Заблудшие души

Добро пожаловать на Семьдесят Седьмую улицу, где фасады из известняка скрывают больше секретов, чем шпионский архив. У нас тут есть бывшая дебютантка, променявшая бальные платья на пуленепробиваемые жилеты; агент ФБР, чья улыбка опаснее его пистолета; и дилер с золотым сердцем и криминальным резюме. Сегодня один из них узнает правду, которая похоронена четыреста лет. Другой – получит пулю. А третий… ну, третий просто попытается продать немного райского наслаждения. Но обо всём по порядку. Всё началось с того утра, когда Лилиан Кроуфорд решила, что её душе, много раз бывавшей на том свете, наконец-то потребовался профессиональный гид. На груди, там, где сердце должно было биться, одна за другой застёгивались пуговицы белой рубашки. Ткань, тонкая и прохладная, ложилась по контуру тела. Бандо под грудью свисало с такой вызывающей небрежностью, что могло сойти за откровенное приглашение. Колготки в ядовитую сетку, словно сплетённые пауками, обтянули ноги. Юбка, чья длина была оскорблением общественной морали, обвила бёдра. На плечи набросился короткий твидовый кардиган. Её взгляд упал на чёрный берет. Тот был по-пижонски сбит набок. Следом пошло техническое снаряжение – чёрные перчатки, очки, туфли-шипы цвета запёкшейся крови и того же оттенка твёрдый клатч. Финал. Помада. Тюбик ярко-красного, кричащего цвета, как свежая рана на снегу. Кисточка скользнула по губам с жестокой нежностью, вырисовав безупречный кровавый разрез. Затем пальцы ухватились за дужки очков и приспустили их. И из-за черных стёкол взглянули на мир её глаза. Синие. Не цвет неба или моря. Это был цвет тёмного ледника в лунную ночь. Цвет абсолютного, безразличного спокойствия в эпицентре урагана. Уголки её алых дьявольских губ изогнулись. Сегодня был чертовски идеальный день, чтобы пойти потравить какого-нибудь психотерапевта. Помнится, один, особо впечатлительный, после их часового «сеанса» продал практику, перекрестился и укатил в монастырь где-то в швейцарских Альпах. Говорят, теперь делает сыр и молится о спасении её грешной души. Сыр, кстати, получился отменным. Лилиан поправила бандо. Её каблуки забили чёткую дробь по полу – звук приближающегося конца для тех, кто ждал внизу. Все члены семьи – вернее, те, кто ещё был способен стоять вертикально и фокусировать взгляд – застыли на первом этаже. Алиса, бледная, как простыня, судорожно глотала стакан воды, пытаясь протолкнуть в себя таблетку. От неё пахло вчерашним бурбоном и отчаянием, которое не выветривается за ночь. —Что на завтрак? — хрипло спросила Эмма, прислонившись к косяку. Она была бледнее Алисы, но держалась на каком-то внутреннем стержне. —Аспирин. — буркнула Алиса. У порога копошились Итан и Джудит. —У меня пальчик болит. — капризно сказал Итан, разглядывая совершенно целый мизинец. —А у меня голова. То же давай, каждый будет тут ныть. — отрезала Эмма и залпом осушила свой стакан с водой. — Куда собрались? —На воскресную молитву. — ответила Джудит, поправляя шляпку с таким видом, будто это была тиара. Эмма хмыкнула. —Интересное хобби у бедняков. Искать спасения на коленях. — она бросила взгляд в сторону сына и гувернантки, и её глаза, налитые похмельем и чем-то более тёмным, скользнули по лестнице. И зацепились. Мгновенная тишина была настолько плотной, что в ней, казалось, слышно было, как остывает кофе на кухне. —Пресвятая стерва Мария. — выдохнула Эмма с неподдельным изумлением. Все взгляды, как по команде, устремились вверх. Белая сетка на ногах, чёрная мини-юбка, белая рубашка с развязанным бандо, чёрный кардиган, перчатки, сдвинутый берет. Очки. И ярко-алые губы. Она была гимном беззаконию, спустившимся в их благочестивое – ну, или хотя бы пытающееся таким казаться – утро. Лилиан опередила их вопросы. —Я устроилась на работу. —Повтори ещё раз, детка. Я не расслышала, очень кричаще. Куда ты там говоришь? На работу? — Эмма прищурилась. В её мозгу, отравленном алкоголем и тайнами, щёлкнул