. Он ненавидел это. Он не мог этого вынести.       — Это не мое имя, — прошептал он, глядя на бесконечную водную гладь и представляя морских обитателей, спокойно живущих в этой глубокой бездне.       — Tranquilo, Martín, estoy aqui contigo, tranquilo*.Послушай меня, — голос Серхио звучал совсем иначе, в нем сквозила безысходность, представляющая собой глубокое и настойчивое «пожалуйста». Вот оно, отчаяние. Очень хорошо спрятанное рядом с другими, но прекрасно видимое перед Палермо. — Отдай мне пистолет.       — Нет.       — Палермо, — сделал очередную попытку Серхио.       — Нет, — в том, как он держал пистолет в руке, было что-то успокаивающее. Холодный металл против его холодных ладоней. Идеальное сочетание. Он взвел курок, и этот звук на мгновение стал лучшей музыкой для ушей Мартина.       — Пожалуйста. Я умоляю тебя, — Профессор был в таком отчаянии, что это было почти смешно. — Я не могу потерять вас обоих.       Рука, в которой лежал пистолет, задрожала, когда Мартин медленно поднес его к виску.       — Палермо, — судорожно выдохнул Серхио, осторожно поднимая руку, чтобы убрать оружие, но Мартин покачал головой.       — Прекрати, или я спущу курок.       — Пожалуйста, — безостановочно повторял Серхио. — Мартин, пожалуйста.       — Не называй меня так, Профессор.       — Пожалуйста, — с губ Серхио сорвалось прерывистое рыдание. — Он бы этого не хотел.       Мартин почувствовал, что задыхается. Дрожь охватила его тело с невероятной силой, создавая риск того, что он случайно нажмет на курок, но все же он поднялся на ноги. В его глазах полыхало безумие.       — Чушь! Ты даже не знаешь, чего он хотел! Не знаешь! Ты не позволил мне спасти его! Ты вытащил меня оттуда, когда я мог спасти его, я мог ему помочь! — он громко всхлипывал, даже не осознавая, что Серхио забрал у него пистолет. — Я мог бы спасти его… Я… Я мог бы спасти его… — он плакал в объятиях Профессора, крепко прижимаясь к его к сердцу, которое быстро билось. Живее всех живых.       — Я знаю, — Серхио страдал по-другому, тщательно скрывая эмоции. Слез не было, но ему было так больно, что он едва мог дышать. Но он должен был позаботиться о своей команде. А еще был Мартин. Мартин, которого нельзя было оставить в покое даже на долю секунды.       — Нихрена ты не знаешь! Ты ничего не знаешь, Профессор, ничего, и ты отдашь мне этот чертов пистолет прямо сейчас, чтобы я мог выстрелить себе в голову и покончить со всем этим! Ты меня слышишь?! — он начал вырываться из рук Серхио, дергаться, брыкаться и выть, как раненый зверь, и Профессор не был уверен, что у него хватит сил удерживать Мартина дальше.       — Палермо, — мягкий голос Найроби сработал, словно кнопка паузы. Оба мужчины замерли, и она медленно подошла к ним, положив руку на плечо Профессора. — Я разберусь, Профессор, идите, — она подтолкнула его к лестнице и подождала, пока он не исчез за дверью. Только тогда она посмотрела на Мартина, который просто стоял на одном месте, шмыгая носом и пытаясь успокоиться       — Палермо, — прошептала она снова, глядя на него с жалостью, — Я все знаю.       — Ты ничего не знаешь, — он резко вздохнул и повернулся, подойдя вплотную к борту и облокотившись на него. Легкий ветер развевал его волосы.       — Мне так жаль, — Найроби встала рядом с ним и взяла его за руку. — Ты ведь не сможешь выбраться отсюда живым, ты же знаешь… Да?       — Именно, — он повернул голову, и она увидела его лицо, красное и мокрое от слез, — Я обещал умереть рядом с ним, Найроби. Я хотел этого.       — Профессор сделал правильный выбор… Он спас тебя.       — Он не спас меня, — усмехнулся Палермо сквозь слезы. — Он заставил меня продолжить жить… И я… Я не могу жить без него…       — Ты любил его? — она положила голову ему на руку.       — Да, — прошептал он, медленно кивнув.  — И он… Он тоже меня любил.       — Тогда, если он любил тебя… Он не хотел бы, чтобы ты погиб вместе с ним, — Найроби притянула Палермо к себе. — Он пожертвовал собой, чтобы мы могли спастись. Чтобы ты мог спастись. Я бы рискнула предположить, что он сделал это только ради тебя, и он знал, что мы помешаем тебе вернуться за ним.       — Я мог бы сделать это… У меня было достаточно времени…       — Нет, не было, — она покачала головой. — Ты инженер, ты знаешь это.       — Мы оставили его там. Я бросил его, — в груди Палермо раздался еще один взрыв рыданий. — Он погиб там… Совсем один.…       — Палермо… — Найроби была сильной женщиной, но даже она почувствовала, что сломалась в этот момент.       — Меня там не было! — крикнул он так отчаянно, что у нее сжалось сердце. — Если бы только…       — Прекрати, — Найроби обхватила его лицо руками и посмотрела ему в глаза. — Ты ничего не мог сделать, чтобы спасти его. Он решил остаться там, и ты не мог сделать ничего, чтобы ему помешать, — она погладила его по щеке. — Ты должен жить, Палермо, ты должен продолжать дышать, чтобы его смерть действительно имела значение!       — Я бы любого из вас отдал за него, — прошептал Мартин.       — Я знаю, — кивнула Найроби, — Я знаю и… Я бы сделала то же самое, если бы он был любовью всей моей жизни.       — Я не могу дышать без него, — Мартин почувствовал слабость в ногах и обессиленно опустился на колени. — У меня не было… Достаточно времени… Мы только… Начинали… Быть счастливыми… — после этих слов он просто закричал. Мартин вложил всю свою силу в этот крик, и он был таким громким, что все начали выходить на палубу, чтобы посмотреть, что происходит. Палермо было плевать, он не замечал никого вокруг себя, он просто кричал во все горло, пока полностью не потерял голос. Стокгольм беззвучно поднесла руки к лицу, и Денвер притянул ее к себе, чтобы обнять. Токио в шоке приоткрыла рот, Рио тихо плакал, а Профессор просто смотрел. На его лице застыло выражение невероятной тоски, и если бы он был храбрее, то, наверное, в этот момент подошел бы и обнял Палермо. Они все молчали, наблюдая за падением человека, которого по большей части принимали за hijo de puta. Найроби стояла рядом с ним, нежно поглаживая его спину и не обращая внимания на слезы, которые текли по ее собственному лицу.       — Он… — начала Токио, но тут же прикусила губу, не зная, что сказать.       — Это из-за Берлина, Профессор? — спросил Денвер, чувствуя себя совершенно потерянным и сбитым с толку. Серхио медленно кивнул и жестом указал обратно на лестницу.       — Мы должны оставить его, — сказал он громко, и Найроби тут же подошла к нему. — Тебя это тоже касается.       — Пожалуйста, не спускайте с него глаз, — прошептала она, следуя за остальными. Серхио бросил на Мартина последний взгляд, полный боли, и закрыл дверь, позволив ему немного уединиться.       — Мы купим остров и обеспечим тебе самое лучшее лечение… А затем потратим все наши деньги в казино.       — Мы можем выбрать самую лучшую кровать и заниматься любовью днями, неделями… Без остановки.       — Я буду рядом с тобой до последней секунды.       Мартин покачал головой в слабой попытке отогнать болезненные воспоминания. Его затошнило от всех этих криков, алкоголя и всего остального, поэтому он быстро встал и перегнулся через борт, чтобы содержимое его желудка упало в воду. Он закашлялся, и ледяная дрожь пробежала по всему его телу. Мартин вдруг понял, что на улице было довольно холодно. Он прижался лбом к ледяному металлу поручня и закрыл глаза.       — Прости, — прошептал он в пустоту. — Я облажался, и мне так жаль.       У него даже не было возможности увидеть тело. Он даже не мог взглянуть на него в последний раз, не мог взять его за руку, которая так сильно дрожала в последнее время. Их последний поцелуй каким-то образом все еще оставался на его губах. Торопливый, потому что они должны были бежать, бежать, и еще раз бежать, но Берлин внезапно прижал его к себе, и они поцеловались так глубоко, с такой любовью… Если бы Мартин знал, что это будет их последний поцелуй, он бы продлил его, прошептал признание в любви, коснулся бы лица, рук, шеи Андреса. Если бы он только знал…       — Беги как можно быстрее, Мартин. Я прямо за тобой.       