Заблудшие души

В Нью-Йорке секреты не прячут. Они охотятся. Они притаились в подъездах, пахнут чужим потом, чужим страхом, чужими преступлениями. Это не призраки — это сожители, которые спят в твоей постели и едят с твоей тарелки. Заведи себе такой, и однажды он перережет тебе горло, пока ты спишь. Самый опасный секрет — не тот, что ты хранишь, а тот, что хранит тебя. Словно недолеченная рана под повязкой, которая гноится многие годы, покуда яд не просочится в кости и не начнет диктовать тебе свою волю. Ты можешь выучить язык и сменить имя, но однажды твоё собственное тело предаст тебя — рука дрогнет, запах крови ворвётся в ноздри, а в глазах мелькнет тень давнего взрыва. Твоя собственная нервная система, уставшая от этой ноши, предательски сдаст, и чудовище, которое ты так лелеял, вырвется на свободу. А прелесть в том, что свой личный демон есть абсолютно у каждого. И твой сейчас, дорогой друг, облизнулся. Доан Санс чувствовал себя выпотрошенным, как рыба на прилавке в Чайна-тауне. Визит сенатора стал испытанием, от которого его душа съёжилась до размеров изюминки. Он сидел, пытаясь вдохнуть хоть каплю здравого смысла. Его взгляд утонул в кофейном пятне на столе — ему казалось, будто в этой коричневой грязи заключена вся мировая скорбь. А потом поднял глаза на Причину Всех Его Грядущих Седин. Лилиан Кроуфорд. Ему успели нашептать: «социопатка», «преступница», «асоциальная личность». Следуя описанию, это нечто вроде урагана в облике человека. Порождение хаоса с пылающими глазами. Сатана с понедельника по пятницу и в выходные тоже. Но она… Она ела брауни. С наслаждением, с полной отдачей уписывая за обе щеки огромный кусок шоколадного торта. На её пальцах оставались крошки, а на лице застывало выражение безмятежного, почти детского блаженства. И это, — говорил его внутренний, измотанный голос, — зло во плоти? Опасность для общества? Она выглядела как ангел, нашедший рифму к слову «шоколад». Он уже собрался было выдохнуть и, возможно, даже предложить ей чаю, как в дверь постучали. В кабинет вошёл мужчина. И тут остатки связного мышления Доана окончательно испарились. Всё происходило как в густом тумане. Он смотрел на фигуру в безупречном, словно гроб, костюме, видел, как тот садится, но не мог осознать этот факт. Это было похоже на просмотр чужого сна. Мужчина присел напротив Лилиан. Она же, беззаботно облизнув палец, подняла на него взгляд — и сморщилась, будто унюхала труп. —Что ты здесь делаешь? Ты должен быть на работе. Твои драгоценные акции сами себя не сольют. Он влился в кожаное кресло, деловито закинул ногу на ногу. Безразличные серые глаза за стёклами очков воззрились на её перепачканные в шоколаде пальцы. —Полиция не учла мой рабочий график. Доан Санс узнал безупречный оксфордский выговор. —Полиция...? — задумчиво протянула Лилиан. — А-а-а. Чарли. Самодовольный щенок, чьи амбиции она так весело растоптала. Это была его месть. Идиотски гениальная. —У меня случился очень содержательный диалог с федеральным агентом. Он любезно сообщил, — Алан с отстранённым интересом наблюдал, как дочь невозмутимо продолжила уплетать брауни. — Что ты работаешь судмедэкспертом. Что у тебя некий конфликт с властями. И теперь, если я правильно понял этого темпераментного молодого человека, тебе грозит тюремное заключение, если ты не будешь сотрудничать. Ты осознаёшь, какое пятно это бросает на семью? Лилиан усмехнулась. —Боже, детка, да мы с тобой родственные души. — негромко, с сарказмом, протянула она, восклицая следующее с притворным ужасом. — О, наша безупречная репутация! Что скажут твои партнёры в Лондоне? Что у Кроуфордов дочь с характером? Но, учитывая прошлые обстоятельства, уверена, ни для кого не новость — мотать срок в тюрьме так же модно, как и бросать детей. Алан сдвинул брови к переносице, и его палец начал отбивать на колене нервную, беззвучную дробь. Симфонию раздражения. —И в кого ты пошла с таким острым язычком? —О, папá, твои гены несомненно сыграли немаловажную роль. —Полагаю, ты рассчитываешь, что я сохраню