неверный, но идеальный вывод. Её губы растянулись в ядовитой ухмылке. —Неужели на 11-й авеню? Мило. Надеюсь, Джудит с Итаном по дороге в церковь на тебя не наткнутся. Там, говорят, по воскресеньям клиентура особая – после субботних грехов каются. Могут спутать с одной из… местных достопримечательностей. В воздухе повисло тяжёлое, неприличное напряжение. Даже Джудит замерла, её лицо побагровело от возмущения. Но на сей раз не из-за Лилиан. Внезапно, как приступ забытой болезни, в Эмме проснулось её истинное происхождение. Проклятые Кроуфорды. Из неё, этой некогда олицетворённой мирской утончённости, полезла наружу британская скупость – старая, надменная и вонючая, как погребное вино. Лилиан лишь усмехнулась – коротко, беззвучно – и развернулась к выходу. Её каблуки выбили по полу дробь – чёткую, как шаги гильотины, отправляющей приговор в корзину. Дверь захлопнулась с таким финальным звуком, что, казалось, отрезала весь этот мир разом. За ней воцарилась тишина, которую нарушали только тиканье старинных часов и приглушённые звуки насилия над сантехникой из ванной. Там Алиса извергала из себя не просто вчерашний бурбон, а всю боль, весь стыд и горечь отказа. Своеобразная духовная чистка, если угодно, только через пищевод. Спасибо хоть маленьким милостям – Эдвард, источник этого самого отказа, благоразумно свалил к себе ночью. Ещё одна порция его разочарованного взгляда, и её, кажется, просто разорвало бы на части изнутри. В приёмной пахло дорогим кофе из одноразовых чашек и подавленной паникой, искусно замаскированной под спокойствие. Лилиан сидела в кожаном кресле, слишком мягком, чтобы в нём можно было чувствовать себя в безопасности. По стенам – абстрактные картины в пастельных тонах, созданные, чтобы никого не провоцировать. В углу – журнальный столик с аккуратными стопками глянцевых журналов о здоровом образе жизни, которые никто не читал. Её сосед по ожиданию, мужчина в идеальном костюме, уже десять минут тихо рыдал в ладони, издавая звуки, похожие на попёрхивание умирающей птицы. Напротив юная девушка с сияющим от ботокса лицом беззвучно шептала мантру, перебирая чётки из розового кварца. Лилиан наблюдала за этим, как энтомолог за редкими видами насекомых, пойманных в стеклянные банки. —Мисс Кроуфорд, доктор вас ждёт. Дверь в кабинет открылась. В кабинете психотерапевта был мягкий, рассеянный свет, тёплые тона дерева, панорамное окно с видом на Центральный парк — символ свободы, которым можно было любоваться, но не потрогать. Доктор сидела в кресле, которое не было ни выше, ни ниже кресла пациента. Уравнивание в правах. Иллюзия. Она была элегантна, как шахматная королева. Лет сорока. Тёмные волосы, собранные в безупречный, но не строгий узел, подчёркивали благородные черты. Глаза голубые, тёплые, но с глубиной, в которой не отражалось ничего, кроме внимания. —Мисс Кроуфорд, — произнесла она, и её голос оказался ровно тем самым инструментом, что звучал в проморолике – бархатным, глубоким, выверенным до герца. — Прошу, присаживайтесь, где вам удобно. Я – доктор Элеонора Вейл. Что привело вас в мой кабинет? —О, вы знаете, — её собственный голос полился в ответ, тёплый и сладкий, как мёд. — Отзывы. Прочла, что вы настоящая волшебница. Говорят, вы умеете находить потерянные вещи в самых тёмных углах души. Мне стало любопытно. Она устроилась в кресле, и её взгляд, будто случайно, скользнул по кабинету. Книги. Фотография в серебряной рамке на полке – молодой человек в академической мантии. Сын или брат. Личное. На столе – чернильная ручка, не компьютер. Старомодно. Значит, ценит ритуал, доверяет медленному процессу. Рядом – стакан для карандашей, но в нём лежали лишь идеально отточенный карандаш и перьевая ручка с металлическим пером. —«Волшебница» – это громко сказано, — Вейл слегка склонила голову. — Я просто создаю условия, чтобы человек сам мог разобраться в себе. Но «потерянные вещи»… Это звучит, как будто вы уже знаете, что