Je t'aime

      Спенсер скуп на эмоции. Этим он пошёл в своего отца — выросший под его суровым воспитанием и властным влиянием. С раннего детства, проведённого в Аду, юный нефилим знал, каким взглядом его провожали мелкие чертята — насмешливыми, не страшась порой опускать едкие комментарии в его адрес. Конечно, ведь нахождение в Преисподней живой души противоречило всем законам — если только ты, конечно, не падший.       Спенсер не привык показывать эмоции. Он с раннего детства ведёт себя сдержанно и замкнуто, изредка награждая окружающих презрительным взглядом льдисто-синих глаз. Вынужденный держаться с гордо поднятой головой, вынужденный игнорировать пересуды и сплетни… вынужденный оправдать доверие отца, который взял его под своё крыло после смерти матери.       Ад не место для ребёнка. Ад жаром куёт из него нечто более совершенное — но равнодушное и в некоторые моменты даже жестокое.       Смерть матери сломила его дух, уничтожила всю ту детскую любовь, которой в нём было с лихвой — с которой он, будучи совсем малышом, заботился обо всём живом. Спенсер был сострадательным ребёнком, который тащил в родительский особняк раненых зверей, которых находил на прогулке — и выхаживал сам, не скупясь на ласковые слова и жесты. Мать лишь робко улыбалась с тихой гордостью наблюдая за единственным сыном — истинный врач, не лишённый сопереживания, готовый всем помогать… совсем как его отец, каким она его помнила.       Ад не место для ребёнка. Ад безжалостно отравляет невинную душу, выкорчёвывая все светлые и добрые чувства — лишая такого ценного сострадания.       Спенсер привык прятать эмоции на маской ледяного равнодушия и без лишних слов выполнять отцовскую работу — какой смысл тратить на остальных сострадание, когда им всем плевать? Какой смысл тратить себя, если люди настолько мелочны и жалки, что могут убить безоружную женщину на глазах у ребёнка, когда не было ни единой причины этого делать?..       Никто не заслуживает его сострадания после такого.       Спенсер скуп на эмоции. В отличие, от сводного брата, что стал ему слишком близок, слишком дорог.       Эрика смерть матери сломала иначе. Ему тоже казалось, что идиллия будет длиться бесконечно — они всегда будут жить вместе с мамой в уютной съёмной квартире на окраине Лондона. Но счастье вечно не длится — особенно, когда громом среди ясного неба звучит неутешительный, крушащий все надежды и мечты на светлое и беззаботное детство диагноз — рак. На последней стадии.       Ничего нельзя сделать.       Эрик с болью видел, как угасала его мать — самый жизнерадостный, самый активный и заботливый человек, которого он когда-либо знал. Которая научила его любить жизнь, любить всё живое, никогда не унывать и не сдаваться… которая сквозь невыносимую боль всё равно улыбалась, когда любимый и единственный сынок навещал её. Скрашивал своим присутствием последние дни на бренной Земле.       Эрик чувствовал себя беспомощным — и ненавидел себя за это. Ненавидел врачей, которые лишь разводили руками и словно на повторе говорили одно и то же — «ничем не можем помочь». Которые заранее поставили крест на единственном дорогом ему человеке, жизнь из которого постепенно утекала, как песок сквозь пальцы.       Он навсегда запомнил, как искажалось болью её доброе — а теперь посеревшее и словно бы потускневшее — лицо, когда очередная судорога болезненно скручивала. Запомнил обтянутый кожей скелет, весь утыканный трубками и капельницами — ему хотелось выть и рыдать. Нет-нет, это не его мама, нет… в ней нет того огня, который он знал всю жизнь, не было больше света… сейчас она казалась жалкой тенью прежней себя.       В одну из встреч он попросту струсил заходить к ней в палату — сам не понимал, почему, сам не знал, отчего во впалой груди саднило… но он отказался идти к ней.       А на следующее утро её не стало.       Из-за собственной слабости, из-за собственной трусости он не успел попрощаться с тем единственным человеком, которым дорожил. Не успел сказать, как сильно он её любит, как не хочет, чтобы она оставляла его одного в этом безжалостном, полном равнодушных людей мире…       …но не сказал ведь.       Именно поэтому Эрик открывается миру. Именно поэтому решает стать таким врачом, который никогда не махнёт рукой на пациента и равнодушно скажет «ничем не можем помочь». Ну уж нет, он будет бороться до конца, будет бороться за каждого — даже когда другие будут вторить ему, что случай безнадёжный.       Он заканчивает психологический факультет с отличием — но идёт туда не только за тем, чтобы в будущем помогать людям. Эрик идёт туда, чтобы разобраться в себе, чтобы самому не замкнуться, чтобы научиться говорить о своих чувствах… потому что когда, если не сейчас? вдруг завтра будет уже поздно?       Именно поэтому, сойдясь со Спенсером, он каждый раз при редких объятиях, с болью глаза прикрывает, сбивчиво шепча заветные три слова. Чтобы Спенсер знал, чтобы понимал, как сильно он дорог Эрику… Эрик не допустит снова ту же ошибку.       И он говорит. Снова и снова. Три заветных слова.       При объятиях. За завтраком. На прогулке с детьми. Неважно, где и когда — главное, говорит.       До тех пор, пока однажды Спенсер не закатывает глаза, хрипло усмехаясь:       — Ну, и зачем ты это постоянно повторяешь, как попугай? — Эрик виновато губы поджимает, из-за чего усмешка на лице Спенсера моментально исчезает — понял, что задел за живое. И потому отрешённо качая головой и сгребая хрупкого мужа в объятия, тихо добавляет: — Я тоже тебя люблю, Эрик. И ты это знаешь. Как и я не сомневаюсь в твоей любви ко мне. Не нужно повторять то, что и так известно.       На это Эрик с болью глаза прикрывает, пытаясь не расплакаться, пытаясь снова скрыть невыносимую печаль за робкой улыбкой — тогда он не сказал, не успел… но сейчас не повторит той ошибки.       — Мне несложно это говорить, — признаётся Уайт.       И он будет говорить о своих чувствах. Говорить, пока жив.