Je t'aime

      Война не знает, что такое любовь. Она привыкла ненавидеть — крича до сорванных голосовых связок, до кровавой пелены чистой ярости перед глазами, до обжигающей вены изнутри крови. Ей чужды нежности и ласки — Война знает только язык ненависти с лязгом оружия и пулемётной очередью на фоне.       Кармин шагает легкой и непринуждённой походкой, словно вышла прогуляться, — и на лице расцветает садистская улыбка, когда она слышит за спиной внезапные окрики и споры, выливающиеся в драки. Запах пороха приятно нос щекочет, а звуки взрывов вперемешку с яростными воплями и звуком рассекаемой плоти стали за тысячелетия приятной музыкой для её ушей.       Ей нравится, когда всех вокруг охватывает лютая ненависть и слепая ярость. Когда даже самые закадычные друзья становятся врагами, готовыми друг другу глотки перегрызть.       Война не знает слов любви. Только язык ненависти.       По крайней мере, она так всегда думала.       До тех пор, пока Чума не привёл на смену себе к всадникам её. Свою единственную и, несомненно, самую любимую дочь. Которая кажется бледной тенью рядом с величественным родителем, которая бледными туманными глазами оглядывает новых коллег.       Война всегда недолюбливала Чуму.       А потому заведомо ожидала от Скверны, что та пойдёт полностью в мизантропичного отца, унаследует его нелюдимый нрав. Багряна презрительно морщит нос, недовольно щурясь — Скверна же сверлит её задумчивым взглядом бледных глаз из-под такой же бледно-белой чёлки.       Скверна отравляет Войне жизнь своим существованием — в точности как её излюбленные ядовитые вещества, которые сливают в девственно чистые реки, которые плодородную почву делают непригодной для жизни. Война шипит и делает то, что умеет лучше всего, — ненавидит новую коллегу.       А та молчаливой тенью наблюдает в стороне за вспыльчивой и вспыхивающей, подобно спичке, Войной.       — Чернобыльская катастрофа? — Багряна презрительно фыркает, когда Загрязнение возвращается к всадникам — внешне вида не подаёт, но видно, что та светится от удовольствия. Такая же белая, такая же ядовитая, как фосфор.       Скверна неслышно между ней и Голодом садится, когда на губах расцветает робкая улыбка тихой гордости:       — Атомная электростанция взорвалась только так. Зуб даю, на ближайшие десятилетия территория Чернобыля станет непригодной для жизни, — Война недовольно фыркает, на что Скверна удивлённо брови вскидывает, задумчиво наклоняя голову набок, как любопытная кошка. — Я думала, ты любишь взрывы.       Войну всю трясёт — от злости и страха. Её раздражает туманный взор коллеги, её эфемерная бледность и проницательность. Раздражает и вместе с тем пугает. Пусть Кармин и не подаёт вида, пусть и пытается скрываться за недовольным рычанием.       — Люблю, — не отрицает она, вставая и намереваясь уходить. В обществе странной дочурки Чумы ей становилось не по себе. — Но люблю, когда люди взрывают друг друга и себя в сражениях.       Война помнит, как Скверна пыталась подружиться с ней ещё со времён Первой Мировой, когда в битвах люди стали использовать химическое оружие. Кармин любит открытую кровавую рукопашку, а не наблюдать, как солдаты задыхаются в окопах, надышавшись ядовитых паров. Что это за война такая, в самом деле…       Вторую Мировую Багряна полностью загребла себе — разве что Голоду проиграла в карты, из-за чего тот решил внести свой посильный вклад и устроил блокаду Ленинграда. После человечество основало ООН в надежде предотвратить дальнейшую и возможную Третью Мировую.       А Кармин страстно хочет её устроить — чтобы самой наиграться вдоволь, чтобы сделать всё самой, без навязчивого вмешательства коллег.       Скверна словно чувствует негодование старшей коллеги — и вместо того, чтобы избегать излучающую волны раздражения Войну, ходит следом. В тщетной попытке выяснить, почему она так бесится от одного только общества Загрязнения — ведь они даже не ссорились и не спорили никогда открыто.       Иронично: Война любит открытый бой, но не хочет открыто высказать Скверне всё, что о ней думает.       — Почему ты меня избегаешь? — в один из дней Загрязнение спрашивает в лоб, когда ей уже надоело бегать за неуловимой рыжей бестией. Терпению Скверны, наконец, пришёл конец — её почти трясёт, а в тоне прорываются нотки рычания. — Мы же с тобой коллеги, Война! Я всё делаю, чтобы тебе понравиться, чтобы не враждовать с тобой… но ты меня ненавидишь. Что я такого сделала? Чем я тебе так противна?       Война комнату меряет семимильными нервными шагами, чеканя шаг, как заправский солдат. Война крепко, до скрежета зубы стискивает, до побеления костяшек кулаки сжимает, слушая фоном недовольную тираду Скверны. Война гортанный рык сдерживает из последних сил — привычная слепая ярость достигла опасного апогея, достигла пика.       Она никогда не чувствовала себя в таком гневе.       — ДА ПОТОМУ ЧТО Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ИДИОТКА! ЛЮБЛЮ!!!       Кармин выпаливает как на духу, прямо в бледное точёное лицо шокированной Скверне, чьи белёсые глаза округлились как у совы. В комнате повисла непривычная тишина. Война дышит тяжело и выжидающе смотрит на девушку перед собой — словно снайпер, выжидающий, встанет ли его жертва или же она поражена насмерть.       Загрязнение плечи расправляет, прокашлявшись и задумчиво сводя брови на переносице. С бескровных уст срывается лишь один вопрос:       — Война умеет любить?..       Багряна замирает, прислушиваясь к собственным ощущениям. Захлёстывающая ярость по-прежнему плескалась в ней, как вино в кувшине, — это суть Войны, этого не отнять. Но, казалось, в это вино добавили какой-то перчинки, делающее его ещё пикантнее, ещё острее и жгучее.       

…неужели это и есть любовь?

      Кармин мрачнеет предгрозовой тучей, контрастируя с огненно-рыжими всклокоченными волосами. После чего медленно кивает.       Война умеет любить.       Любить, страшно ненавидя.