Заблудшие души

Вы знали, что фекалии человека, отравленного таллием, пахнут ржавыми гвоздями, закатанными в черничный джем? А что моча после употребления антифриза отдаёт сладковатым ароматом, за который эскортницы с Пятой авеню отдали бы половину зарплаты? Эти и другие весёлые факты вы можете найти в исследовании доктора Эмберсли «Ольфакторная диагностика интоксикаций: когда нос важнее скальпеля». Лилиан же узнала их, находясь в подвале на Чемберс-стрит, пытаясь объяснить это стажёрам, один из которых в итоге рыдал в туалете. Жизнь – боль. Буквально. Особенно если пахнет. Отдел токсикологии напоминал предбанник рая для педантов. Всё было стерильно, расфасовано по полочкам и смертельно скучно. Лилиан делала всё, чтобы нарушить эту идиллию. Она сидела на вращающемся стуле посреди кабинета и, оттолкнувшись ногой в жёлтом резиновом сапоге, катилась от стола с образцами к дверце морозильной камеры. Туда. Обратно. Туда. Обратно. Её медицинский халат был надет на утренний «прикид»: короткую юбку и сетчатые колготки, что создавало образ сбежавшей из клиники стриптизёрши. На лице – выражение глубочайшей экзистенциальной скуки. Дверь распахнулась с такой силой, что задрожали банки с формалином. В проёме, как воплощение гнева и дисциплины, застыла Грейс. Высокая, с плечами, которым позавидовал бы грузчик, и с роскошной гривой рыжих волос цвета пожара в супермаркете. Её миндалевидные зелёные глаза, усыпанные веснушками, мгновенно нашли цель. Лилиан. Как раз катилась к морозилке. —Кроуфорд, ты что, на детской площадке? Или у тебя там вестибулярный аппарат сдох, и ты его так тренируешь? Лилиан лениво затормозила, упёршись сапогом в шкаф. —О, начальство почтило нас визитом. Я как раз проводила эксперимент по инерции трупного окоченения на живом материале. Результаты… ничтожны. Как и всё здесь. Грейс сбросила на стол безупречное кожаное портфолио. —Ничего не изменилось. — ядовито выплюнула она. — В университете так же отлынивала от работы, и сейчас продолжаешь. Краткая справка для понимания глубины этой ненависти (по версии Лилиан): когда-то Грейс, тогда ещё яростная отличница Грейс, мечтала о бюджетном месте. Место ушло внезапно объявившейся Лилиан, которая посещала лекции реже, чем кометы. Кульминацией стал день, когда Грейс, тыча пальцем в конспект, заявила, что «от Лилиан та-а-ак разит интеллектуальным тленом, что пора вызывать службу спасения, и, кажется, это заразно». Лилиан в ответ молча вышла и вернулась с ведром половой воды. Со словами «На, помойся, авось проветрится» она вылила его на будущее светило токсикологии. Директор, почтенный Уокер, выговор влепил в основном Грейс. Рана, как видите, гниёт до сих пор. Лилиан, наконец, доползла на стуле до своего стола и обмякла на нём, как медуза. —Ох, Грейс, — прохрипела она. — Обиды студенческих лет? Даже те лягушки, что мы тогда изучали, уже разложились в благородный компост. А ты всё ещё носишь это ведро в своей памяти. Мне смешно слышать обвинения в свой адрес. Я признаю, что воспользовалась связями, но ты...? С каких пор зелёных сосунков зав.отделениями ставят? Ты передала спасибо своему дяде из вышки? Грейс фыркнула, села за свой стол и с яростью праведника стала запускать компьютер. Лилиан упёрлась подбородком в стол, глядя на девушку. —А тебе не снятся они? Ну, наши тихие соседи по холодильнику? Не являются по ночам, не спрашивают, зачем ты ковырялась в их селезёнке? Кстати, о печени. Слушай, а ты никогда не забирала кусочек домой? Ну, для кулинарных экспериментов. С луком, чесночком, перчиком… Говорят, из печени самоубийцы, отравившегося грибами, получается пирог с очень… философским послевкусием. Можно коллегам на праздник испечь. Грейс не ответила. Единственным признаком того, что она вообще слышала этот бред, был резкий, свистящий вдох носом. Она вбивала пароль в систему так, будто проламывала череп. Повисла тишина. Лилиан принялась щёлкать автоматической ручкой. Раз. Два. Десять. Двадцать. —Смотрю, у тебя дохрена лишнего времени. — не выдержала Грейс. — Исправлю это. Загружу тебя работой по самое «не хочу». До