Just One Yesterday

      Если бы вам пришлось представить самое красивое место на Земле, то что бы это было? Огромный мегаполис с оживленными улицами, разноцветными витринами магазинов, и людьми, настолько разными, что вы никогда не устанете вглядываться в их лица. Где вы можете потеряться в собственных мыслях так же легко, как, свернув не в тот переулок, заблудиться посреди множества зданий? В городе, который никогда не спит, как и вы, пока вдыхаете аромат ночного воздуха с нотками бензина и едва уловимым запахом пыли? Или это был бы необитаемый остров с водными каскадами, морем цветов и песком, таким же мягким, как и ваша любимая подушка? С маленьким домиком с видом на кристально чистый океан, с солнцем, которое ежедневно будит вас, а к концу дня убаюкивает, укладываясь рядом с вами?       Мартин бы не выбрал ничего из этого.       Для него самое красивое место в мире было подобно жидкости, которая принимает форму в зависимости от того, в какой сосуд её помещают. Иногда это был живописный монастырь, где монахи молились на итальянском языке, выращивали собственные фрукты, наслаждаясь окружающими их искусством и архитектурой. Иногда это был жаркий и просторный Палермо, где обычно потеешь гораздо чаще, чем дышишь, но это не раздражает, а опьяняет. И ты совсем не хочешь уезжать, потому что этот город поселился в твоем сердце, и ты совсем не противишься этому. Иногда это могла быть квартира в Берлине, наполненном людьми, чей язык Мартин не понимал, но, несмотря на это, местная атмосфера завораживала его. А иногда это был Королевский Монетный Двор Испании, где ты должен следить за каждым своим движением, каждым вздохом, запоминать множество деталей, всегда помнить о ретроксиле и…       Любимым местом Мартина был конкретный город. Точнее, конкретный человек.       Если быть честным, у него никогда не было любимого места, и даже Палермо не был исключением. Это был просто город, один из тысяч таких же, существовавших в мире. В нем бы не было ничего особенного, если бы в нем не побывал один человек. Он все делал особенным, и даже гребаную холодную Канаду, которая определенно была самым худшим местом, которое Мартин когда-либо посещал.       Осознание этого было болезненным. Внезапно он перестал видеть красоту в тех местах, которые знал очень хорошо. Его любимые Палермо, Марсель, Париж, Лиссабон… Все это стало лишь местами. Точками на карте, чуть большими чем остальные, окружающие их. В них больше не было никакого шарма, и Мартин не мог понять, почему он был так влюблен в них. Но ответ на этот вопрос был очевиден — он никогда не любил эти города. Он любил человека, с которым в них побывал. Мартин не хотел возвращаться туда, потому что знал, что эти места не заслуживают ненависти, а это было единственное чувство, которое он испытывал к ним. Как они могут быть такими пустынными, уродливыми и серыми? Мартин больше никогда не поедет туда. Вообще никуда. В Тайланде было безопасно, здесь не было никаких воспоминаний, связанных с Андресом, поэтому он был уверен, что останется здесь. Он даже иногда играл на пианино, хотя этот инструмент был одним из главных источников печали. Было бы заманчиво сидеть у фортепиано целыми днями, позволяя отчаянию медленно поглощать душу, но Мартин не мог этого сделать. Он обещал Серхио, что будет держать себя в руках, и намеревался сдержать свое обещание. Серхио был очень добр к нему. Иногда он мог использовать голос, тот самый, который заставлял сердце Мартина болезненно сжиматься. В то же мгновение у него начинала кружиться голова, и на долю секунды Палермо становился почти счастливым. Серхио следил за тем, чтобы Мартин ел, даже если ему приходилось буквально кормить его, как ребенка, и он никогда не колебался. Он поднимет его с постели, отправит в душ, накормит, вытащит на улицу, чтобы Мартин мог подышать. Это было единственное, что у него получалось хорошо. Дыхание. Он заново учился этому. Respira, Martín, mi amor, respira* И он дышал. Потому что именно этого он и хотел. Они установили правила, или, скорее, Мартин навязал одно их них Серхио, и чуть не ударил его ботинком, когда тот попытался возразить. Они никогда не произносили его имя. Никогда, даже если Мартина не было рядом, даже названия города. Должно быть именно так, иначе Мартин прекратит есть и станет угрожать Серхио пистолетом, приставленным к голове. Он не хотел использовать его, но Мартин должен был каким-то образом установить это правило. Было и дополнение к этому правилу — Мартина Берроте не существовало. Был Палермо. Палермо и Серхио, лучшие друзья, почти братья. Hermanos. Теперь это казалось такой простой и естественной вещью, совсем не так, как в первое время, когда ему приходилось быть очень осторожным, разговаривая с одним из братьев или обращаясь к самому себе. Он должен был дважды подумать, прежде чем произнести их имена. Но у него было время потренироваться.