ищете. Лилиан обаятельно улыбнулась. Она слегка откинулась в кресле, почти зеркально повторяя расслабленную, но собранную позу доктора. —Разве не все мы что-то ищем, доктор? Прошлое, смысл, оправдания… Иногда кажется, что самые тяжёлые грузы – не те, что на нас навалили, а те, что мы сами решили нести. Из чувства долга. Или вины. Она пристально, но ненавязчиво смотрела в лицо Вейл. Ничего. Идеальный контроль. Но именно это отсутствие микродвижений в ответ на слово «вина» и было ответом. Профессиональная блокировка. —Вина часто бывает ключом, — мягко согласилась доктор, её пальцы слегка постукивали по ручке кресла. — Но чтобы им воспользоваться, нужно понять – к какой двери он подходит. Вы говорите о своей вине, мисс Кроуфорд? —О, я предпочитаю слушать истории других. Они куда интереснее, — Лилиан сделала вид, что заинтересовалась видом из окна, давая Вейл секунду ощутить контроль. — У вас, наверное, их много проходит. Людей с прошлым, которое не отпускает. Особенно… ветеранов. У них лица другие. Глаза. У вас сейчас есть такие пациенты? Те, кто вернулся с войн, которых даже в учебниках нет? Она повернула голову назад. Взгляд Вейл был непроизвольно направлен на ручку в стакане. Прежде популярная модель перьевых ручек вьетнамского производства, которые считали предметом роскоши и символом статуса. На данный момент в обычном магазине приобрести почти невозможно. Она давно не производится и стала предметом коллекционирования или ностальгии. Лилиан позволила своему взгляду задержаться на ручке на долю секунды дольше, чем следовало, прежде чем снова встретиться с глазами доктора. Бинго! —Я не могу обсуждать других пациентов, — голос Вейл сохранял теплоту, но в нём появилась сталь. — Давайте вернёмся к вам, мисс Кроуфорд. —Простое человеческое понимание, — Лилиан вздохнула, снова превращаясь в светскую даму с лёгкой меланхолией, её речь замедлилась до темпа доктора. — Понимаете, у меня был… старый друг. Он недавно ушёл. И перед этим он говорил что-то о неком долге, который наконец-то удалось вернуть. О встрече. Странно, правда? Умирающий человек – и говорит не о страхе, а о… возвращении долга. Как вы думаете, о чём он мог говорить? Доктор Вейл наклонилась вперёд. Её поза говорила: «Я вовлечена, я помогаю». —Иногда люди перед концом стараются замкнуть гештальт. Исправить то, что, как им кажется, они сломали. Это может быть символический жест. Письмо. Встреча. —Встреча, — повторила она задумчиво, кивая, как будто размышляя над новой идеей. — С тем, кому когда-то причинил боль? Даже если эта боль была… вынужденной? Частью чего-то большего? Вейл сделала едва заметную паузу перед ответом. Её зрачки слегка расширились. Попадание. Лилиан заметила, как её взгляд на секунду стал отсутствующим. Доктор не вспоминала теорию. Она вспоминала чьи-то слова. Конкретные слова. Жизнь. —Возможно. Цель такой встречи – не получить прощение, а перестать бежать от самого себя. Иногда это приносит облегчение. Иногда нет. —А если эта встреча стала последней? Не в переносном, а в буквальном смысле? — Лилиан спросила это так же легко, как будто обсуждала сюжет книги. — Если человек шёл на неё, зная, чем она может закончиться? Это было бы мужеством? Или новой формой самонаказания? В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера. Дыхание доктора Вейл стало чуть более контролируемым, как у человека, который сознательно замедляет пульс. Её пальцы сцепились. —Это звучит как очень конкретная ситуация, — наконец сказала она. Голос был ровным, но в нём появилась осторожность. — Почему вы спрашиваете об этом? Лилиан мягко пожала плечами, делая вид, что это пустяк, и отвлеклась, рассматривая ручку на столе. —Любопытство. Мой друг оставил после себя книгу. Мемуары. Там были намёки. Я просто пытаюсь понять его мотивы. Вы, как эксперт, не могли бы предположить… — она медленно перевела взгляд обратно на Вейл, и теперь в её глазах не было и тени легкомыслия, только