состояния, когда ты без сил приползёшь домой и рухнешь. Лилиан перестала щёлкать. Уголки её губ поползли вверх. Она откинулась на спинку стула. —Зависть, — с наслаждением выдохнула она. — Это такой милый, такой… детский порок. Кажется, ты говорила мне точно такую же фразу на третьем курсе, когда я завалила тот зачёт по гистологии. Слово в слово. Цитирую: «У тебя дохрена лишнего времени, Кроуфорд, я так загружу тебя…». Паттерны, Ma cherie. Ничего не меняется. Ты всё так же злишься, как тогда. А мне всё так же скучно, как тогда. Грейс резко обернулась. Она что-то хотела ответить, но лишь сжала челюсти так, что послышался скрежет. Развернулась обратно к монитору и с дикой силой ударила по клавише Enter, будто это была карательная кнопка, отправляющая объект ненависти в преисподнюю. Вскоре дверь впихнула в кабинет Феликса. Он вошёл, как оленёнок на минное поле. Грациозно и обречённо. Песочные кудри, глаза «безоблачного неба» (он сам так в резюме написал, идиот), и папка в дрожащих руках. —Доктор Кроуфорд? — сонно спросил он, потирая глаза. — Я думал, вы ещё на Чемберс-стрит, уже вернулись? Лилиан сидела, свесив ноги с подоконника, и тыкала карандашом в кактус. Грейс подняла взгляд. —Доктор? Здесь докторов нет. Здесь есть «объект Кроуфорд». Называй «эй» или «вон та обезьяна с калькулятором». И не разговаривай с ней. Она только заткнулась. —Феликс, золотце. — Лилиан кивнула на Грейс. — Эта рыжая бестия ненавидит, когда у кого-то есть свободная секунда. Вот, держи мой калькулятор. Пощёлкай. Это заменяет ей терапию. Феликс мотнул головой. —Я… у меня дело. Поджог. Серийный. —Огонь. Как банально. Дешёвый спектакль для нищих умом. Грейс неодобрительно цокнула. —Не совсем. Тело облили скипидаром с миррой. — объяснил Феликс, морщась. — Божий коктейль. Лилиан перестала тыкать в кактус. —Как пошло. — заключила она и подкатилась к юноше. Вырвав из его рук папку, она незамедлительно распахнула её: ФОТО 1. Протокол 78-23. 18.05.2025, 03:14. Квинс. Обугленный силуэт, вмёрзший в асфальт. Поза «бегущего человека» – когда мясо сжимается от жара. Кожа лопнула пузырями. Лицо – угольная маска. Красиво. Если ты психопат. ФОТО 2. Эшли Брайтон. 25 лет. Блондинка. Голубые глаза. Студентка дизайна. Улыбалась. Теперь нет. —Это не первая жертва. — Феликс понизил голос. — Пятая. Камеры зафиксировали машину, из которой сбросили труп на трассе. Это были два гангстера. ФБР вчера возились с ними всю ночь. Выбили из них, что те работают на Криса Сальваторе. —Кто это? —Сутенёр для богатых уродов. Сам оставляет себе одну. Типаж всегда один: молодая голубоглазая блондинка. Когда надоедает – сжигает и выбрасывает труп. ФБР гоняется за ним годами. Но сегодня… кажется, есть план. Операц… БАМ! Ладонь Грейс прибила стол к полу. —Феликс. Со значением «Секретно» ты незнаком? Ты делишься с… — она посмотрела на Лилиан, как на нечто мерзкое. — Ещё слово, и будешь считать споры плесени в уборной до пенсии. Лилиан подняла глаза. —О, превентивная истерика. Чтоб никто не посмел испортить тебе день, ты портишь его первой. Смотри, Феликс, подобное до безупречности тренируется годами. Она начинала уже с пелёнок. Грейс испытывающе смотрела на юношу. Он закрыл рот. Но глаза выдавали. Ему страшно хотелось продолжить. Лилиан не стала его торопить. Она медленно отошла, села на угол стола и стала наблюдать. Не на него – сквозь него. Её взгляд стал расфокусированным, безразличным, будто она разглядывала узор на линолеуме. Но она видела всё. Феликс, под гнётом молчания и взгляда Грейс, заёрзал. Ему нужно было занять руки. Он потянулся к папке с протоколом, которую уже показал, и стал нервно перекладывать бумаги. Его пальцы скользнули по фотографии обугленного тела. Затем по прижизненному снимку блондинки. Он задержал палец на её лице на долю секунды дольше, чем на остальном. Сожаление. Личное. —Он любит их такими, — тихо сказала Лилиан, не глядя на него, как будто размышляя вслух. — Живыми. Сияющими. Потому что потом, когда он их… чистит… контраст ярче. Это для него искусство. Превращение алмаза в пепел. Нужна сцена. Нужны