***

      Май, Anno Domini       — Никак не могу привыкнуть к этому, — простонал Мартин, растянувшись на шезлонге. День был невероятно жарким, было даже тяжело дышать, но для него, аргентинца, это было обыденно.       — К чему? — Андрес бросил на него вопросительный взгляд, сделав глоток своей мимозы. Кубики льда звякнули в бокале, и Мартин тоже отпил свой напиток, чтобы немного освежиться.       — Называть тебя Берлином, — вздохнул он, потягиваясь. — Когда я думаю об этом, то все нормально, но стоит мне отвлечься — бум. В моих мыслях снова Андрес.       Берлин медленно кивнул, развернув голову, чтобы посмотреть на своего возлюбленного.       — Ну, тебе придется попрактиковаться, потому что никто не должен знать, что между нами что-то есть.       — Ты думал над тем, как нам себя вести? — Мартин протянул руку, чтобы убрать волосы с намокшего лба Андреса.       — Вообще-то да. Точно так же, как и на протяжении десяти лет, прежде чем мы стали парой.       — Ты имеешь в виду… Мне нужно притворяться, что я в тебя влюблен, а ты будешь игнорировать это и флиртовать со всеми, у кого нет члена? — фыркнул Мартин, и Андрес тихо рассмеялся.       — Мой прекрасный ingeniero, да, именно это, — они слабо чокнулись бокалами, и Берлин продолжил. — Тогда, даже если кто-то увидит нас или услышит, как мы занимаемся любовью, они подумают, что я просто сдался, или же мы можем сказать что-то о твоих замечательных оральных навыках.       — Ты имеешь в виду… Мой мастерский минет? — Мартин ухмыльнулся, уже соскальзывая со своего шезлонга, чтобы оказаться между ног Андреса. Тот усмехнулся, взъерошивая ему волосы и с интересом наблюдая за ним.       — Это именно то, что я имел в виду, но может быть лучше не здесь, м? Я не хочу, чтобы у Серхио случился сердечный приступ, — он погладил Мартина по щеке. — Помнишь, как он обнаружил нас на кухне?       — Испытать ту столешницу на прочность было моей давней мечтой, которая, наконец, сбылась, — промурлыкал Палермо, словно кот, и соединил их губы в крепком поцелуе, таком же сладком, как напитки, которые они пили.       — Серхио не был к этому готов.       — Ему повезло, что это был лишь второй раунд, иначе я бы не смог остановиться. Андрес посмотрел в глаза Мартина, приведя того в очаровательное смущение и слегка потянув его нижнюю губу пальцем.       — Однажды я осмелюсь предложить ему, как ты сам говоришь, твой мастерский минет. Если ты сделаешь это, я подарю тебе лучшую ночь в твоей жизни.       — Ты даришь мне лучшую ночь в моей жизни каждый раз, — Мартин игриво укусил Андреса за палец и вздрогнул, увидев, как потемнели глаза его возлюбленного, в которых плясали искорки похоти. В эти дни они просто не могли насытиться друг другом. С тех самых пор, как они начали встречаться, мужчины редко покидали постель, и это было самым счастливым временем в жизни Мартина. Прошло почти две недели с тех пор, как они состояли в официальных отношениях, и Мартин будто бы жил во сне, только на этот раз все было по-настоящему, и Андрес, казалось, был в том же состоянии. У них словно был нескончаемый медовый месяц, и Серхио терпеть не мог находиться рядом с ними. Он всегда уходил, как только они начинали касаться друг друга.       — Не дразни меня, Берроте, мое терпение совсем скоро кончится, — Берлин задумчиво отставил стакан и потянулся к Мартину, чтобы приблизить его к себе. Палермо положил голову на его грудь и улыбнулся, когда руки Андреса сомкнулись вокруг него.       — Сеньор Берлин, мне очень жаль, — хихикнул он, целуя его в шею и поднимая взгляд вверх. — Я понятия не имел.       Андрес тихо напевал, проводя пальцами по волосам Мартина. — Mal, mal, mal… — после каждого слова он мягко целовал губы любимого.       — Я заплачу за свои грехи, если ты позволишь мне, — прошептал Палермо, прикусывая нижнюю губу Берлина, прежде чем вовлечь его в новый поцелуй.       — Конечно, ты заплатишь, — рассмеялся Андрес, углубив поцелуй. — И как же мы будем вести себя так, будто бы мы не знакомы, если ты не можешь держать свои руки при себе, хм?       — Я буду терпеть в течение всего дня, но ночью… — Мартин не закончил, но ему и не стоило. — Держу пари, что большинство людей тоже будут трахаться, ты вообще видел фотографию Оливейры? Она похожа на шлюху.       — Следи за языком, Мартин, — строго сказал Андрес, но ему не удалось скрыть легкую улыбку, появившуюся на его лице. — И я почти уверен, что мы уже установили свои собственные правила, первое из которых — «мы не следуем правилу Серхио numero uno?»*       — Он не может ожидать, что мы не будем спать вместе, — Палермо закатил глаза. — Мы можем умереть в Монетном дворе, но я не умру, пока не потрахаюсь с тобой.       — Язык, Мартин! — расхохотался Андрес. — Мне придется чем-нибудь заткнуть твой рот, пока ты не перестанешь ругаться.       — О, давай же, — глаза Мартина заблестели. — Блять, сделай это.       — Ты очень близок к границе моего терпения, Мартин.       — Боже мой, что за чертова граница? Не неси чушь… О! — внезапно воскликнул он с придыханием, когда Андрес схватил его за волосы и заставил выгнуться назад, посылая приятную дрожь по спине.       — Мне кажется, ты что-то оставил у меня между ног, Берроте, — голос Берлина был низким и сексуальным, и Мартину внезапно стало жарко. Он тут же занял свое место и ухмыльнулся, стягивая с Андреса плавки.       — Думаю да, сеньор Берлин, lo siento mucho, — почти искренне извинился он, и губы его расплылись в слабой улыбке. Мартин оставил несколько поцелуев по всей длине возбужденного члена возлюбленного и удовлетворенно промурлыкал, когда услышал громкий стон Андреса. — Как ты думаешь, я могу заслужить прощение?       — Сейчас мы это выясним, — Берлин запустил руку в волосы Палермо и нежно потянул их, закидывая голову назад, когда внезапная волна удовольствия накрыла его. — О, да, вот так… — Андрес расслабился, взяв свой напиток и сделав очередной глоток, пока наслаждался губами Мартина, касающимися его плоти. — У тебя действительно… Мм… Прекрасные навыки… Ты каждый раз меня удивляешь, — Берлин уже задыхался, а Мартин еще только разогревался. Он был совершенно другим, таким изящным, притягательным, великолепным, и в то же время таким чертовски грязным, и именно поэтому их секс был просто божественным. Не было другого способа описать то умопомрачительное удовольствие, которое они оба испытывали каждый раз, когда занимались любовью. И Андрес, и Мартин были достаточно опытны в этом вопросе, но никто из них не мог отрицать, что ни с кем кроме друг друга они не ощущали такого блаженства. Каждая их ночь была лучше предыдущей, и каждый раз они могли превзойти себя. Андрес особенно любил то, как губы Мартина касались его во всех возможных местах, как его язык заставлял мозг буквально плавиться от переизбытка эмоций, а тело — гореть в страстном пламени, которое, казалось, было невозможно укротить. Мартин в свою очередь мог часами отдаваться Андресу, позволяя тому делать с ним все, что тот хочет, и иногда даже терял сознание от интенсивности оргазмов. Каждый раз после этого Берлин выходил из спальни гордый, словно павлин.       