Just One Yesterday

      Он не слишком хорошо помнил полет и то, что было после. Сознание было затуманено опиатами, и Мартин не был способен сформулировать ни одной мысли, не говоря уже о том, чтобы запомнить что-то. Лишь проснувшись в постели на теплых и чистых простынях, он понял, что они благополучно добрались до пункта назначения. Мужчина не заметил ничего, кроме стакана воды на прикроватной тумбочке (как непредусмотрительно, он ведь мог разбить стакан и причинить себе вред, разве нет?). Комната казалась слишком пустой. И он тоже был опустошен, словно от него осталась лишь внешняя оболочка. Иногда людям кажется, что в них живет пустота, которая пожирает их изнутри. Но Мартин не чувствовал даже этого. Казалось, что в нем не осталось ни грусти, ни злости, ни счастья, ничего. Абсолютно ничего. Он все еще чувствовал всепоглощающую усталость, но знал, что не сможет уснуть. Белые простыни вызывали у него слишком тяжелые воспоминания, и на мгновение ему показалось, что он умрет от боли, которую они причиняли. Мартин перевернулся на другой бок, свернулся калачиком и просто закричал. Достаточно громко, чтобы ему стало по-настоящему больно, и чтобы его легкие начали гореть.       А потом он встал. Первыми в ход пошли простыни. Он не знал, как это было вообще возможно, но он начал рвать их на части, кусочек за кусочком, сантиметр за сантиметром. Потом он разорвал обе подушки, и перья из них разлетелись по всей комнате. Мартин упал на колени прямо посреди этого хаоса и заплакал. Его рана на правой ноге, вероятно, внезапно открылась, потому что некоторые кусочки ткани окрасились в красный цвет. Но ему было все равно. Он даже не почувствовал этого.       Мартин медленно лег на пол. Его онемевшие пальцы сжали остатки того, что когда-то было одеялом. Он снова свернулся калачиком и зарыдал, пряча лицо в складках ткани. Было настолько больно, что он не мог ничего чувствовать. Это странно, но иногда боль действительно становится такой сильной, что практически парализует тебя. Лишая возможности чувствовать что-либо. Ты знаешь, что тебе больно, и ты не можешь этого вынести, но ты уже не способен определить уровень боли. Она переполняет все тело и становится твоей частью. Она поселяется в тебе и остается, паразитируя и запуская свои щупальца во все части твоей души, и ты уже не можешь понять, где она начинается, а где заканчивается.       В какой-то момент он почувствовал на своей коже чужие ладони, и он долго не мог понять, были ли они настоящими, или же это было очередной галлюцинацией. Касание было очень знакомым, и на долю секунды ему показалось, что все его тело и душа наполнились чувством любви и преданности, чтобы вновь позволить себе разбиться. Но все это было иллюзией. В нем больше не осталось ни любви, ни преданности.       — Палермо.       Каждая буква в этом имени была словно нож, словно волк, который безжалостно нападает на свою жертву. «П» означала печаль и боль, «Л» — любовь, а «М» — мучения. И все это смешивалось в ядовитый коктейль чувств, который опьянял его сознание и заставлял танцевать. Мартин знал эту песню. Андрес пел ее буквально каждый день.       — Палермо, ответь мне.       Он снова тонул, как и тогда, очень давно, несколько лет назад… Как бы он хотел тонуть из-за него, человека, который позже вытащил его на поверхность и подарил глоток свежего воздуха.       — Палермо, я наберу 911, если ты прямо сейчас не ответишь мне, что ты в порядке! Он был чертовски сильно накачан опиатами, настолько, что чувствовал онемение. Но это было прекрасно, потому что боль внезапно исчезла, будто бы ушла на прогулку, и Мартин совсем не хотел, чтобы она возвращалась. Он не помнил, принимал ли вещества сам, но очень сомневался, что его накачал Профессор. Может быть, Серхио думает, что у него передозировка, и теперь он боится, что Мартин умрет. Как иронично. Он не хотел ехать в больницу, потому что там его будут держать на поверхности, а он слишком сильно хотел быть под водой, чувствуя, что тонет. Поэтому он просто слабо поднял руку и помахал Серхио.       — Слава богу, черт тебя побери.