зрители. Феликс не произнёс ни слова. Но его челюсть сжалась. Подтверждение. —Не просто зрители, — продолжала Лилиан, её голос был монотонным, гипнотизирующим. — Покупатели. Те, кто платит за право смотреть. Значит, это должно быть место… приватное, но не тайное. Доступное для своих. Где царит атмосфера вседозволенности за большие деньги. Где можно всё. Особенно наблюдать. Она наконец перевела взгляд на Феликса. Он смотрел на стол, но его глаза бегали по поверхности. —Ты знаешь это место. — констатировала Лилиан. — И ты его презираешь. Потому что ты – романтик. Ты веришь, что тело после смерти достойно уважения. А там… там над телами до смерти просто глумятся. Там это – шоу. Юноша непроизвольно поджал губы, тонкая черта отвращения. —Феликс. — предостерегла Грейс. — Молчи. —Название… Оно должно кричать о насилии. Но прикрываться ширмой «развлечения», «экстрима». Что-то вроде… «Арены». «Цирка».... «Бойцовского…» Она не договорила. Феликс, пытаясь скрыть реакцию, резко потянулся к кружке с остывшим кофе (которое на самом деле было кофе Лилиан, опять). Но его рука дрогнула, и чайная ложка со звоном упала на пол. Звук был оглушительным в тишине. Он не вздрогнул от звука. Он вздрогнул от слова, которое она не произнесла до конца. «Бойцовский клуб». Так. Теперь второй вопрос. Кто? Лилиан встала и медленно прошлась по кабинету, останавливаясь возле доски с графиками. —Кроуфорд, заткнись. — процедила сквозь зубы Грейс. —ФБР будет там. Конечно. Но не толпами. Один, максимум два человека внутри. Те, кто может вписаться. Кто выдержит эту атмосферу. Кого не вырвет от одного только запаха. — она обернулась, опёрлась о доску и посмотрела прямо на Феликса. — Кто-то, кто уже сталкивался с подобной грязью. Кто-то… с комплексом спасителя и стальными нервами. Или с синдромом самоуничтожения. Она сделала паузу, наблюдая. Феликс начал незаметно потирать большой палец о указательный – классический жест самоуспокоения. Он думал о ком-то конкретном. О ком-то, чьё присутствие там его беспокоило. —Он тебе не нравится, — вдруг сказала Лилиан с лёгкой улыбкой. — Тот, кого они послали. Он грубый. Надменный. Считает вас червяками в лабораториях. Он зайдёт к тебе, потребует отчёт в два раза быстрее и даже не скажет «спасибо». Он… — она сделала вид, что вспоминает. — …Он, кажется, ранее был отвратительно унижен объектом бесконечной ненависти в моём лице? Это была чистая импровизация, выстрел в темноту. Но она попала. Лицо Феликса исказила мгновенная, беззащитная гримаса. И в голове Лилиан всё встало на свои места. Кто не терпит её присутствие так же, как она наличие гороха в своей тарелке? Кто ведёт себя как единственный взрослый в комнате полных идиотов? Кто, чьё имя заставляет Лилиан улыбаться, а его – молиться Богу. Милейший Агент Глыба! —Феликс! — взревела Грейс. — Я предупреждала тебя! —Я-я молчал! — испуганно воскликнул тот. Феликс не сказал ни «да», ни «нет». Он просто застыл, и в его широко раскрытых глазах читался чистый, животный ужас от того, что его прочитали как открытую книгу. Он не проронил ни слова, но выдал всё: и место, и имя. Лилиан повернулась к Грейс с той самой победной улыбкой, что значила: «А теперь я возьму то, что хочу». Но Грейс опередила её. —Нет, — резко отрезала та, эмоционально жестикулируя руками. — Никаких «ах, я могу помочь!» Ты не помогаешь. Ты приносишь беду. Сиди и листай протоколы отравлений бледными поганками. Это твой потолок. —Но я же… —Тебе нужен не доступ к делу, Кроуфорд. Тебе остро необходим психотерапевт. И смирительная рубашка. И, возможно, экзорцист. —Я была у психотерапевта сегодня утром, — парировала Лилиан с неподдельной обидой. — Пару часов назад. Мы чудесно пообщались. Она теперь, наверное, в Гималаях ищет просветления или шьёт себе одежду из козьей шерсти. Я обладаю даром освобождать людей от груза их профессии. Могу и тебя освободить. —Ты обладаешь даром устраивать ад, где ступишь, — Грейс откинулась в кресле, скрестив руки. — Ты не агент ФБР. Ты не полевая крыса. Ты даже не судмедэксперт. Ты исправительный проект. Беговая мышь в колесе