холодная, пронзительная ясность. — Видел ли он, наконец, того самого ребёнка? Того, чьих родителей он погубил? Пришёл ли тот мальчик за своим долгом? И дал ли мой друг ему этот долг сполна? Воздух в кабинете словно вымер. Доктор Элеонора Вейл застыла. Все её профессиональные барьеры, весь тренированный контроль рухнули под тяжестью этих конкретных, невозможных деталей. Её лицо побелело. Губы слегка приоткрылись. В её широких голубых глазах отразился чистый, неприкрытый шок. Она даже отшатнулась назад в кресле, будто от физического удара. —Кто… кто вы? — вырвалось у неё шёпотом. — Откуда вы… Этого… он никому не рассказывал. Кроме меня. Лилиан медленно поднялась с кресла. Её движения были плавными, почти изящными, полными той опасной грации, которая теперь была обнажена. Она посмотрела на потрясённую женщину сверху вниз, и в её синих глазах не было ни злорадства, ни торжества. Только бесконечная, утомлённая миром печаль и ледяное удовлетворение от решённой задачи. —Единственный раз, когда я рассказала правду, меня принудительно отправили в психиатрическую больницу. С тех пор я стараюсь дозировать и искать истину в самых неожиданных местах. Например, в записях чужих сеансов у психотерапевтов. Она произнесла это с лёгкой, игривой улыбкой и затем повернулась к двери. —Спасибо за сеанс, доктор Вейл. Он был чрезвычайно продуктивным. И вышла, оставив за собой доктора, которая всё ещё сидела, шокировано вжавшись в спинку кресла, сжимая его подлокотники. Она глядела в пустоту, где только что сидела разгадка самой мучительной тайны её самого раскаивающегося пациента. За дверью Лилиан на секунду прикрыла глаза, позволяя маске холодной уверенности уступить место волне усталости и старой боли. Теперь она знала. Джордж встретил его. Он отдал свой долг. Он покончил с этим. Она поправила своё бандо, уже чисто машинально, и её лицо снова стало тем безупречным, ироничным полотном, за которым ничего нельзя было разглядеть. По коридору понёсся чёткий, безжалостный стук каблуков, отбивающий ритм, под который теперь можно было идти дальше. Улицы Аппер-Ист-Сайда были так же живы, как манекены в витринах Cartier – красиво, дорого, мёртво. Идеальное место, чтобы тихо умереть от скуки. Лилиан предпочла бы первое, но судьба, в своём извращённом юморе, подсунула ей знакомую рожу из прошлого. Клаус впихивал пакетик какому-то дрожащему офисному планктону. Выглядел он так, будто гангста-рэпер из девяностых пытался воскресить сам себя, но не хватило бюджета. Мешковатые штаны, футболка цвета грязной зубочистки, цепь с кулоном «$», который, Лилиан была уверена, был позолочённым самым дешёвым способом. —Да брось трястись, кореш! Это чистый продукт! — голос Клауса был хриплым, как асфальт после дождя. — Не хочешь же ты быть самым скучным, серым уродом в своём офисе, пока твой босс трахает твою же жену? Укрась свою реальность! Лилиан узнала в бедолаге рыдающего мужчину из очереди к Вейл. Видимо, не пережил длительного ожидания. —Цена смешная, учитывая, сколько ты платишь своему психоаналитику за ту же хрень! Клаус левой рукой тряс за лацкан пиджака бедолагу, а правой совал ему в карман свёрток. Лицо его сияло нахальной, дешёвой уверенностью. Именно в этот момент с тротуара раздался голос. —Клаус? Он вздрогнул всем телом, будто по нему пропустили ток. Парень разжал пальцы, и офисный планктон едва не рухнул на асфальт. Обернувшись, Клаус уставился на девушку. —Как ты ещё не сдох? Его лицо, секунду назад собранное в бандитскую маску, расплылось в удивлённо-радостной гримасе. —Ё-моё! Крепкая Лилиан! Без шуток, я тебя не узнал! Ты во что вырядилась? Детка, ты откуда, с парижской витрины сбежала? —У тебя, видать, крепкие яйца, — каблук её туфли звонко щёлкнул по брусчатке. — Раз ты решил здесь, на Сейвнти-Севенс-стрит, где самое страшное преступление – это неправильно подобранный галстук к носкам, устроить свой блошиный рынок. Знает ли Мэтт Рид о твоём расширении географии? Или он