Они были просто созданы друг для друга во всех аспектах своей жизни, и отрицать это было невозможно.       — Помедленнее… Да, вот так… Медленнее… — глаза Берлина были закрыты, а на лице играла широкая улыбка. Ему нравилось продлевать такие моменты. Он знал, как долго Мартин может продолжать, не испытывая дискомфорта, и именно поэтому он обожал растягивать это удовольствие как можно больше. — Я знаю, что твоя глотка гораздо глубже… О, вот, видишь… Ах… — его голова расслабленно склонилась набок, а рука в волосах Палермо практически сжалась в кулак, когда Андрес почувствовал приближение разрядки. — Очень хорошо… Если ты продолжишь в том же духе, ты сможешь заслужить свое прощение, — его спина выгнулась, когда последние несколько секунд привели его к ошеломляющей кульминации, которая сотрясла все его тело и заставила издать громкий стон. Берлин улыбнулся, когда Мартин послушно все проглотил и вытер рот, словно кот, а затем потянулся к нему, чтобы поцеловать.       — Как тебе?       — Поистине замечательно, — промурлыкал Андрес, углубляя поцелуй и прижимая Мартина ближе. Через мгновение он отстранился и прошептал:       — Мы могли бы поехать в Москву после Монетного Двора.       — Почему в Москву? — удивленно поднял бровь Палермо.       — Почему бы и нет? Мне там понравилось.       — А мне нет, ты был слишком занят одной из миллионов своих девушек.       — Ну, теперь я буду занят лишь тобой, — Берлин допил свой напиток. Мартин смутился и отвел взгляд с той мальчишеской улыбкой на губах, которую так обожал Андрес.       — Хорошо. Мы можем поехать в Москву, а потом еще раз в Берлин, во Флоренцию, в Палермо, в Париж, в Грецию…       — А когда настанет мой смертный час?       — Тогда, — Палермо удобнее устроился в объятиях Андреса. — Тогда мы отправимся в леса Амазонки и найдем там самый большой утес или пропасть, — его глаза сияли, и Андрес не мог представить любви более сильной, чем той, что испытывал к Мартину в этот момент.       — Зачем же? — тихо усмехнулся он, играя с волосами Палермо.       — Чтобы мы могли держать друг друга за руки… и лететь, — мягко улыбнулся Мартин, — Я и ты, Бонни и Клайд. La Liberta.*       — Я думал, что ты устроишь для меня похороны с моей золотой статуей и всем прочим, — мягко произнес Берлин.       — Нет. Я обещал следовать за тобой, быть с тобой до последнего дня.       — Ты мог бы сделать так много удивительных вещей, мой прекрасный ingeniero, — Андрес взял Мартина за подбородок и нежно погладил его щеку.       — Я не хочу быть без тебя ни секунды. Я не могу, — он покачал головой. — Андрес, это будет прекрасный способ умереть.       — Ты сошел с ума, — рассмеялся Берлин в губы своему возлюбленному. — Но именно поэтому я так сильно люблю тебя. С тобой сумасшествие ничем не отличается от гениальности.       — Мы могли бы поджечь себя, не сгорая, — небрежно сказал Мартин. — Я ученый-ракетчик, гребаный поджигатель, я блестящий инженер, и я позабочусь о том, чтобы мы погибли как герои.       — Сгорев заживо?       — Нет, — ухмыльнулся он. — Просто прыгнем.       — А что, если мы переживем падение?       — Мы не выживем.       — Тогда ладно.       — Серьезно? — безумие сверкнуло в глазах Палермо.       — Серьезно.