бюрократии, которую кормят, чтобы она не начала грызть провода. Мои провода. Лилиан прикусила губу, делая вид, что обдумывает. —Зная тебя, если ты влезешь, вероятнее всего, агентов посадят за соучастие, чем Сальваторе. И меня за то, что не удержала. И идиота Феликса за то, что дышал в твою сторону. —А знаешь, что будет, если я останусь здесь? — Лилиан снова подкатилась на стуле, её глаза заблестели азартом. — Скука – моя личная кузница хаоса. Через полчаса мне станет невыносимо. Я начну эксперименты. Например, выясню, какого цвета дым, если поджечь архив твоих ежегодных аттестаций. Или устрою для стажёров практикум «Как отличить запах разложения селезёнки от запаха твоего завтрака». Я могу… о, например, синхронизировать все морозильные камеры на открывание в три ночи. Представь: полуночный бал трупов! Грейс не моргнула, но её пальцы вцепились в рукава пиджака. —Я вызову охрану. —А я скажу, что у меня паническая атака и ты её спровоцировала. Меня отвезут в лазарет. А оттуда… — Лилиан задумчиво потёрла подбородок. — Оттуда я, пожалуй, позвоню в «Нью-Йорк Пост». Расскажу трогательную историю о дочери высокопоставленного чиновника из Департамента здравоохранения, которая так ненавидит свою работу, что издевается над подчинёнными. Добавлю красок. Про печень для пирожков, например. —Ты… —Или вот ещё вариант. Я тихонько уйду. Прямо сейчас. В этот самый «Бойцовский клуб». Если я там всё испорчу, меня вышвырнут из бюро с таким треском, что твои уши заложит. Мечта же? А если меня и правда посадят! Представь только! Разве это не прекрасный финал? Ты сможешь присылать мне открытки в тюрьму. С изображением печенек. Грейс молчала. Она смотрела на Лилиан, оценивая не как начальник подчинённого, а как генерал оценивает мину замедленного действия на своей территории. Оставить – риск тотального саботажа. Отпустить – риск катастрофы на стороне. Но в одном Лилиан была права: если катастрофа случится снаружи, виновата будет она, а не Грейс. —Ты психопатическая дрянь. — наконец произнесла Грейс. — Пусть твой труп сбросят вне моей территориальной компетенции. —Спасибо. — искренне улыбнулась Лилиан. —Слушай внимательно, что я скажу, и запоминай. Повторять не стану. Я ничего не согласовывала. Я ничего не слышала. Ты сама стащила данные и сбежала. Мне плевать, куда и зачем. Операция начинается после полудня. Адрес... —Я знаю, где это. – перебила Лилиан. —Разумеется, знаешь. — Грейс снова уткнулась в монитор. — Проваливай. И если убьёшься – постарайся сделать это тихо. Чтобы ты знала, твой труп первым солью стажёрам для практики. Феликс, который всё это время сидел, затаив дыхание, не выдержал. —Доктор Грейс, вы не можете быть серьёзны! Она же…! —Она же что, Феликс? — Грейс обернулась к нему. — Живая, дышащая проблема? Согласна. Но на данный момент – это проблема агентов. А не моя. Они привели, пусть они и расхлёбывают. Так что заткнись и займись вскрытием сердца из пятого бокса. Феликс закрыл рот, поражённый. Его взгляд перебегал с Грейс на Лилиан, которая уже стянула с себя сапоги и халат. Он рванулся за ней в коридор, догнав у лифта. —Зачем? — выпалил он, хватая её за рукав. — Почему ты так рвёшься туда? Это же не игра! Там будет Сальваторе! Ты понимаешь, какой опасности себя подтвергаешь! Он чудовище! Лилиан нажала кнопку вызова лифта и повернулась. Её лицо в холодном свете люминесцентных ламп было подобно маске из бледного мрамора. Но в глазах. В этих синих, ледниковых глубинах плескалось что-то живое. Не страх, а интерес. Голодный, почти неприличный. Феликс это видел. Это невозможно было не заметить, к счастью, Лилиан даже не пыталась этого скрыть. —Чудовища, Феликс, — протянула она мягко. — Они куда увлекательнее их жертв. Жертва – это просто финал. А монстр – целая история. Его мотивы, его ритуалы, его… эстетика. Вот, скажем, «Зверь Судного Дня». Тот, что потрошит преступников и выставляет их кишки, как рождественские гирлянды. Театрал. Перфекционист. Художник, который считает себя судьёй. Он убивает тех, кого общество тайно ненавидит. В нём есть чёрная, извращённая логика. Красота