***

      Палермо спал.       Его сны пестрели разными цветами и формами. Ему нравились пастельно-розовые, оранжевые и желтые тона, голубые и светло-зеленые. Он обожал круги, прямоугольники и треугольники. Мартин находил покой в том, как черные волосы рассыпались в его пальцах, окрашиваясь в более яркие оттенки. Он мог часами смотреть на свет в его глазах, живых и прекрасных, полных скрытых эмоций, которые нужно было находить и открывать, как маленькие рождественские подарки.       Цвета и формы имели звуки. Это были его смех и шепот. Звук воды в бассейне и звук вина в бокале. Песни, которые они слушали, занимаясь любовью, и резкие голоса, когда они спорили.       А еще были запахи. Насыщенные, тяжелые духи по вечерам и свежий аромат лимона по утрам. От него всегда пахло лимоном и сандаловым деревом, а иногда и Мартином. Иногда от него пахло вином, а иногда даже хлоркой. Бензином или порохом. А иногда от него пахло самим собой. И это был любимый запах Мартина.       Порой в этом калейдоскопе цвета, звука и запахов мелькали крошечные кружочки насыщенного красного цвета, более глубокого, чем бордовый цвет вина. Они пахли медью и имели металлический привкус. Иногда они издавали звук громкого удара. Иногда.       Он почти не спал, но видел много снов. Ничего конкретного, лишь формы, цвета и запахи. Иногда он просыпался в слезах. Иногда он смеялся. А порой просто ложился, не видя ничего, кроме черноты. Но только иногда.       Сны приходили к нему все реже и реже, и наконец Палермо понял, что больше не видит их. На кровати лежали совершенно новые простыни и подушки. Он не помнил, когда и кто их сменил. Мартин также понял, что он больше не чувствует онемения. Серхио, вероятно, отобрал у него опиаты, что вернуть к реальности. Он полностью утратил восприятие времени, и понятия не имел, как долго спал. Пару часов, день или, может быть, неделя?       Мартин медленно принял сидячее положение и заметил стакан воды, который тут же опустошил. В его сознании все было слишком смутным и размытым. Он не мог вспомнить, что произошло… А может, просто не хотел вспоминать.       Спустившись вниз, Мартин оказался на пустой кухне. Когда он последний раз ел? Он не мог вспомнить.       — Палермо, — Серхио появился перед ним с чашкой кофе в руке. — Как ты себя чувствуешь?       — Я в порядке, — его голос был низким и хриплым. — Сколько… Сколько я спал?       — Шесть дней, — Профессор отдал чашку Мартину и усадил его на стул. — Как твоя рана?       — Не болит.       — Хорошо, — Серхио кивнул и тяжело вздохнул. — Мне пришлось держать тебя под наркозом, потому что… Ты не переставал кричать.       — Я не помню.       — Тогда что ты помнишь?       — Цвета, — медленно ответил Мартин, пытаясь сосредоточиться на мыслях, которые быстро от него ускользали. — Много красного, бежевого и… черного, — он встал, потянувшись.       — Что ты помнишь о побеге? — нахмурился Серхио.       — Я только что сказал тебе. Цвета. Запах пороха. Крики людей.       — Мартин… К… Кто сбежал из Монетного двора? Сколько нас было?       — Все, — он склонил голову набок. — Почему ты спрашиваешь меня?       — Ты все еще под кайфом?       — Возможно, мне кажется, что у меня вместо мозга желе, — поморщился он. — Где Андрес?       Лицо Серхио побледнело за долю секунды. Он выглядел напуганным.       — Он… Мартин, о чем ты говоришь?       — Я спросил тебя, где… — резко холодные щупальца внезапного осознания обвились вокруг его шеи, больно сжав ее. Он уронил чашку, которая вдребезги разбилась о красивые белые плитки кухни, расплескав жидкость. Мартин резко вздохнул, его ноги внезапно подкосились, будто бы он стоял на зыбкой почве. Он сел и отчаянно попытался отдышаться. Этого не было, этого не было, этого не было.       — Я с тобой, — Серхио был прямо позади него, держа за руки и удерживая на месте. — Просто дыши.       — А когда он вернется? — Мартин поднял глаза, и на его лице не было слез. Серхио проявлял некоторый интерес к психологии, особенно после встречи с Хулией, младшей сестрой Мартина, которая была психиатром. Он очень хорошо знал все стадии горя.       Отрицание — шок и боль, отчаянные попытки доказать себе и всем, что все это неправда, что этого на самом деле не было. Мозг защищает себя от жестокого удара осознания. Боль и чувство вины подавляют, жизнь кажется абсолютным хаосом, и ты начинаешь думать, что во всем виноват только ты.       Злость — начинаешь винить в случившемся окружающих, кричать и угрожать, задаешься вопросами и не получаешь ответов.       Торг — думаешь, что, если что-то сделаешь, он вернется. Торгуешься со смертью, умоляя о возвращении родного человека. Умоляя на коленях.       Депрессия — отсутствие светлых чувств, всепоглощающая печаль, слезы, боль. Отрешение. Отчаяние. Пустота.       Принятие — наконец находишь в себе силы двигаться дальше, жить, справляться с пережитым горем. Сознание приходит в норму, и ты перестаешь видеть мир в черно-белом цвете.       Видимо, Мартин все еще находился на первой стадии, и это было совершенно нормально, но Серхио злился на себя за то, что не знал, как ему помочь. Было бы гораздо легче, если бы здесь была Хулия, но они не могли связаться с ней, не рискуя при этом.       — Я не знаю, Мартин, — наконец ответил он и, увидев, как тот поморщился, быстро добавил. — Палермо.       — У него ведь был бронежилет, верно? Он должен был его надеть, — онемевшие пальцы Мартина крепко сжимали рубашку Серхио. — Он очень умен, он, вероятно, сбежал, правда? Я ведь прав?       Он выглядел таким потерянным и отчаявшимся, что Профессор просто не мог найти в себе силы сказать ему горькую правду. Он не знал, что было лучше для Мартина, но решил, что сейчас определенно не стоило обрушивать на разбитого мужчину суровую реальность. — Я не знаю, — повторил он, в то же время не желая лгать.       — Может быть, он… Как-нибудь найдет меня. Он всегда находил.       — Как насчет того, чтобы прогуляться? Сходим на пляж?       — Хорошо, — кивнул Мартин, посмотрев на беспорядок на полу.       — Оставь это, — Серхио мягко потянул его к двери, не заботясь о том, чтобы надеть обувь, потому что до пляжа было совсем недалеко. Палермо впервые видел это, но в его глазах не появилось ни одной искорки. Сердце Серхио болезненно сжалось. Он усилил хватку на конверте, который держал в руках, будучи неуверенным в том, что сейчас подходящий момент для этого. Серхио подвел своего друга ближе к воде и жестом предложил ему сесть. Волны омывали их ноги, и Мартин лежал неподвижно. Опустошенный. Слова здесь были не нужны. Они просто сидели и смотрели на воду в течение нескольких минут, которые казались часами или даже днями.       — У меня есть кое-что для тебя, — профессор откашлялся, протягивая Мартину белый конверт. — Ты можешь не открывать его сейчас… Я оставлю тебя, — он ободряюще похлопал его по спине и медленно направился к дому, наблюдая за Палермо, который пустым взглядом смотрел на конверт, изучая пронзительно знакомый почерк. Его пальцы касались изящных букв одна за другой, и это причиняло ему боль, такую сильную боль. Он не должен был этого делать, потому что его больше не звали Мартин, но…       Бумага была красивая и пахла лимоном. Там же лежала крошечная картонная коробочка с надписью: «Открой после прочтения». Мартин судорожно вздохнул и медленно развернул письмо, уже заметив его почерк. Он узнает его из тысячи.       