считает, что ты всё ещё мочишься от страха в Бруклине? Имя Мэтт Рид, самого жестокого члена банды, мистера «Я-Убью-Тебя-И-Скормлю-Кишки-Твоей-Заднице», повисло в воздухе, словно запах гнилого мяса. Все мускулы на лице Клауса обмякли разом. В его карих глазах, обычно наглых и весёлых, промелькнула тень такого чистого, неконтролируемого страха, что было почти жалко. Его хватка ослабла. И этот момент использовал бедолага в костюме. С тихим всхлипом, полным отчаяния и внезапной храбрости, он рванул коленом вверх, метко угодив Клаусу между ног. —Агхх! Ты… сучонок! — Клаус согнулся пополам, издав звук, похожий на лопнувший воздушный шарик. — Я тебя… я тебя сейчас… Офисный работник, не дожидаясь финала угрозы, побежал прочь. Пробегая мимо Лилиан, он бросил на неё взгляд, полный немого ужаса и благодарности. Клаус, кряхтя и ругаясь похабными, но творческими оборотами уличного сленга, выпрямился. На его лице играла гримаса боли и ярости. Правая рука рванулась за спину и вернулась, сжимая пушку. —Ах ты, выебок… — он прошипел, с трудом переводя дыхание. — Я тебе сейчас устрою! Будет блядски весело, клянусь! Он вскинул ствол, но цель уже скрылась за углом здания. Дуло на секунду, чисто гипотетически, оказалось направлено в пространство, где стояла Лилиан. Она не отпрыгнула, не вскрикнула. Она даже бровью не повела. Только слегка приподняла подбородок, и в её синих глазах вспыхнул интерес. —Планы поменялись? Теперь вместо наркоты раздаёшь летальные инъекции? По акции, для постоянных клиентов? Клаус опустил пистолет. Он смотрел на неё не то с яростью, не то с глубочайшим раздражением ребёнка, у которого отняли игрушку. —Не подходи ко мне, когда я работаю! — рявкнул он. — Ты сломала весь мой рекламный ход! —Работаешь? — она улыбнулась. — Это ты называешь работой? Впаривать сомнительный порошок клеркам в районе, где люди бояться выпить латте после пяти, чтоб не нарушить циркадный ритм? Это не работа, Клаус. Это эпидемиологическая глупость. —Эй, эй, полегче! — он с обидой водрузил пушку обратно за пояс. — У меня легальный бизнес! Я тебя не осуждал, когда ты вытворяла свои перформансы с голыми задницами и бидонами! Это было искусство! Я всё понял! Клаус с вызовом засунул руку в карманы штанов и достал оттуда аккуратно скрученный косяк. Зажёг дешёвую зажигалку с изображением обнажённой женщины, сделал глубокую, демонстративную затяжку и выпустил клуб едкого дыма ей в сторону. —Ну чё, как житуха, а? Знаешь, твой прикид… Он, конечно, лучше тех тряпок, в которых я видел тебя в последний раз, но тоже даёт неверный посыл. В тебя попасть проще, чем в пивную банку на помойке. Ты как ходячая мишень. Лилиан молниеносным, отработанным движением выхватила косяк у него из пальцев. Клаус аж подпрыгнул от неожиданности. —Эй! Это моё! Частная собственность! Ты что! Но Лилиан уже поднесла косяк к губам. Она сделала небольшую, элегантную затяжку, не сводя с него ледяных глаз, и медленно выпустила дым тонкой струйкой. —Морпехи, как правило, не промахиваются, — заметила она. — В отличие от некоторых сегодня. —Отдай! — Клаус протянул руку, но Лилиан отстранилась. —Расслабься. У меня рецепт, — она сделала ещё одну затяжку. — Только что от мозгоправа. Прописано для снятия послестрессового синдрома от общения с идиотами. Очень вовремя. Клаус замер, уставившись на неё. Злость в его глазах сменилась искренним, почти детским недоумением. —К психотерапевту? Ты? На хрена? Ты же чёткая тёлка. Самая чёткая из всех, кого я знаю. С тобой всё в порядке должно быть. Я бы даже… — он запнулся, почесал затылок. — Ну, типа, я бы с тобой замутил бы что-нибудь. Лилиан рассмеялась. Звук был неожиданно звонким, живым, почти девчачьим, будто на мгновение с неё спала вся броня и усталость. Осталась просто девушка, которую рассмешил нелепый парень в переулке. Клаус фыркнул в ответ, неуверенно, но широко улыбаясь, польщённый. —Замутить? — переспросила она, вытирая несуществующую слезу с ресниц. — С