падальщика. Он не просто убивает – он созидает. Создаёт ужас как искусство, послание, манифест. Она говорила об этом с холодным, аналитическим восхищением, как искусствовед о провокационной выставке. Это был не профессиональный интерес. Не человеческий даже. Это был интерес коллекционера к редкому, ядовитому жуку. Или хищника – к другому хищнику. От такого у любого бы по спине пробежался холодок. Феликс сжал челюсти. —Но Крис Сальваторе… И тут голос Лилиан изменился. Стал тише, острее. В нём исчезли оттенки любопытства, осталась только плоская, бездонная злость. —Он не художник. Он находит что-то чистое, светлое, невинное… — её взгляд на секунду потерял фокус, стал отстранённым, будто она смотрела сквозь Феликса, в какой-то другой мрак. — …Он не тащит в свою грязь. Он заманивает. Даёт выбор, который хуже петли. Так ты оказываешься в аду, из которого не выползти без жертв. Если повезёт, отделаешься только собственным трупом, если же нет – потянешь за собой остальных. Прелесть ада в том, что возможность утянуть в него с двойным тарифом всегда высока. Явного воспоминания не было. Но было что-то худшее – глубинное, животное узнавание. Как будто она, сама того не осознавая, описывала не только Сальваторе, а шаблон. Формулу чужого контроля, под которую когда-то подошла и её собственная жизнь. Она ненавидела его не как преступника. Она ненавидела его как явление. Двери лифта щёлкнули. Феликс остался один, уставившись в пустоту. В ушах ещё звучал её голос, полный ледяной, личной ненависти. Так, значит, вас интересует «Бойцовский клуб», а? Ранее вам уже приходилось слышать об этом увлекательном месте. Там не достигают законы, ведь именно в этот самый момент ваш закон отдаёт дать уважение древнему культу плоти. «Бойцовский клуб» был тем местом, где стыд отправляли в утиль в самом начале вечера, а на выходе выдавали чек. Воздух был не воздухом, а густой физической субстанцией, которую приходилось разрезать движением. Он вязко облеплял кожу, сладкий от ароматизированных масел, кислый от пота, солёный от слёз или чего-то ещё, и отчётливо медный от крови, размазанной по губам в поцелуе или стекающей с расцарапанной лопатки. Короче говоря - ГОЛОЕ. Здесь всё голое! Даже ваш автор смутился, описывая детали. Боже, простите! Грешен этот мир, а не я! После просмотра фильма «Вавилон» (рекомендован к просмотру лицам 21+, а то и больше), ваш дорогой автор осознанно, безжалостно и хладнокровно нанесёт вам психологическую травму, как нанесли её мне (но автор был не против). Вы имеете право отлистать, но тогда вы пропустите пикантные подробности чужой жизни. Как же это упустить?? Итак, «Бойцовский клуб»... Он находился недалеко от промзоны Ред-Хук, в Бруклине. На улице Куни-Айленд-Роу, 202 (название забавляет, не правда ли?). Снаружи, казалось, непримечательное здание. Крепость из чёрного кирпича и стали. Плоская крыша, трубы, уходящие в небо. Нет вывесок, только номер на табличке, почти стёршийся. Ворота массивные из стали, почти всегда закрытые. Попадают внутрь через неприметную дверь в боковом переулке. Возле неё никого нет, но сверху, с крыши, тепловизор следит за подходами. Заглянем внутрь. Дорогие друзья, смею вас предупредить: то, что скрывается внутри, не сравнится даже близко с тем, что вы представили снаружи. Первый этаж – шлюз. В полумраке вас встретит неприличный громила, который проведёт вас, только если вы состоите в членстве клуба, затем заберёт всю технику, выдаст вам браслет. Цвет определяет ваш уровень. Белый – только бар и общий зал. Чёрный – все привилегии. VIP-зона, казино, оргии... Тот выдавался, к слову, исключительно извращённым, сексуально озабоченным, у кого всё в порядке в н-нном месте и с кошельком. Но не спешите расстраиваться! Зал тоже многим порадует. Вот посмотрите только, что происходит на барных стойках! За полированным чёрным гранитом сидела пара в костюмах ковбоев – если ковбойский костюм это шляпа, сапоги и больше ничего – страстно целовалась, не обращая внимания на то, что бармен поливает их соком сочного лайма прямо на их сцепленные тела, а