всё в тайне? Должен тебя предупредить, мой острый язык непредсказуем. Алан поднялся и повернулся к Доану. К бедолаге, которому досталась роль зрителя, что платит за это представление своей нервной системой. —Мистер Санс, — начал он с ледяной вежливостью. — Благодарю вас за... гостеприимство. Прошу прощения за доставленные неудобства. Мой адвокат перезвонит вам. Доан, не отдавая себе отчета, кивнул и пробормотал что-то, что могло быть как «конечно», так и «помогите». Он сам не понял, что именно сказал, и проводил их остекленевшим взглядом, пока дверь не захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел, выводящий из ступора. Тишина. Глубокая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. И только тогда, в полном одиночестве своего кабинета, Доан Санс наконец осознал весь масштаб произошедшего. К нему вернулось ощущение собственного тела, дрожащих рук и учащённого сердцебиения. Он медленно опустил тяжёлую голову в ладони, издав тихий, бессильный стон. Но Доан счастливчик. Ему осталось недолго мучиться терзаниями. Проклятие, которое он поманил пальцем, вскоре спадёт. Как-никак всему приходит конец. Лифт плавно понёсся вниз, и тишина в его металлической кабине была густой, как кровь, застывшая под рубашкой Лилиан. Алан стоял, выпрямившись во весь свой аристократический рост. Она же прислонилась к стене и наблюдала, как напряжение на его затылке достигает критической массы. Ей уже мерещился дымок, идущий от его безупречно уложенных волос. —Так ты всё это время лгала. — утвердительно изрёк Алан. Уголки её губ поползли вверх. —Да-а-а, — ответила она, растягивая слово. — Я лгала. Лгала всем. И чувствовала себя прекрасно. —И какую цель ты преследовала? Лифт мягко остановился, и двери с тихим шипением разъехались. Лилиан сделала изящный шаг вперёд, выходя в вестибюль. Она обернулась к отцу через плечо, и её улыбка стала ещё шире. —О, не будь таким снобом. И Шекспир, и судмедэкспертиза — всё об одном. О жизни, смерти и о том, какую грязную, потрясающую историю можно найти внутри. Просто мои тексты куда нагляднее. И поверь, от моих «сочинений» куда больше практической пользы. —Я не расскажу. — зачем-то выкрикнул вслед Алан, сразу же осекшись. Лилиан усмехнулась и, повернувшись на каблуках, пошла прочь, оставив отца одного в металлическом свете лифта — безупречного британского джентльмена, чья дочь давно потонула в собственной желчи печали. Какова ирония. Вновь эта изысканная шутка мироздания подложила свинью в самый неподходящий момент. Самый далёкий человек в твоей жизни — тот, кому ты никогда не дала бы и доллара на улице, — внезапно становится хранителем твоего секрета. Вот так вот один неосторожный вздох — и всё, тихий шёпот превращается в оглушительный крик. —Довольно... занимательная картина. Дверь сопротивлялась, как живое существо. Алиса с пьяным упорством тыкала ключом в замочную скважину, бормоча заклинания: —Не шев-ве-ись. Ч-чёрт, ст-той. Лилиан замерла, склонив голову на бок. За её спиной стоял Алан, и его лицо выражало такое недоумение, будто он увидел, как законы физики публично отрекаются от Ньютона. —Устраиваешь тимбилдинг с дверью? — спросила Лилиан, и её голос прозвучал как выстрел в тишине. Алиса застыла. Ме-е-едленно повернула голову. —Лили-ан? — она покачнулась на корточках. — А я... я ключ... Лилиан направилась к кузине. Присела рядом. Принюхалась. —М-м-м, бурбонный дух. —М-мы отмеч-л-ли поступе-ение с Лекси. — хихикнула Алиса. — У н-неё в квар-р-ти-ти-р-ре —А зачем домой вернулась? Сколько пальцев показываю? —Т-р... — Алиса прищурилась, качнулась вперёд и изрыгнула. — Бу-э-э! Лилиан погладила кузину по спине и с подозрением воззрилась на дверь. Её лицо вытянулось от удивления. —Ах, папá, кажется, в доме происходит нечто грандиозное. Ты будешь в шоке, только не падай, но мне чудятся звуки здорового человеческого смеха. Оказалось, Алиса боролась больше с гравитацией, нежели с дверью, потому как та была совсем не заперта. Но то, что открылось взору за ней, заставило бы самого ледяного лорда-канцлера