***

      В эти дни у него было много времени для размышлений, и печаль понемногу начала отступать. Поначалу она покидала его лишь иногда и лишь на пару секунд, оставляя вместо себя нечто более темное и опасное. Первое время Мартин не понимал, что это за чувство, поэтому не обращал на него внимания, но день за днем оно обретало форму, терзая при этом сердце Палермо, и вскоре его начала мучить бессонница. Вместо того чтобы спать пятнадцать часов в сутки, он спал всего лишь два или три. У него совсем пропал аппетит, и Мартин часто оставлял нетронутой еду, которую приносил ему Серхио. В часы бодрствования он сидел на берегу, даже ночью, и смотрел на безмятежную водную гладь. Иногда даже плавал.       А еще он начал курить. Гадкие и отвратительные сигареты, на которые раньше даже не смотрел. Но это было раньше, а теперь изменилось абсолютно все. Курение успокаивало. Было что-то особенное в том, чтобы выпускать клубы дыма и смотреть, как они исчезают в воздухе. Каждый вечер он читал письмо Андреса, ища ответы и пытаясь успокоить чудовище, внезапно поселившееся в его груди.       Но однажды монстр обнажил свои зубы.

***

      — Я ухожу, — видеть выражение лица Серхио после того, как Палермо озвучил это, было почти забавно.       — Что? Куда? — нахмурился Профессор. — Мартин, нам нужно попасть в Палаван примерно через две недели, меры безопасности и прочее, все это почти готово.       — Я сказал, что ухожу, — Мартин скрестил руки на груди и вздернул подбородок. — И меня зовут Палермо.       — Куда же?       — В Италию.       — Полиция поймает тебя прежде чем ты успеешь моргнуть, — покачал головой Серхио. Он не мог позволить ему уйти.       — Они этого не сделают, — голос Палермо был холоден. — И ты не в том положении, чтобы указывать мне, что делать.       — С чего вдруг такое отношение?       — Ну, твой брат умер из-за тебя, не так ли? — Серхио поморщился от этих слов и безжизненного тона, которым они были произнесены. Лицо Мартина было полностью лишено каких-либо эмоций, и это придавало ему жуткий вид. Почти мертвый. — Я забираю свои деньги и ухожу.       — Подожди, — Серхио сделал шаг вперед. — Координаты.       — Нет.       — Да, это единственное, что ты должен мне дать, прежде чем уйдешь, — Профессор крепко схватил Мартина за руку, и они стояли так, молча, пока Палермо не закатил глаза, прежде чем сдаться и записать свои координаты на листке бумаги. Серхио положил его в карман и вздохнул. — С тобой все будет в порядке?       — Возможно, — Мартин пожал плечами. Ему было плевать. Он больше ничего не чувствовал. — Мне все равно.

***

Палермо, Италия. Январь.       Квартира была достаточно дерьмовой, чтобы не ухаживать за ней слишком сильно, поэтому Мартин не тратил много энергии на поддержание ее в чистоте. Здесь не было никого кроме него, так что это не имело значения. Многие вещи перестали иметь значение в жизни Мартина, и теперь их место занял его новый лучший друг. Монстр, который начал расти внутри него еще в Тайланде, был неукротимым, диким и опасным, но Мартин научился жить с ним, будто бы так и должно было быть. Словно бы он составлял ему компанию.

Снизойди, любовь, На Берлин, что холоден От тех сражений и снега.