они слизывают её друг с друга. Рядом с ними девушка со стразом на соске скатала сотенную купюру. Она наклонилась к груди другой и провела ею по коже, собирая дорожку белого порошка. Вдох. Быстрый, профессиональный. И потом улыбнулась. У неё были кривые зубы. В центре зала на огромном круглом алом диване развалилось скопление. Четыре? Нет, раз, два, три... кажется, пять тел? Трудно сказать, где заканчивался один и начинался другой. Они занимались демонстрацией сексуальных желаний. Настоящий конвейер. Люди, наблюдавшие за этим, вдоволь могли подрочить себе вверх-вниз. Две женщины с идеальными грудями, украшенными только цепочками из страз, кормили друг друга клубникой, обмакивая её в шампанское. Их ноги были заплетены с ногами мужчины в расстёгнутой рубашке, который нежно массировал ступню одной из них, пока другая играла его волосами. Все смеялись. Это был не циничный спектакль, а весёлый, разнузданный пир, где прикосновение было такой же формой общения, как и речь. На импровизированном подиуме устроили шоу. Парень в костюме горничной с кружевным фартуком на голом теле и в чулках с серьёзным видом мыл огромный хрустальный бокал, в то время как девушка в костюме дворецкого вылизывала его грудь, спускаясь ниже под аплодисменты публики. И так повсюду. Груди всех форм и размеров. Их мяли, кусали, зажимали в специальные тисочки с бриллиантами, по ним стекало шампанское и алкоголь. Звуки. Хлюпание. Частое, влажное шлёпанье кожи о кожу. Приглушённые стоны, переходящие в визг. Хриплое дыхание. И смех – да, смех! – прорывающийся сквозь всё это, потому что иногда это было просто смешно. Абсурдно. Лилиан не шла сквозь толпу. Она рассекала её. Тела, липкие от пота и чужих прикосновений, инстинктивно расступались, образуя узкий коридор. Её движения были воплощением контролируемой силы. Плечи отведены назад, открывая всю длину шеи и глубокий вырез на спине, обнажая позвоночник и талию до самой копчика. Лопатки двигались под гладкой кожей, как крылья сложенной птицы. Талия, подчёркнутая чёрным латексом, казалось, была тоньше, чем обхват двух её рук, и с каждым шагом мягко изгибалась, следуя за ведущим бедром. Глубокий вырез платья спереди заканчивался там, где начиналось кружевное сердце, едва прикрывающее сосок. Длинные ноги в сетчатых чулках были перетянуты тонкими кожаными ремешками, а на ногах туфли на умопомрачительной шпильке. Маска из чёрных перьев скрывала верхнюю часть лица, оставляя на виду только алые губы и холодные синие глаза, в которых отражалось пламя этого ада. И в этот момент в её пространство врезался парень. —Опа, — хрипло выдохнул он, его рука, инстинктивно выброшенная для равновесия, шлёпнулась ей на бедро. Ладонь была горячей, влажной и совершенно чужой. — Прости, красотка, не заметил. Лилиан медленно повернула голову. Белый браслет. Костюм сидел криво, галстук был ослаблен, лицо расплылось в пьяной ухмылке. От него несло дорогим виски и дешёвыми амбициями. Для привлечения обвесил себя камушками, с чего он, несомненно, никого не поимел. Парень до сих пор в штанах. Маска скрывала верхнюю часть лица, но алые губы под ней растянулись в обворожительной улыбке. —Не страшно. Заметить тут сложно. Столько… интересного вокруг. — взгляд скользнул по его пухлым пальцам, всё ещё лежащим на её теле. — Как вам местная культурная программа? Глубоко погрузились? Он засмеялся, неуверенно, но ободрённый её тоном. Руку не убрал, конечно. —Погрузился – не то слово. Я тут, можно сказать, изучаю местные обычаи. — его палец невольно провёл по её позвоночнику вверх, к началу открытой спины. Она позволила ему это прикосновение. Она даже чуть выгнула спину навстречу, как кошка. —А ты… ты тут явно свой человек. Он подметил её чёрный браслет. —Да, я здесь часто бываю. — улыбнулась она. Мгновение, и парочка оказалась у барной стойки (нет, ковбои уже к тому времени ушли). Лилиан позволила себе упасть к нему на колени, чувствуя сквозь тонкую ткань его брюк настойчивую эрекцию. —Закажи мне выпить, — прошептала она ему в ухо, касаясь губами мочки. — Самую дорогую дрянь, что у них есть. Он