Великобритании потребовать двойную порцию виски. В центре гостиной разворачивалась битва: Эдвард с лицом, искажённым отчаянием, пытался вырвать из рук Джудит Нортон бутылку двадцатилетнего виски. Нортон, темноволосая гора мышц и ярости в цветастом платье, непоколебимо выдерживала напор. Её ноздри — величественные, как порталы в иное измерение, — раздувались от гнева. —Отдайте, мэм! — хрипел Эдвард. — Я уберу в погреб! —Вранье! — прогремела Нортон, прижимая бутылку к своей впечатляющей груди. — Вы его выливать собрались! Я видела! На этом фоне, на роскошной лестнице, восседала Эмма. Она сидела, обняв Итана, и они оба хохотали так, будто только что подписали смертный приговор хорошим манерам. В одной руке Эмма держала бокал с кровавой жидкостью, в другой — бутылку виски, которую она прижимала к груди с нежностью, достойной фамильного серебра. —О, мои дорогие! — провозгласила она, заметив на пороге скопление ошеломлённых лиц. Её голос, обычно напоминавший тихий перезвон колокольчиков, теперь звучал как последнее предупреждение тонущего «Титаника». —Как прелестно, что вы присоединяетесь к нашему атуи-де-вуаяж! Я уж подумала, вы никогда не расправитесь с дверью. Алан раздражённо выдохнул, потирая двумя пальцами переносицу. Алиса, вися на Лилиан, мутно уставилась на мать. С губ последней сорвался истерический смешок. —Алан! — прикрикнула Эмма, тыча в брата пальцем. — Всё хотела сказать. Тебе та-а-ак не идёт этот цвет волос. Прям-та-а-ак старит! —Прости, пожалуйста, что имел наглость постареть. — проворчал тот. — Эмма, что ты пьёшь? —Виски с коньяком! —Они не сочетаются. И тебе нельзя столько пить. —Думаешь мало? — она наклонилась вперёд, едва не свалившись с лестницы и завопила. — Джудит! Мой брат изрёк, что маловато плеснули! В этот момент Джудит Нортон, отбиваясь от Эдварда, сделала мощный рывок. Бутылка выскользнула из её рук, описала в воздухе дугу и грохнулась об пол, устроив душ из золотистой жидкости для дорогого персидского ковра. Наступила секунда тишины. Эдвард испустил мучительный, протяжный стон. Затем рукавом стал вытирать с лица брызги виски и собственного унижения, пока Джудит принялась выкрикивать обвинения в его адрес. Итан зажал ладони ко рту, но его плечи тряслись от беззвучного хохота. Лилиан лишь хлопала глазами, одновременно удерживая ускользающую из её хватки кузину, которая начала медленно сползать на пол. У Алана отчаянно задёргался глаз, в то время как героиня вечера, Эмма, грациозно подняла бокал, расплескав последние капли виски на ковёр. —Браво! Мне никогда не нравился этот пошлый ковёр! Безумный день подошёл к концу. Все разбрелись по комнатам, и Лилиан не была исключением. Она уже сделала было шаг к лестнице, к спасительному уединению своей комнаты, но что-то зацепило её, заставило замереть и заглянуть в тени гостиной. —Довольно, Эмма, — недовольно изрёк Алан. — Этот фарс зашёл слишком далеко. Ты ведёшь себя как... —Ах, брат, порой ты поражаешь меня своим занудством. —Хотелось бы мне сейчас лицезреть лицо леди Маргарет при виде тебя. —Хотелось бы мне сейчас лицезреть лицо леди Маргарет при виде тебя. — парировала она с ухмылкой. —А что нет так со мной? Я способен совладать с собой. —Не ты ли не так давно утёр нос джентльмену, не уступившему место твоему псу на скамейке? Если мой поступок вызовет у неё припадок, то твой же - убьёт нашу гувернантку, мой дорогой. Эмма рассмеялась, когда Алан красноречиво закатил глаза, но после её смех, секунду назад звонкий и истеричный, вдруг оборвался. Резко. Она вдруг показалась уставшей до полного опустошения. Её движения замедлились, стали почти церемонными. Она достала сложенный листок. Протянула брату. Затем налила виски в стопку и опрокинула одним движением. Жест был не запивающим, а затворяющим. Словно она захлопывала люк в ад, зная, что уже находится внутри. Алан взял бумагу. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрогнули. Он развернул её. Медицинское заключение. От него пахло стерильным холодом и тихим ужасом безысходности. Он читал. Его лицо... Эта крепость из льда и самоконтроля дала трещину. Ещё одну. Когда он поднял взгляд на сестру, в его глазах не было ни гнева, ни упрёка. Только пустота. Бездонная, ледяная пустота человека, у которого выбили землю из-под ног. —Дети не должны узнать. Не сейчас, хорошо? — шёпотом попросила она. А Эмма смотрела на него и улыбалась. Печально. Нежно. Она протянула руку и коснулась его сжатого кулака. Жест был настолько несвойственным, настолько пронзительным в своей неестественности, что Лилиан почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри. Она резко отвернулась и пошла наверх. Механические, отмеренные движения. Шаг за шагом, чувствуя, как каждая ступенька отдаётся в висках тяжёлым, глухим стуком, бросая холодный комок под рёбра. Секреты... Они бывают и иного рода. Те, что меняют вас изнутри, как тихий приговор, вынесенный в кабинете врача. Они заставляют смотреть на мир иначе, будто впервые видишь истинный цвет неба. Внезапно находится смелость сказать «нет» тому, что терпела годами, и «да» — тому, о чём боялась даже мечтать. Потому что, когда время становится песком, утекающим сквозь пальцы, притворяться уже нет ни сил, ни желания. А вот иные тайны так и просятся на волю. Они зреют в сердце молодой девушки, как спелый плод, готовый упасть от малейшего дуновения. Это невинные, горько-сладкие секреты первой любви, которые слишком прекрасны, чтобы хранить их в одиночестве. И однажды сердце само разорвёт свои швы, выпустив наружу признание, способное изменить всё. —Эдвард, подожди. Не уходи. Лилиан вновь остановилась. Из одной из пустующих обычно комнат доносились голоса. —Алиса, тебе нужно прийти в себя, — устало сказал он. — Ты сейчас не в себе. —Я в себе как никогда! — в её голосе зазвенели слезы. — Я всё это время... я любила тебя. По-настоящему. Ты же знал? Должен был знать. Тишина. Лилиан облокотилась о стену спиной, прячась в тени коридора, и прикрыла глаза. —Знаю, — изрёк наконец Эдвард, но бессердечно сухо и жестоко, как никогда прежде. — Я знал, Алиса. И мне жаль. Искренне жаль. —Жаль? — она прошептала, и в этом шёпоте был обвал всего мира. —Я не испытываю к тебе таких чувств. Ты для меня как младшая сестра. Всегда ею была. И я не могу лгать тебе. Это было бы непростительно. Безжалостные слова повисли в воздухе. Алиса шумно выдохнула, пытаясь сглотнуть комок в горле. —Я... понимаю, — её голос стал маленьким, сжавшимся. Она пыталась вдохнуть в него безразличие, но получалось только отчаянная, детская жалость к себе. — Конечно. Просто... забудь. Это была глупость. Ой, кажется, меня мама зовёт. Дверь распахнулась, и Алиса выскользнула в коридор. Она не заметила Лилиан, притаившуюся в нише. Девочка бежала, прижимая ладони к лицу, и её плечи мелко трепетали от беззвучных рыданий. Лилиан не шелохнулась. Она слышала, как за дверью гостиной Эдвард громко, с надрывом вздохнул. Не со злостью. С тяжестью. С грузом чужой боли, которую он был вынужден причинить. Затем она пошла дальше. В свою комнату. В свою клетку. Оставляя за спиной тихий, горький осадок от этих двух сцен — от приговора, вынесенного в тишине кабинета, и от приговора, вынесенного в тишине сердца. Дверь в её спальню захлопнулась с тихим, окончательным щелчком. Лилиан двинулась вглубь комнаты, и с каждым шагом с неё спадала одна из масок этого дня. Жилет, пахнущий чужим страхом, был сброшен на спинку стула. Рубашка, мягкое прикосновение, ставшее сегодня саваном, соскользнула с плеч и упала на пол. Штаны сброшены, а туфли отшвырнуты в разные стороны. Каждый предмет одежды был слоем лжи, который она сдирала с себя с почти болезненным облегчением. Она шла к своей ванной нагой, элегантной и разбитой, как потерпевшая крушение королева. Воздух в ванной был влажным и густым, парил ароматом лаванды. Джудит. Вредная, невыносимая Джудит, которая в тишине ночи всё ещё выполняла свои обязанности с упрямой преданностью. Лилиан шагнула в обжигающую воду, чувствуя, как жар впивается в кожу, пытаясь выжечь изнутри всю накопившуюся грязь этого дня. Она