      Он по-прежнему спал совсем немного, но всегда находилось место, куда он мог пойти. В углу гостиной стояло пианино, но он не решался к нему подойти. Оно звало его, но в то же время Мартин знал, что у него есть шипы, которые причинят ему боль, если к ним прикоснуться. Вместо того, чтобы играть самому, он слушал музыку на радио и граммофоне, которые не давали ему сойти с ума окончательно, помогая пребывать в сознании. Но, конечно, это было только тогда, когда у Мартина кончалось спиртное и ему было слишком лень, чтобы пойти и купить еще. Он привык к такому образу жизни, несколько раз проходил через это и знал, что может ему помочь, а что бесполезно. Например, он не мог иметь в своей квартире никаких легких предметов, потому что они рано или поздно разлетелись бы по всем комнатам, когда монстр внутри него снова бы проснулся. Под кроватью он всегда держал заряженное ружье. В ожидании лучших дней.

Ночи рассуждений И мысли о Байроне. Скажи мне, что я не собираюсь домой. И я перестану ждать у телефона.

      Он считал себя гением. Он миллионы раз повторял, что не сможет жить без него, что им придется умереть вместе, потому что Мартин этого не вынесет, — так было и сейчас. Он так старался забыть его имя, но оно было вырезано в его душе, выжжено на его сердце, и не было никакого способа, совсем никакого способа избавиться от него. Алкоголь тоже не давал никакого эффекта, но, по крайней мере, он помогал его внутреннему монстру уснуть. Мартин не любил, когда он просыпался. Гнев, который тот испытывал, был ошеломляющим, и он часто думал, что ему очень повезло жить вдали от людей. Крики и вещи, летающие по комнате, определенно были бы поводом вызвать полицию.

Пол спальни И тишина в моей крови. Прости, любимый, я бегу домой Я дитя солнца и звёзд, что люблю.**

      Название этой песни было запретным словом. Его больше не было в лексиконе Мартина, как и еще двух имен, которые когда-то значили для него все.       Он скучал по сестре. Она не получала от него вестей уже восемь месяцев, и это означало только то, что ее второй ребенок уже родился, и он потерпел неудачу в еще одной вещи в своей жизни, а именно в том, чтобы стать крестным отцом. Может, это и к лучшему. Он не хотел, чтобы Джулия видела его таким, пьяным и несчастным. У нее была своя жизнь, а у него — нет. Все слишком просто. Он скучал по ней, по своим друзьям, по Серхио, и… Да, по нему. По нему он скучал больше всего.       Эта мысль не покидала его голову уже неделю. Идея была опасной и очень глупой, и все же на следующий день Мартин оказался в телефонной будке, набирая единственный номер, который у него был с собой.       — Алло? — голос был слишком ясным и знакомым, и от этого у Мартина сжалось сердце.       — Привет, — голос Палермо был хриплым, но она сразу узнала его.       — Мартин! О боже, я так рада тебя слышать! Где ты?       — Ты в Италии?       — Да, на Сицилии, а что?       — Идеально. В Катании?       — Да, как и всегда, но в чем дело? Ты в опасности?       — Мне нужно тебя увидеть.       — Хорошо.       — Хорошо, — Палермо прерывисто выдохнул. — Дай мне три часа.