крикнул бармену что-то невнятное, тыча пальцем в самую верхнюю полку. Его глаза, налитые алкоголем и триумфом, говорили: «Смотрите все! Я её купил!». —Дорогуша, а откуда у тебя эти брюлики? Ты директор чего-нибудь... Скучного? —Финансовый консалтинг! — парировал он, пьяно гордясь. —О, — её голос прозвучал так, будто она только что услышала название редкой формы грибка. — Это невероятно! Да ты важная шишка. Я впервые встречаю такого мужчину, как ты. Ты красив, умён, но как на счёт внутреннего мира? Лилиан приобняла его, прижавшись грудью. Вырез открылся ещё больше. Это, конечно, не осталось незамеченным. Вот так немного дешёвого спектакля и унижения выдадут вам путь к выгоде, цыпочки. Не пользуйтесь. Она потягивала его виски, наблюдая за танцполом поверх его плеча. Её внимание было где-то там, в гуще дыма и плоти, но он верил, что оно целиком принадлежит ему. Именно тогда воздух в их уголке сменил химический состав. Он стал насыщеннее. Музыка заиграла ярче. Губы Лилиан растянулись в улыбке, полной предвкушения и странной нежности. Парень сразу заметил, что это предоставлялось не ему. Из толпы, словно из тёмной воды, возникла женская фигура. Мадам Хильдебран. Она не пробивалась сквозь толпу. Толпа таяла перед ней, образуя почтительный коридор. Она была воплощением той самой власти, которую все здесь искали в постели и в стакане. На ней было платье цвета старого портвейна. Ткань плотно облегала каждый изгиб. По бедру глубокий вырез. Над её полными алыми губами красовалась изюминка – родинка. Её глаза, холодные и оценивающие, скользнули по парню с кривым галстуком и остановились на Лилиан, которая, не слезая с мужских колен, подняла бокал в немом тосте. —Малышка Лили, — она поцеловала Лилиан в обе щёки. — Где тебя носило, моя ядовитая орхидея? Я думала, ты променяла наш милый хаос на скучные объятия какого-нибудь сенатора. —О, будь уверена, его объятия вовсе не скучные. —Ах, дорогая, ты обязательно должна мне всё рассказать! Твои истории я обожаю больше всего. Вот бы ты никогда не уходила отсюда и была подле меня. О, — резко воодушевилась она. — Может ты надумала стать одной из моих девочек? Лилиан рассмеялась. Они разговаривали так, будто парня рядом не существовало. Его это смутило. —Эй, — пробурчал он, ущепнув Лилиан за бедро. — Это я тут плачу между прочим. Хильдебран медленно, как удав, перевела на него взгляд. —Кто это? — спросила она Лилиан, не удостаивая его прямым обращением. —О, это... милый, как твоё имя? — Лилиан сделала лёгкий, пренебрежительный жест рукой. — Не суть важно. Он изучает местные обычаи. И инвестирует в моё похмелье. —Как мило. — произнесла Хильдебран, и в её голосе не было ни капли милоты. — Дорогой, взрослые разговаривают. Будь хорошим мальчиком и помолчи. Или займись чем-нибудь полезным. Там в комнате с петухами развлекаются. Ступай к ним. Его лицо побагровело. —Да вы кто вообще такие?! — сорвался он. — Я здесь клиент! Я здесь плачу, так что вы обязаны мне... —Малышка Лили, — Хильдебран наклонилась к Лилиан. — Кажется, твой временный табурет испортился. Издаёт неприятные звуки. Лилиан вздохнула с преувеличенной скорбью. —Увы. Недолговечны нынче материалы. И плавно соскользнула с его колен. —Да что вы себе позволяете?! Вы – просто шлюхи! Ваше место на трассе стоять и светить буферами! —Есть золотое правило, дорогуша: никогда не называть женщину шлюхой в месте, которым она владеет. — протянула с улыбкой Лилиан. — Особенно если на твоём пальце обручальное кольцо впивается в плоть от обилия дешёвого коньяка и стыда. Позвонить вашей жене и сообщить ей, что вы с нашей трассы глаз не спускаете? Тот замер. Его рот открывался и закрывался, как у рыбы на берегу. Весь его пьяный гнев был моментально вытеснен трезвым ужасом. Хильдебран фыркнула, вновь концентрируя взгляд на Лилиан. Этого парня для неё не существовало. —Какой трогательный экземпляр. Надеюсь, он не испортил тебе настроение? —Напротив, — Лилиан подхватила свой бокал. — Он был познавателен. Как наглядное пособие по инфляции мужского достоинства. Но хватит о нём. У нас есть дела