Мартин, cariño.       Он сложил бумагу, позволив своему телу принять удар непреодолимой боли. Это было невозможно вынести без опиатов, но он заставил себя развернуть письмо и продолжить читать.       Если ты читаешь это, значит, я драматично погиб, а тебе удалось выжить, чему я очень рад. Я не знаю, случилось ли это из-за моей болезни, или из-за нашего плана «Аргентина», или же меня застрелила эта глупая идиотка Токио.       Мартин улыбнулся.       Тем не менее, я понимаю, как это старомодно, но, как ты прекрасно знаешь, я слишком романтичная натура, и не могу уйти, не сказав тебе пару прекрасных слов. Сейчас я испытываю смешанные чувства, и даже не знаю с чего начать, чтобы попрощаться с тобой так, как ты того заслуживаешь. Я очень надеюсь, что ты используешь свой пистолет только с целью причинения вреда нашим врагам. Никак иначе. Я очень на это надеюсь, потому что уверен, что Серхио не выдержит, если мы умрем оба.       Мартин тихонько фыркнул.       Не то чтобы он не был готов к тому, что я оставлю этот прекрасный мир, мы ведь все знали, что это вопрос нескольких месяцев, может быть года, если мне повезет. И, судя по всему, мне катастрофически не повезло. Думаю, что я потратил всю свою удачу на то, чтобы получить еще один шанс быть с тобой, любовь моя.       Мартин закрыл письмо, чтобы слезы, которые начали стекать по его щекам, не испортили чернила, и дал себе время собраться с мыслями.       Я, конечно же, не могу себе представить, что ты сейчас испытываешь, даже если бы видел своими глазами, как ты страдаешь. Я просто молюсь, чтобы ты прочитал это после того, как я умру от болезни, а не после того, как кто-то из банды помешает тебе спасти меня… Потому что я боюсь за всех вокруг тебя, Мартин.       Никто не слышал его рыданий.       Но больше всего я боюсь за тебя, любимый. Я знаю, что ты совсем не готов отпустить меня, и, если моя смерть застала тебя врасплох, я даже не представляю, как ты справляешься. Я просто надеюсь, что ты продолжишь жить. Ты сделаешь это ради меня. Каким-то образом ты справишься.       Он сможет.       Ты помнишь ночь перед ограблением? Ну, это сегодняшняя ночь, или, скорее, уже ее окончание. Сейчас четыре утра, и я пишу тебе это письмо, пока ты лежишь рядом в постели. Помнишь, что я тебе сказал перед тем, как ты заснул?       — После всего этого может начаться новая жизнь. После того, как мы выберемся, — прошептал Мартин, и его зрение затуманилось от слез.       Я хочу, чтобы ты бежал, Мартин. Я хочу, чтобы ты бежал так быстро, как только сможешь, и никогда не оглядывался назад, просто шел вперед. Я уверен, что так или иначе время снова сведет нас вместе, и ты это тоже знаешь. Возможно, сейчас ты не веришь в это, но это правда. Ты всегда говорил, что я твоя муза, вдохновитель всех твоих планов. В том числе и ограбления Банка Испании, верно? Пусть это будет твоя дань уважения мне, дорогой. Расплавь это гребаное золото, расплавь все это для меня. Сделай для меня красивую монету или кольцо. Что-то такое, что можно носить постоянно. Возьми все золото и сделай статую, большую, в человеческий рост, и слепи из нее меня. Не позволяй никому остановить тебя, Мартин, это твой план, наш план, и тебе суждено его осуществить. Несмотря ни на что. Тебе суждено заявить о себе, сделать это так громко и ярко, что весь мир услышит о тебе. А потом беги, как можно быстрее, беги и не дай им поймать себя.       