тобой? Чтоб я потом носилась по всем участкам Нью-Йорка, выкупая тебя из-под стражи, пока ты объясняешь им про «легальный бизнес»? —А чё, я серьёзно! Пошли распишемся в мэрии! И в церковь – я не какой-то там язычник! Я, между прочим, верующий. Баптист. У нас в Бруклине церковь «Силоам» на Бедфорд-авеню. У пастора Майкла. Он браки венчает – это серьёзно, с клятвами, гимнами и всем таким. Не то что ваша светская показуха! Лилиан ловко затушила косяк, прижав его остриём каблука к влажному асфальту. —В церковь? — повторила она с притворным ужасом. — Только после самого отвратительного клуба в городе. И то, если этот клуб переживёт одно только твоё предложение. Его могут закрыть как место, представляющее опасность для психического здоровья посетителей. —Да ты его спалишь быстрее, чем я успею сказать «аминь»! Оба расхохотались. Их смех – хриплый, надрывный от Клауса и мелодичный от Лилиан – грубо рвал идеальную тишину переулка, как нож рвёт шёлк. Они не услышали тяжёлых, размеренных шагов по брусчатке. Не почувствовали приближения, пока на плечо каждому не легла ладонь. Широкая, тяжёлая, с жёсткими пальцами. Она легла с такой неоспоримой, подавляющей силой, что смех в их глотках замер мгновенно. Они застыли, как школьники, пойманные за курением в туалете. Медленно, почти синхронно, обернулись. За ними стоял агент. Высокий, в костюме. Лицо его было бледным, усталым, с тёмными кругами под глазами, будто он только что провёл 48 часов, выслушивая чьи-то исповеди через стекло. Но самое страшное были его губы. Они были растянуты в улыбке. Не доброй, не дружелюбной. Это была улыбка человека, который нашёл тараканов в своей новой, только что купленной квартире. —Весело вам? Его голос был низким, лишённым всяких эмоций, как голос диктора, зачитывающего прогноз погоды в аду. —Мне аж до сюда долетело. Жаль огорчать, но у меня к вам разговор. Пастор Майкл из «Силоама», думаю, будет не против подождать. У него, я слышал, очередь на венчание до Рождества. Он слегка сжал их плечи. Это был Рафаэль Мортимер. Он не переставая улыбался, но его улыбка была похожа на щель, пропиленную в бронепластине – узкой, опасной и не сулящей ничего хорошего. Его взгляд скользнул с Лилиан на Клауса, потом обратно. —Что с вами? Только вчера изливались энергией, — поинтересовалась Лилиан. — А сейчас выглядите так, будто провели ночь в дыре для испражнений, слушая мемуары серийного убийцы. —Почти угадала. Третьи сутки не сплю. — сухо ответил Раф. — Допросы. Бумаги. Трупы. Обычная рутина. Откуда вы знакомы? —А вы? —Я устраиваю ему проводы в участок. А вот ты с каких пор ведёшься с такими, Кроуфорд? —Да так, знакомая крыса. —Знакомая крыса, — повторил он, скрещивая руки на груди. — Знакомая крыса, да? Его острые золотые глаза метнулись на Клауса. —Ну просвети меня. Как в твоей жалкой, как нисхождение в унитаз, биографии всплыла Кроуфорд? Клаус заёрзал, нервно потирая ладонью шею, на которой светилась татуировка «XIII». —Да брось, фараон, мамой клянусь! Это… старые дела. Помнишь казино «Candle». Он сгорел ещё. Я там был в тот день. И я тогда… ну, сильно перебрал. Отрубился. А просыпаюсь – я в постели. И не один. Он сделал паузу для драматизма, но Рафаэль лишь поднял бровь. —Рядом – мужик. Лысый, здоровый, с пузом. И на правой сиське у него – русалка. Красивая такая, с трезубцем. И мы… мы связаны. Наручником. Моё запястье – к его лодыжке. Он не просыпался, сколько я его ни толкал. Думал, всё, блять, подстава. И тут заходит она. Клаус мотнул головой в сторону Лилиан, которая прикрывала рот ладонью, но тщетно – её плечи тихо вздрагивали от беззвучного смеха. —Заходит, смотрит на эту картину, — продолжил Клаус, всё больше входя в раж. — И давай ржать во весь голос: «Вы что, уснули вальтами?» Сначала не хотела, но я сильно умолял, и она меня освободила. А мужик так и не проснулся. Накачанный, видать, чем-то покруче виски был. Рафаэль слушал. Сначала его лицо было каменным. Потом уголок