плотно закрыла глаза. И тут же мозг, её проклятый, безжалостный процессор, начал свою работу. «Помнишь этого... Гм-м... ну, автора книги цикла "Странницы"? Опознали тело. Это его сын» Она почувствовала, как лицо исказила гримаса от воспоминаний хладного тела, в котором ещё недавно билось сердце. «Джордж Майер, восемьдесят три года. Жертва погибла между полуднем и асром» Отвратительный сладковатый запах разложения защекотал ноздри. Память услужливо подсовывала тактильные ощущения — неестественная гладкость усопшей кожи. Она погрузилась в воду, пытаясь сжечь все эти образы. «Ты была знакома с Джорджем Майером?» Но слова врезались в сознание, как пуля. Резкая, яркая вспышка за веками. Челюсти сжимались, мышцы шеи напрягались. Она пыталась утопить мысли, несмотря на болезненный комок внутри. Гори. «Если и моя судьба стать обречённой душой... что ж, я не против принять её». Сгори дотла. Не чувствуй. Она представляла, как хватает этот комок и отшвыривает в самый тёмный угол своего существа, впиваясь ногтями в кожу. Она не позволяла себе чувствовать. Не сейчас. Никогда. Но потом пришли другие призраки. И боль стала взращиваться прямо у дна сознания, давя своей невыносимой болью. Образ разбитого, отвергнутого ребёнка. Девичий плач. Лилиан знала с самого начала, чем закончится эта исповедь. Глупая девочка. Она сама виновата. Надо быть сильнее. Подобно Эмме. Несмотря на приговор, вычерченный на бумаге, ей хватает сил держаться. Она улыбается. Улыбается... Но как давно не улыбается она сама? Лилиан вынырнула из воды. Глубокий вдох. Выдох. Вдох. Выдох. В ушах звенело. Она медленно открыла глаза. Пусто посмотрела на трясущие ладони. Голову пронзила резкая боль, словно мысли и память вдруг попытались ускользнуть. Мысли...? Вдруг Лилиан ощутила тишину. Исчерпав все силы на сражение, её разум наконец отступил. Наступила пустота. Не облегчение, а изнурённое, выжженное поле после битвы. А в сердце... Она прислушалась. Билось о рёбра, как и прежде, но иначе. Иначе ли? «Было ли это сном или реальностью?» Она огляделась. «Как давно я здесь? Я сплю?» Она теряла нити, теряла ориентиры, теряла себя в этом лабиринте вытесненных воспоминаний, которые сама стирала. И сквозь этот нарастающий внутренний шум, сквозь стекло и пар донёсся другой звук. Неясный. Шёпот? Или просто ветер за окном, который мягко коснулся её мокрой кожи? «Снова галлюцинации?» —Лилиан. Послышался голос. А затем в проёме двери показалась тёмная фигура. Йохан. Лунный свет серебрил его, делая призрачным, нереальным. Но Лилиан не могла разглядеть выражение его лица. Может, это и правда был сон. Настоящий Йохан никогда не вошёл бы к ней в ванную без стука. Никогда. Он бы упал со стыда и смущения. Но сон был на удивление реалистичным. —Йохан? — неуверенно спросила она. Почему-то Лилиан показалось, что Йохану не понравилось, что его раскрыли. Он приблизился беззвучно. Его движения были плавными, осторожными, будто он боялся спугнуть хрупкое видение. Он не говорил ни слова. Просто опустился на одно колено перед ванной, его взгляд был прикован к её лицу. Она не шевелилась, застывшая в своей пустоте, полностью растворяясь в ней, уставшая от бесконечной борьбы. И тогда он наклонился и поцеловал её. Его губы были прохладными и мягкими. Это не было похотью. Это было... причастием. Молчаливым признанием. Попыткой достучаться до того, что от неё осталось, через слой льда, забвения и яростного, одинокого сопротивления в оковах собственных воспоминаний, которые она хранит в тайне ото всех. Даже от себя. Секреты. Каждый имеет свой. Но самый страшный тот, что ты лелеешь в глубине души, думая, что приручил их. Они похожи на зверя в клетке. Ты кормишь его своей ненавистью, амбициями, трусостью и молчанием. Но однажды клетка откроется. И ты поймёшь, что это не ты держал его взаперти. Так что, идя по улицам, помни: ты не просто идёшь по асфальту. Ты идёшь по полю боя, усеянному минами чужих скрытых историй. И твоя собственная мина тикает у тебя в груди. Вопрос лишь в том, чья взорвётся первой.