***

      Конечно, Мартин выбрал мотоцикл, который купил раньше, и, конечно же, он был немного подвыпившим. Он выпивал каждый раз, когда выходил куда-то, и так привык к этому, что даже вождение не было для него большой проблемой. Погода стояла прекрасная, дорога была приятной, и Мартин поймал себя на мысли, что слегка улыбается. Палермо хотел бы, чтобы он тоже видел это. Они бы мчались по этим дорогам, и Мартин, конечно, был бы быстрее, но это не имело значения.       Остановившись у дома, он снова был поражен, несмотря на то, что уже видел его много раз раньше. Он был построен со вкусом и имел изящную архитектуру, что делало его настоящим произведением искусства. Мартин припарковал мотоцикл, снял шлем и попытался искренне улыбнуться, чтобы выглядеть непринужденно. Но он потерпел неудачу. Она уже ждала его снаружи. Увидев его, она грустно улыбнулась и раскрыла объятия, позволив Мартину упасть в них и заплакать, плакать до тех пор, пока слезы совсем не кончатся.       — Мартин Берроте, — она поцеловала его голову, крепко прижимая к себе и нежно поглаживая по спине. — Мне так жаль…       — Татьяна, я больше не могу… Я не могу… — новая волна слез затопила его целиком, и он чувствовал себя сломленным и бесполезным. И пустота в его душе отчаянно пыталась поглотить все хорошее, что окружало его в этом мире.       — Давай зайдем внутрь, ладно? — она нежно держала его за руку, ее лицо было обеспокоенным.       Внутреннее убранство дома всегда наводило Мартина на мысли о Париже. Возможно, это было связано с дизайном или, может быть, картинами на стенах, но внутри было невероятно красиво и просторно. Совсем не так, как в уродливой квартире Палермо.       — Не хочешь чего-нибудь выпить? — Татьяна повела его на кухню и бросила на него вопросительный взгляд, но, увидев его лицо, лишь молча налила ему стопку виски. — Держи.       — Спасибо, — Мартин одним движением осушил стакан и отставил его, борясь с рыданиями, которые так и рвались наружу.       — Ты… Держишься?       — Я не знаю, — он пожал плечами, поднимая на Татьяну взгляд. — Я пытаюсь.       — Это… было так давно, что я подумала… Ну… Я не ожидала увидеть тебя снова, определенно не так скоро, — призналась она, потягивая виски.       — Честно говоря, я не знаю, что я здесь делаю, — Мартин ощутил невероятную усталость. — Я бы предложил потрахаться, но сомневаюсь, что смогу это сделать.       Татьяна тихонько хихикнула, покачав головой.       — Дурак, — она хлопнула его по плечу. — Как будто бы у тебя хоть раз вставал на женщину.       — Я бы закрыл глаза, — пошутил он, и прошло несколько секунд, прежде чем они начали смеяться, словно два лучших друга, беззаботных и счастливых.       — Честно говоря, я скучала по тебе, — она подперла подбородок кулаком. — Сколько прошло, восемь месяцев?       — Да, — кивнул Мартин и, увидев ее лицо, тут же добавил: — Нет. Мы не будем говорить о нем.       — Я думала, что именно это ты и хочешь сделать… — Татьяна прикусила губу.       — Нет. Не хочу.       — Это… — она указала на его безымянный палец, не решаясь закончить вопрос.       — Я подарил его ему давным-давно… И он вернул его с невысказанным вопросом… Я сказал «Да», — на его губах появился легкий намек на улыбку.       — Я бы с удовольствием посмотрела на вашу свадьбу, — Татьяна отвела взгляд, погруженная в свои мысли, — Знаешь, если ты не хочешь говорить об этом… У меня есть друг, который может отвлечь тебя от всего на пару часов, — предложение было таким искренним, что Мартин не смог сдержать улыбку.       — Разве плохо, что я даже этого не хочу? Я занимался сексом с Хельсинки на яхте и… — он пожал плечами. — Не знаю, я все время плакал.       — Это не для того, чтобы ты мог наслаждаться этим, — усмехнулась она. — Это для того, чтобы твой разум отключился на некоторое время.       — Если он милый и нежный, то нет.       — Он полная противоположность этому, — в ее руке появился телефон. — Я полагаю, ты хочешь поехать к нему?       — Скажи ему, что я люблю текилу и грубый секс, — лицо Мартина было безразличным, он чувствовал себя опустошенным. Его не волновал секс, он просто надеялся на пару часов забыть обо всем. Может быть, он так напьется, что проспит дольше трех часов?       — Мартин.       — Это уже не мое имя, Татьяна. Меня зовут Палермо.       Она что-то изменила в своем сообщении.       — Его зовут Алессандро, я напишу тебе адрес… М… Палермо, позволь мне помочь тебе. Пожалуйста, ты выглядишь, словно призрак.       — Я знаю. Видела бы ты мою квартиру, — он грустно рассмеялся. — Видишь ли, я должен был умереть вместе с ним. Или жить с ним, другого выхода не было. Если бы я смог вернуться за ним, сейчас бы всего этого не было. Ну, ты ведь понимаешь?       — Ты когда-нибудь думал о том, что он… Хотел, чтобы ты остался жив? Он знал, что у тебя гораздо больше времени, чем у него…       — Перестань, — фыркнул Мартин. — Пожалуйста, не говори больше ничего. Я не могу, ясно? Мне это не помогает.       — Я знаю, просто решила, что должна это сказать. Я знаю, что вы хотели умереть вместе, и, честно говоря, я ненавижу Серхио за то, что он разрушил ваш план. Как бы ты мне ни нравился, Палермо, я знаю, что лучше не мешать тебе делать то, что ты хочешь, даже если это сумасшедшая идея о смерти, — она посмотрела ему в глаза, и он наконец что-то почувствовал… Понял.       — Я просто… Не знаю, что с собой делать, понимаешь? — он ощутил, как его глаза заполняет влага. — Я был с ним рядом много лет, а теперь…       — А что ты делал раньше?       — Раньше?       — До того, как ты с ним познакомился.       — Я был никем. Он сделал меня другим.