Он солгал. Он знал, что это была последняя минута его жизни.       — Не оборачивайся.       Андрес не хотел, чтобы Мартин смотрел, но он никогда его не слушал. Палермо обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть целый град пуль, капли крови, летящие во все стороны, и Берлина, падающего на пол, словно безжизненная кукла. Крик, вырвавшийся из груди Мартина, был животным, он начал пинать и кусать того, кто схватил его за руки и потащил в ангар, он кричал, а потом… Потом они услышали взрыв. Мартин замер и обессиленно упал, не в силах пошевелиться. Он чувствовал себя так, будто нырнул под воду. Палермо не слышал криков банды, он не осознавал, как его поднимает и перекидывает через плечо Хельсинки, а затем торопливо несет к машине. Ему было все равно. Только что погибла любовь всей его жизни, и он не сделал ничего, чтобы предотвратить это.       — Я люблю тебя.       — Почему сейчас? Мы, вообще-то, пытаемся сбежать из этой чертовой дыры.       — Я не могу просто так сказать, что люблю тебя?       — Андрес.       Андрес. Андрес и Мартин. Две половинки одного целого, которые не могли существовать друг без друга.       Палермо страшно устал. Он был измучен. Мартин знал, что ни от сна, ни от кофе, ни от алкоголя лучше ему не станет. Серхио забрал пистолет, но это уже не имело значения. Он мог прыгнуть. Палермо был так обессилен, что мог в то же мгновение утонуть, но ведь… Найроби была права. Берлин отдал свою жизнь за него.       — Я просто надеюсь, что у тебя есть план после нашего побега.       — Любить тебя — это мой план.       — А что еще?       — Путешествия.       — Хорошо.       Он знал, что Серхио поедет в Таиланд, и взял с собой Палермо, поскольку они всегда были вместе. Все могло быть по-другому, но опять же… Ему было все равно.

***

      — Хельсинки, — непривычно хриплым голосом произнес Мартин. Он нашел мужчину на крошечной кровати, где он едва помещался, в полном одиночестве. Он определенно не спал. — Ты мне нужен.       — Ты знаешь, что это тебе не поможет? — Хельсинки сел, посмотрев на Мартина, который стоял перед ним.       — Это не имеет значения, — прошептал он. — Я должен перестать думать о нем.       Мартин плакал. Отчаянно и истошно, желая, чтобы слезы вымыли всю боль из его души. Его рыдания смешивались с приглушенными стонами. Но это не имело значения. Ничего больше не имело значения. Он плакал даже тогда, когда достиг оргазма, плакал, когда Хельсинки держал его на руках, и плакал, когда они делали это снова. Была уже середина ночи, когда Палермо, наконец, не смог больше держать глаза открытыми. Ему удалось полностью опустошить себя.       — Прости, — прошептал он, сидя обнаженным, прислонившимся к груди Хельсинки. — Прости меня.       Серб успокаивающе качал Мартина на руках. Все теперь казалось другим, и Палермо снова захотелось плакать, но слез больше не было.       — Еще раз, пожалуйста.       — Палермо…       — Пожалуйста!       — Ты сейчас упадешь в обморок.       — Я в порядке. Еще раз. Сильнее, — тяжело вздохнул он. — Заставь меня почувствовать хоть что-то.       Они продолжили, и Мартин закричал от боли. Хельсинки был в ужасе, но он подчинился и сделал то, о чем его просил Палермо. Потом Мартин просто потерял сознание. Хельсинки накрыл его одеялом и положил на кровать, проводя ладонью по лицу. Его сердце разрывалось от жалости к этому парню, но он не мог ничем ему помочь. На корабле было тихо, и он расстроился, что они скоро расстанутся. Он полюбил Палермо, даже, может быть, немного влюбился в него. Совсем немного. А может, и не совсем. Но это не имело значения, потому что у этого парня явно была любовь всей его жизни, и хуже всего было то, что он ее потерял.       — Надеюсь, не настанет тот момент, когда я услышу о ком-нибудь из вас по телевизору, а?       