Мартин прикусил губу, чтобы сдержать очередное рыдание. Это был настолько серьезный момент, что его нельзя было нарушить плачем.       Путешествуй по миру и посмотри на все те удивительные вещи, которые ты всегда хотел увидеть. Укради их для себя. Играй на пианино и пой от души, как ты делал, когда мы впервые встретились. Заставь людей влюбляться в твое прекрасное тело и невероятную личность… Но никогда не позволяй им завладеть твоей драгоценной душой. Она принадлежит мне. Купи себе дом на холме или на пляже. Или купи монастырь. Или церковь. Черт возьми, пойди и купи целый собор. Все, что сделает тебя счастливым, Мартин. Иди туда, куда хочешь… А потом… Потом, когда ты устанешь, даже выдохнешься… Приходи и отдохни со мной. Не торопись, в конце концов, не важно, когда ты умрешь, понимаешь? Когда придет время, ты найдешь меня. Время будет твоим проводником, и я обещаю, что в конце концов оно сведет нас вместе.       Я буду ждать, когда ты расскажешь мне все эти истории, расскажешь о вещах, которые ты видел, о людях, которых ты встретил, о золоте. Я хочу, чтобы ты рассказал мне о золоте, Мартин. Представь замечательное, драгоценное золото.       Мартин видел золото лишь тогда, когда был с ним.       Не влюбляйся, Мартин, потому что я верю, что мы родственные души, а родственные души должны быть вместе всегда. Мы больше не можем двигаться в том же направлении, и ты должен отпустить меня. Я не хочу становиться призраком на твоем плече. Время — злейший враг любви, Мартин, оно может с легкостью ее уничтожить, но я надеюсь, что ты найдешь способ заполнить пустоту внутри себя. Я совсем не ожидал, что судьба разлучит нас так скоро, хотя мы оба знали, что я болен, и оба согласились, что для нас это безразлично. Я не хочу, чтобы ты медленно умирал, потому что ты должен жить без меня. Ты гораздо больше, чем просто моя любовь. Моя любовь создала тебя, Мартин, сотворила тебя, но ты — самый дорогой бриллиант, который мне когда-либо доводилось украсть. И я надеюсь, ты понимаешь, какой ты великолепный человек на самом деле.       Чернила размазались в нескольких местах, и Мартин быстро подул на них, чтобы они не испортили слова. Это было бы самое худшее, что могло случиться сейчас.       Ты просто борешься за выживание в мире, где фраза «Я скучаю по тебе» не означает «Я вернусь», а «Я люблю тебя» не означает «Я останусь». Я скучаю по тебе и люблю тебя, Мартин, всем сердцем, за то, что ты был так добр, открыв мне свое сердце. Иногда нам приходится совершать поступки, которые мы предпочли бы не делать, чтобы обрести покой, в котором мы нуждаемся. Вот почему я хочу, чтобы ты залечил свою рану, взял себя в руки и начал бежать. Пройди через это, и мы снова будем вместе. Теперь уже навсегда.       Мартин больше не плакал.       До скорой встречи, мой прекрасный ingeniero. Ti amo, никогда не забывай об этом. Андрес, он же — Берлин.       Опустошение.       P. S. Теперь ты можешь открыть коробочку. Я почти уверен, что ты узнаешь мой подарок и поймешь его смысл.       Мартин аккуратно сложил письмо и вложил его обратно в конверт. Он открыл коробку и тихо вскрикнул.       — О нет! — прошептал он, пробегая пальцами по серебряному кольцу с гравировкой, лежащему на куске красной бархатной ткани. Его сердце сжалось, и, если бы у него еще оставались слезы, он бы утонул в них сейчас. Мартин взял кольцо и медленно надел его на палец. — Да, — его губы задрожали. — Конечно, Андрес.