***

      Пообещав вернуться на следующий день, Палермо приложил необходимый минимум усилий, чтобы выглядеть прилично. Причесался, одолжил рубашку у бывшего парня Татьяны и поехал к дому Алессандро, почти ничего не ожидая, так как знал, что не получит удовольствия от секса с кем-то другим, кроме него. Снаружи дом выглядел очень похожим на тот, в котором он жил, так что ему уже нравилась атмосфера. Мартин постучал, и дверь распахнулась, представив его взору парня с явно итальянскими генами, немного похожего на того, кто когда-то был всей жизнью Мартина, и это чуть не заставило его убежать, но было уже слишком поздно.       — Палермо, — у него был мягкий и теплый голос, который отразился приятной вибрацией в ушах Мартина. — Я Алессио, приятно познакомиться, входи.       Палермо услышал громкую музыку, когда вошел внутрь, бесцеремонно оглядываясь по сторонам. У него не было много времени, чтобы осмотреть квартиру, потому что Алессио в тот же момент прижал его к стене и начал целовать, явно не желая вести никаких светских бесед. Мартин нерешительно поцеловал его в ответ, не почувствовав ничего, кроме отвращения. Он не хотел целоваться с этим мужчиной, да и не желал чего-то большего, но потом ему захотелось хоть раз почувствовать себя хозяином положения. Поэтому он толкнул Алессио на пол и заставил его ухмыльнуться.       — Что же еще может сделать твой рот, м?       Наслаждение медленно растекалось по его телу, но оно не проникало в его душу. Все было совсем не так, как с ним, когда он чувствовал себя в безопасности, заключенным в теплые объятия. Тогда он был беспечным, свободным и счастливым. Алессио не приносил ему ничего, кроме чисто физического удовольствия, и когда они закончили, и он заснул, Палермо выскользнул из постели и начал одеваться, чувствуя, как сильно дрожат его руки. Он быстро поднялся на ноги, взял свои вещи и очень тихо вышел из квартиры, закрыв за собой дверь. Ночь была теплая, небо ясное, и на нем были отчетливо видны созвездия. Именно в этот момент Мартин осознал, насколько опустошен на самом деле. Он не заботился ни о ком настолько, чтобы жить ради него, он не мог увидеть свою семью, любовь всей его жизни была мертва…       Я хочу, чтобы ты рассказал мне о золоте, Мартин. Представь замечательное, драгоценное золото.       Серхио был прав. Это была глупая и немыслимая идея.