поважнее. Мне нужна информация. —О, малышка, ты только для одного и приходишь. Я скоро начну думать, что ты мною пользуешься. Хорошо, что ты мне за это не платишь, иначе бы я посчитала, что ты меня за шлюху принимаешь! Центр танцпола был сердцем безумия. Тела сливались, текли друг по другу, цеплялись, смеялись. В вентиляцию явно подавали что-то. Воздух был сладким и дурманящим. Лилиан вдохнула полной грудью, и мир заиграл яркими, сочными красками. Её острый ум слегка затуманился, грани стёрлись. Она стала смелее, дерзче, бесстыднее. Она прижалась к Хильдебран в танце, их тела изгибались в унисон в море плоти, латекса и пота. Вы знали, что в Америке есть так называемый амфетаминовый туман? «Вейп-лаунж для взрослых» – легально, дорого и приторно-синтетично! Вдыхаешь, и мир теряет острые углы, звуки обретают текстуру, а кожа становится гиперчувствительной к малейшему дуновению. Особенно много его было на танцполе. Тела не танцевали. Они текли друг сквозь друга, сливаясь и снова разделяясь. Две девушки с ирокезами, выкрашенными в цвета радуги, танцевали, обмотавшись одним светящимся шнуром. Их движения были на удивление грациозны. Парень в одних кожаных штанах и с крапом серебряной краски по торсу медленно вращался. Он держал в каждой руке по бокалу, из которых две полуобнажённые девушки с сосцами, увешанными крошечными колокольчиками, пили, не касаясь руками. Звон сливался с битом. Хильдебран ввела Лилиан в самый центр. «Выпей, орхидея», – сказала она, и в руке Лилиан оказался узкий бокал с мутноватой жидкостью. Она выпила залпом. Вкус был обманчиво мягким. Мёд, мята и что-то металлическое, ледяное, прочертившее мгновенную линию от языка до самого мозга. Эффект был не как от алкоголя. Алкоголь размывал. Это – затачивало. Стены отодвинулись, звуки встали на свои места, каждый смех, каждый стон обрёл ясность. Скука, та вечная, экзистенциальная тяжесть, испарилась. Лилиан почувствовала лёгкость и вместе с ней дерзкую, бессовестную отчётливость желаний. Следующий миг, что она помнила, это танец в центре этого самого танцпола. Лилиан откинула голову, позволяя дыму ласкать горло. Здесь, в этом море порока и притворства, она на секунду перестала притворяться. Она смеялась, и смех её звучал звонко, даже сквозь грохот музыки. Она выхватила бокал шампанского из рук проходящего официанта и отхлебнула, глядя на Хильдебран поверх хрустального края. —Ты создала великолепный ад, дорогая, — сказала она, и её губы почти коснулись уха Хильдебран. — Здесь даже грех чувствует себя как дома. Но тут железная хватка на запястье вырвала её из толпы. Лилиан потянулась к Хильдебран. Где же она? Её тащили. Сквозь дым, сквозь смех, сквозь тела. Перед ней мелькала спина в белой рубашке, на которой алели несколько отпечатков алой помады. Чужие? Её? Кто он? Они свернули в тёмный тихий коридор, и он втолкнул её в комнату. Дверь захлопнулась, отрезав грохот. Лилиан моргнула, ослеплённая светом и, когда муть перед глазами постепенно стала испаряться, она разглядела знакомые черты лица. Рафаэль. Рукава закатаны, волосы в беспорядке, на шее след красных губ. На его лице бушевала буря из гнева, тревоги и чего-то ещё. —Я никогда не считал тебя образцом благопристойности и хранительницы семейных устоев, но на этот раз ты превзошла саму себя. — выдохнул он, но в его голосе не было силы. Только усталость. Лилиан, всё ещё находясь под действием дыма, медленно обвела взглядом комнату. Она узнала это место. Красные кожаные кресла, картины с полуобнажёнными девушками, феи на потолке, стойка бара... Вспышка памяти: её спина, прижатая к этому полу, его руки, её смех, заглушенный его губами. Безумный карнавал «Бойцовского клуба» остался за дверью. Здесь же царила их горячее общее воспоминание, в которой все маски были бесполезны. Она выпрямилась, отряхнув невидимую пыльцу безумия с плеч, и её губы растянулись в улыбке, от которой у Мортифера дрогнула бровь. —Агент, — прохрипела она, всё ещё запыхавшись. — Вырвал на самом интересном. Надеюсь, у вас на то веская причина. Или вы просто соскучились по этому интерьеру?