рта дрогнул. Потом он фыркнул. А потом разразился коротким, хриплым смехом, который больше походил на приступ кашля. Лилиан не выдержала и рассмеялась в ответ. —Русалка… с трезубцем. Я так понимаю, это Чарли? —На самом деле агент Глыба подвергся не более чем психофизическому воздействию с элементами комедийного унижения. Его всего лишь вырубили и приковали. Как такового «осквернения», о котором он переживает, разумеется, не было. Я же не изверг какой-нибудь. —Браво, Кроуфорд. Из тебя вышел бы гениальный следователь или превосходный маньяк. Грань, как я понимаю, для тебя призрачна. Взгляд Рафаэля, будто впервые, оценивающе скользнул по её фигуре — от безупречных туфель до алых губ. —Надо признать, выглядишь сегодня… эффектно. Настолько, что даже жаль. Потому что ваша импровизированная помолвка, увы, сорвётся. Жених, — он кивнул на Клауса. — Задержан за хранение и употребление запрещённых веществ. Прямо при исполнении служебных обязанностей федерального агента. Очень невежливо. Клаус возмущённо выпрямился. —Эй, погоди! Я одну затяжку сделал! Всё остальное – она выкурила! —Сдал. — цокнула Лилиан. —Ну ничё, детка, не кисни. — Клаус смягчился и добавил с нарочитой бравадой. — Я свои слова на ветер не бросаю. У меня там связи есть в церкви. Обслужат без очереди. По-быстрому. Он потянулся, чтобы похлопать Лилиан по плечу в жесте ложного товарищества. —Руку убрал, Клаус. Клаус в тот же миг застыл. Его рука повисла в воздухе, как отрезанная. Голос Рафаэля утратил всякие следы веселья. —На будущее: тебе запрещено приближаться к Кроуфорд ближе, чем на один метр. —С каких это пор?! — выдавил тот обиженно. —С этой секунды, — отчеканил Рафаэль. — Статья «Преследование». Или, если я буду в настроении, «Попытка оказания давления на свидетеля по федеральному делу». На выбор. Моё воображение в части формулировок безгранично, как твои проводы в участок. —Да бред! Это же шутка! — взмолился Клаус. — Мы же старые кореши! По старой памяти! —Именно твоя «старая память» и является тем смягчающим обстоятельством, которое до сих пор позволяет тебе дышать этим относительно свободным воздухом, а не вонять в переполненной камере. Цени. Я тебя, между прочим, спасаю. Ты не понимаешь, с кем пытаешься свестись. Лилиан снова рассмеялась. Клаус, бормоча проклятия под нос, отполз на почтительное расстояние. Рафаэль повернулся к ней. —Веселишься? — спросил он, вскинув бровь. — Веселись, пока можешь. Грейс тебя ищет. Готовила уже бумаги для федерального розыска, лишь бы вернуть тебя в бюро. Говорит, для твоего уникального таланта освободилось идеальное место. Его губы растянулись в улыбке, от которой стало тошно. —Отдел токсикологии. Просветительская программа. Твоя задача – объяснять юным, бледным от ужаса студентам, как по цвету, консистенции и особенно – запаху – человеческих экскрементов и мочи определить, был ли покойный отравлен, долго ли мучился перед смертью или просто вёл образ жизни, достойный сожаления. Говорят, в этом есть что-то. Особенно в пятницу. После ланча. Лилиан шагнула к Рафаэлю так близко, что между ними остались лишь те самые сантиметры, которых он только что требовал от Клауса. Она подошла настолько близко, что он почувствовал её дыхание. Её цветочные, неяркие духи. Её громкое сердцебиение. Или это было его собственным, загнанным сердцем, стучавшим где-то в районе горла? —Рафаэль, — прошептала она с фальшивой, сладкой как сироп, нежностью, глядя ему прямо в зрачки. — Ты невероятно обаятелен, когда включаешь своего внутреннего саркаста. Прямо дух захватывает. Приглашаешь на ланч с демонстрацией наглядных пособий? Он стоял. Не шевелясь. Не смея дышать. Двинуться. Её синие глаза были так близко, что он видел в них крошечные золотые искорки — или это был отсвет его собственных глаз? Её сладкие, пухлые, алые губы дышали так близко… И, о боже, какие они мягкие… Тёплые… Его лицо, против его воли, расплылось. На секунду он перестал быть агентом Мортимером. Он