Профессор улыбнулся, с гордостью посмотрев на свою команду. Они сделали это, они сбежали, и теперь собирались жить своей жизнью.       — Итак, еще раз: Денвер со Стокгольм, Токио с Рио, Хельсинки с Найроби… И Палермо со мной. — все молчали, наблюдая отсутствие Мартина и Хельсинки. Никто не был достаточно храбр, чтобы пойти и проверить их, и все знали, что это, вероятно, к лучшему. Только Найроби все время грызла ногти, рассеянно изучая координаты. Она беспокоилась о Хельсинки. Женщина знала, как он относится к Палермо, и не хотела, чтобы его сердце было разбито… Конечно, это нужно было решать не ей. Но ведь это был Палермо, настоящая копия Берлина, его тень, которая следовала за ним шаг за шагом и была слепо предана ему. Единственный человек, рядом с которым Берлин терял бдительность и становился кем-то еще, кроме придурка. Единственный человек, который время от времени «заходил к нему в кабинет». Единственный человек, с которым Берлин спал рядом, и лицо его смягчалось, потому что он знал, что его защищают, и никто не может причинить ему боль. Сейчас, когда она думала об этом, было чертовски очевидно, что они были вместе или, по крайней мере, очень любили друг друга, и сердце Найроби разрывалось, когда она представляла, какие чувства сейчас испытывает Палермо. У них, вероятно, была очень долгая история. Достаточно было видеть, как они все время были рядом друг с другом, даже до ограбления. Она должна была признать, что они чертовски хорошо скрывали это. Никто не знал об их отношениях до того момента, как Берлин пожертвовал собой. Но об этом она пока не была готова думать.       — Как ты себя чувствуешь? — Хельсинки наблюдал, как Мартин медленно просыпается. Он подарил ему мягкую ободряющую улыбку и погладил по волосам, заставляя Мартина наклониться к нему. Было так легко поверить, что это может как-то сработать. Даже если бы это было возможно, они все равно больше не увидятся, так что это не имело никакого смысла. Может быть, именно поэтому Хельсинки был готов отказаться от всего за те несколько часов, что у них остались.       — Мое имя, — услышал он очень тихий шепот и нахмурился, придвигаясь ближе к Палермо.       — Что?       — Мое имя. Я хочу, чтобы ты знал мое имя. — Палермо устал, так устал. Он больше не мог делать что-либо.       — Разве это не глупо и опасно?       — Меня зовут… Звали… Мартин Берроте. Я из Аргентины, — Палермо поднял взгляд на Хельсинки.       — Мирко, — Хельсинки пожал ему руку и мягко сжал ее. — Мирко Драгич.       Мартин кивнул.       — Я больше не… Хотя… — он на мгновение замолчал. — Я больше не Мартин Берроте. Он умер в Монетном дворе. Он умер в тот момент, когда не смог спасти любовь всей своей жизни, — он шмыгнул носом, подняв голову, его взгляд стал серьезным. — Теперь меня зовут Палермо.       — Хорошо, — просто кивнул Хельсинки, подняв руку и ласково проведя ей по лицу Мартина.       — Ты же не собираешься сказать мне, чтобы я перестал думать о самоубийстве, и все такое?       — Нет, — Мартин поднял бровь, услышав ответ. — С чего бы это?       — Потому что все ждут от меня именно этого. Они хотят, чтобы я продолжал жить своей жизнью на полную катушку и радоваться, что я не погиб.       — Но никто не спросил, хочешь ли ты этого.       Мартин улыбнулся в первый раз за то время, которое показалось ему вечностью.       — Нет. Ты прав, меня никто не спросил. Даже Б… Он.       — Что ты собираешься делать? — прошептал Хельси в этот момент, и Палермо лишь пожал плечами.       — Я даже не знаю. Думаю… Буду просто следовать за Профессором.       — А потом?       — Может быть, я выстрелю себе в голову, — усмехнулся Мартин. — А может, и нет. Кто знает.       — Если тебе интересно услышать мое мнение… Ты должен сделать что-то большее. Важное. Я не знаю, что именно, но что-то такое, чего еще никто и никогда не делал, — Мартин слушал, его глаза блестели, в них был намек на жизнь. — Ты должен сделать это так, чтобы все знали, что никто не сможет победить тебя. Чтобы все знали, что Берлин умер не зря.       — А потом?       — Потом… Ты умрешь с честью и воссоединишься с ним.       — Белла, чао, — Палермо шмыгнул, издав тихий смешок, который был отдаленно похож на всхлип.       — Белла, чао, — согласился Хельсинки, обнимая Мартина. — Берлин возненавидит тебя, если ты покончишь с собой.       На мгновение воцарилась тишина, а потом Мартин расхохотался так громко, что Хельсинки почти испугался, совсем не ожидая этого. Он грустно улыбнулся, прекрасно понимая, что с Палермо не все в порядке, и был прав, потому что через несколько мгновений смех перешел в рыдания, а рыдания — в тишину, когда Палермо задрожал в руках Хельсинки, пытаясь взять эмоции под контроль.       Он снова заснул в надежных объятиях Хельси, и выглядел так, словно его ничто не беспокоило. Забавно, как люди меняются, когда спят. В такие моменты их лица смягчаются, и они становятся слишком уязвимыми. Хельсинки погладил Мартина по голове и вздохнул, гадая, сможет ли он поддерживать с ним связь. Он знал, что не сможет, но даже думать об этом было приятно. Когда их корабль достиг суши, Мартин все еще спал, но уже не выглядел таким умиротворенным. Его лицо время от времени искажали морщины, и он метался из стороны в сторону, явно наблюдая во сне какой-то кошмар. Это тревожило Хельсинки, поэтому он резко встряхнул Мартина, чтобы разбудить его. Глаза Палермо, горевшие безумием, открылись, и он сел прямо, тяжело дыша.       — Андрес! — крикнул он, задыхаясь, и весь блеск в его взгляде исчез, когда он заметил рядом с собой другого мужчину. — Прости.       — Тебе приснился кошмар? — Хельси нежно поцеловал его в макушку. Мартин медленно кивнул.       — Да, не бери в голову.       — Ты готов? Мы на месте.       — Тогда пора прощаться, — лицо Палермо было пустым, на нем не было никаких эмоций. Как будто у него не хватало сил, чтобы показать их.       — Надеюсь, когда-нибудь мы еще увидимся, Мартин Берроте. Или я хотя бы услышу о тебе по телевизору, — Хельсинки крепко обнял Мартина.       — Я тоже на это надеюсь, Мирко, — Палермо поцеловал его в щеку и отпустил, чувствуя себя опустошенным. Он не хотел покидать эту каюту, этот корабль, он просто желал остаться здесь навсегда. Теперь даже вечность не казалась правдой. В конце концов, он и Андрес должны были быть вечными…       Они оделись, прихватив с собой красные комбинезоны, и вышли на палубу. Все уже были там, и Мартин почувствовал себя неловко, когда члены банды замолчали, увидев его и Хельсинки.       — Здесь что, похороны? — Палермо выдавил из себя шутку, но никто не засмеялся. Ни у кого не было даже намека на улыбку. Он наблюдал, как Хельсинки приближается к Найроби и что-то шепчет ей, видел Токио, Рио и Денвера, которые тихо разговаривали и время от времени бросали на него взгляды. Он чувствовал себя чужаком, незваным гостем.       — Как ты держишься? — Серхио положил руку на плечо Мартина, но, увидев его пристальный взгляд, тут же убрал ее. Он не получил никакого ответа и тяжело вздохнул, не зная, что делать. Профессор отвлекся на свои собственные мысли, и в этот момент все полетело к чертям.       Через долю секунды Мартин схватил Серхио, выхватив у него из-за пояса пистолет. Тот самый, что принадлежал Палермо, тот самый, что был у него вчера отобран, и приставил его к голове. Все закричали, но оружия у них больше не было. Воцарилась тишина, и единственным звуком на палубе было учащенное дыхание Мартина. Прошло секунд десять, может, двадцать, прежде чем он заговорил.       — Я хочу увидеть его тело, мне плевать на все, и никто из вас не попытается остановить меня.       — Палермо, — Серхио поднял руки и посмотрел на него с мольбой. — Ты все испортишь и поставишь нас под угрозу.       — Я не гребаный стукач… Не смей этого делать! — он закричал на Стокгольм, которая попыталась приблизиться к нему, и перезарядил пистолет, прекрасно зная, что магазин был полон.       — Тебе не кажется, что уже достаточно того, что мы потеряли там троих? Ты хочешь быть следующим? Ты действительно заставишь нас смотреть, как ты снесешь себе голову? — прорычала Токио, скрестив руки на груди. — Учти, что ты сделаешь это только через мой труп!       — Ты ублюдок, Палермо, такой же, как и Берлин, но ты часть банды, — печально посмотрел на него Рио.       Мартин весь дрожал, его рука сильно тряслась. Он был готов покончить со всем этим, и все же он был трусом, не способным нажать на курок. Ему нужен был еще один небольшой толчок, поэтому он пошел на это.       — Ну же, почему бы вам не рассказать мне немного больше о том, почему я не могу делать все, что хочу? Кто-нибудь? Денвер! — он бросил вызов парню, на его лице ясно читалось выражение гнева.       — Tranquilo, Палермо.       Это было похоже на удар ножом в сердце.       — Tranquilo, Палермо, это пройдет… Главное, что ты жив.       — Повтори еще раз! — он направил пистолет на Денвера, и Стокгольм закричала. — Скажи это еще раз, и я покажу тебе, как я спокоен!       — Палермо, я знаю, что ты сейчас словно бомба замедленного действия, но, пожалуйста, постарайся успокоиться и убери пистолет, — Серхио шагнул ближе к нему, стараясь не злить его. — Дай мне пистолет, и я помогу тебе, пожалуйста.       — Никому не двигаться! — Палермо выстрелил в воздух, тут же перезарядив пистолет и приставив к виску. — Всем развернуться. Сейчас же!       — Прекрати немедленно, — Серхио редко чем-то напоминал брата, но в этот момент его голос звучал точно так же, как у Андреса, и, видимо, произвел такое же впечатление. Рука Мартина внезапно опустилась, и пистолет чуть не выпал из неё, сопровождаемый тихим всхлипом. — Дай мне пистолет, я не буду просить дважды, Палермо. Прямо сейчас.       Мартин кивнул, протянул руку и молча отдал оружие. Он был похож на карточный домик, который вот-вот развалится.       — Хорошо. А теперь сядь и жди, пока я не удостоверюсь, что все в безопасности и готовы идти, — Профессор начал прощаться со всеми, убеждаясь, что они знают, что и как делать, а также как реагировать, когда произойдет что-то непредвиденное. Никто не осмеливался приблизиться к Мартину. За исключением Моники, которая, закатив глаза, с присущей ей нежностью подошла к нему, села рядом и взяла его за руку.       — Надеюсь, я смогу сообщить тебе пол и имя ребенка, — усмехнулась она, положив свою белокурую головку ему на руку.       — Мои поздравления, — пробормотал Мартин, не двигаясь ни на дюйм.       — Эй, я знаю. Я знаю, что тебе больно, и знаю, что ты думаешь, что никто тебя не понимает… Я потеряла брата в автокатастрофе пару лет назад… Я вроде как знаю, через что ты проходишь, — она погладила его по лицу. — Но ты сильный мужчина, и я уверена, что ты найдешь для себя причину жить дальше.       — Я не хочу искать эту причину.       — Может быть, она сама найдет тебя, — Моника крепко обняла его. — Я верю в тебя, Палермо.       Когда она удалилась, к Мартину подошли Денвер, потом Рио и Токио, которые попрощались с ним, потом Найроби, которая очень долго держала его в объятиях. А потом настала очередь Хельсинки.       — Прости, — прошептал Мартин, прежде чем мужчина успел что-то сказать.       — За что? — Хельсинки казался озадаченным.       — За прошлую ночь. Ты не заслуживаешь, чтобы тебя так использовали.       — Ты нуждался во мне, и я был рядом. Никаких обид, — улыбнулся он. — Продолжай жить, Мартин.       — Найди себе кого-нибудь достойного, — Палермо наклонился, чтобы поцеловать его в щеку. — Хорошо?       — Да, сэр, — Хельсинки встал и отдал честь Мартину, прежде чем присоединиться к Найроби, готовясь к их транспортировке. Наконец они остались с Серхио вдвоем, и Палермо резко стало плохо.       — Ты достаточно благоразумен, чтобы больше не устраивать сцены, которые будут стоить нам жизни, или я совершенно не могу на тебя рассчитывать? — Серхио был жесток, абсолютно бессердечен, но это именно то, что было нужно Мартину сейчас.       — Я буду хорошо себя вести.       — Тогда, vamos*.