стал просто Рафом. Мальчишкой, которого посадили за одну парту с самой популярной девочкой в школе. По телу, под строгим костюмом, пробежала лёгкая дрожь. Ностальгия по теплу. По жарким, запретным прикосновениям. Чувствует ли она то же? Это безумное влечение, что рвётся сквозь все барьеры? Слышит ли она его сердце, которое сейчас колотится, как сумасшедшее, в грудной клетке? —Надо ли говорить, как я хороша в том, чтобы заставлять людей пылать от возбуждения? — негромко пропела Лилиан. В смешанных чувствах Раф смотрел на неё, наблюдая, как коварно поднимаются уголки её губ. Однако, цепочка пубертатных мыслей, как вы могли бы подумать, дорогие друзья, не пропала. Сердце агента затрепетало у самого горла. Он решил подыграть. Он собрал остатки воли, остатки своего пошатнувшегося профессионализма, и решил подыграть. Его это вдруг позабавило. Эта игра на краю. Он внезапно, с преувеличенной, почти клоунской осторожностью обхватил себя руками, как будто защищаясь от холода или от её взгляда. —Я ведь не знаю, как далеко ты можешь зайти, — обеспокоенно сказал он. — Вдруг в один день я проснусь, а ты меня снова обесчестила. Лилиан удивлённо заморгала. Клаус, наблюдавший за этой сценой со смесью глубочайшего отвращения, шока и любопытства, медленно складывал в своей не самой быстрой голове пазл. И вдруг, с громким, подобным хлопку выдохом, он сложил его. Глаза превратились в два блюдца. —Вы что... — ахнул он. — Вы что, СЕКСОМ занимались?! Рафаэль повернул к нему голову. Улыбнулся. —Представляешь, не только ты так умеешь. А теперь, — он махнул рукой в сторону. — В машину. Импровизированная свадьба отменяется. Ты – на переднее сиденье, Кроуфорд. Клаус – сзади. И если ты попробуешь пристегнуться не тем ремнём, я расценю это как попытку самоубийства при задержании. Понятно? Клаус елозил на заднем сиденье, пытаясь поймать в зеркале заднего вида отсутствующий взгляд Лилиан, упёршийся в улицы за окном. Ему было мерзко, но интересно узнать пикантные подробности. Лилиан же гадала, что за чувство терзает её душу. Она заключила, что это, вероятно, просто горечь от невысказанных в порыве шока слов. Позже. Ночью. Когда она ляжет в свою кровать, накроется одеялом и станет глядеть в потолочную тьму, эти мысли наверняка нахлынут вновь. Что стоило сказать. Куда стоило ударить. Какой яд стоило впрыснуть. Рафаэль тем временем спокойно вёл машину. Его глаза были прикованы к дороге, но всё его существо, казалось, было сосредоточено на девушке рядом – на её дыхании, на каждом микродвижении. Если бы не накопленная усталость от бессонницы и скопившейся работы, ему бы едва удалось скрыть свои переживания. Тишину в салоне разрезал женский голос. —Так как ты нас выследил? — спросила она без эмоций. —Я был в двух кварталах. И мне позвонила взволнованная доктор Вейл. Сообщила, что к ней явилась особа и выуживала детали о её покойном пациенте – некоем Джордже Майере. —Ума не приложу, кто бы это мог быть. —И что? — спросил он, бросив на неё быстрый взгляд. — Удалось узнать что-нибудь? Мне ордер ничего вытянуть не позволил в рамках закона. —Аналогично, — вздохнула Лилиан. — Ровным счётом ничего нового. Только то, что уже есть в отчёте. Она держалась как швейцарский банковский сейф. Профессиональная деформация, полагаю. Лилиан произнесла это с такой лёгкой, почти досадливой непринуждённостью, с таким искренним разочарованием, что Рафаэль лишь тихо фыркнул, приняв её слова за чистую монету. В его практике встречалось мало лжецов, способных врать с таким аристократическим безразличием. Они обычно нервничали, потели, путались. Лилиан же врала, как дышала – естественно и с лёгким намёком на то, что правда – удел скучных людей. Тишина в салоне снова сгустилась, но на этот раз её разорвал Клаус, наклонившись вперёд так, что его дыхание коснулось подголовника сиденья Лилиан. —Эй, фараон… Слушай, чё, а ты правда везёшь меня в участок? За косяк? Это же смешно! Как в плохом ситкоме.