Глава 17
19 июля 2024 г., 12:00
Остаток дня теряется в какофонии мыслей и слов. Сокджин спрашивает, где Чонгук, но, не добившись вразумительного ответа, оставляет Хосока в покое, только бросает время от времени обеспокоенные взгляды. Тэхён держится на расстоянии вытянутой руки, смотрит виновато, а Чимин, когда думает, что Хосок этого не видит, пытается просверлить в нём дыру.
Хосок всё ещё не может решить, чего ему хочется больше: запрокинуть голову и громко рассмеяться, или уронить её на сложенные, на столе руки и заплакать. Он не может винить в происходящем никого кроме себя. Из-за его сомнений, постоянной лжи и страха, он рискует потерять того, кто значит для него больше, чем кто-либо другой. Чонгук его лучший друг, и потерять его, для Хосока означает потерять важную частичку самого себя.
Скомкано прощаясь, он уходит домой, не реагируя, когда Сокджин просит его побыть ещё немного. Он не может оставаться среди всех этих людей — весёлых, беззаботных, когда внутри всё переворачивается от обиды и чувства вины. Чимин догоняет его на выходе возле ворот, толкает плечом и, не говоря не слова, идёт рядом. Одна часть Хосока рада молчанию, но другая, менее трусливая, хочет, чтобы тот, как следует, на него накричал, обозвал придурком и козлом. Но Чимин демонстративно смотрит перед собой и двигается в сторону остановки, чеканя шаг.
На нос падает крупная капля. Хосок рассеянно моргает и стирает её указательным пальцем. Следом падает ещё одна, оседая на ресницах ледяной слезой. Будь Хосок более драматичным, решил бы, что сама природа хочет, чтобы он заплакал. Он тихо смеётся над своими глупыми мыслями, останавливается и запрокидывает голову, подставляя лицо холодному дождю. Всё-таки прогноз погоды их обманул.
Чимин чертыхается рядом, натягивает на голову капюшон, хватает Хосока за руку и тянет под навес ближайшего магазина. Тот не упирается, послушно переставляет ноги, но не сводит взгляда с хмурого вечернего неба, затянутого тёмными грозовыми тучами. На ум снова приходит Чонгук, не такой как сейчас — меньше, злее, настороженнее. Ещё незнакомый, но уже по-своему родной. Память подбрасывает воспоминание о жарком лете и промокших кедах, о растянутой футболке и несмелой улыбке, о влажных, кольцами, завивающихся волосах и горячем румянце на щеках. О нелепых шутках и первых осторожных прикосновениях.
— Хён, — голос Чимина звучит глухо и почти неслышно из-за шума дождя. Хосок переводит на него взгляд, склоняет голову к плечу и ждёт. Чимин кусает губы, смотрит куда-то за его спиной, роняет будто бы невзначай. — Ты должен перестать.
Хосок и сам знает, что должен, вот только у него не получается. И если отбросить все страхи и сожаления, все надуманные поводы и заготовленные речи, и признаться честно, хотя бы самому себе — он не хочет.
— Раз ты уже всё решил, то хватит его мучить, Чонгук не заслуживает того, как ты с ним обращаешься, — продолжает Чимин. — Ты и сам это знаешь. Позвони ему и скажи всё как есть, раз тебе не хватает смелости сказать ему это в лицо.
И будто бы в ответ на его слова в кармане начинает звонить телефон. Хосок достаёт его непослушными пальцами и смотрит на лицо Чонгука на маленьком экране. Чимин заглядывает ему через плечо, тоже смотрит на фотографию, а затем отходит в сторону, насколько позволяет навес, давая ему видимость уединения.
Хосок нажимает ответить и подносит телефон к уху, выдыхая едва слышное «да».
— Честно говоря, не думал, что ты ответишь, — говорит на той стороне Чонгук. Хосок слышит голоса и громкую музыку на дальнем плане. — Хён, то, что я сказал… — он замолкает, вздыхает как-то повержено, и тихо продолжает. — Я должен извиниться. Прости меня.
Внутри Хосока всё взвивается от неправильности происходящего. Это должны быть его слова. Это он должен звонить и просить прощения за все свои страхи, сожаления и тревоги. За всю ту боль, которую он пускай и ненамеренно, но продолжает Чонгуку причинять.
— Это не твоя вина, — шепчет он, зажмурившись. — Это я должен извиниться.
— Нет, хён, — голос Чонгука звучит твёрдо, шум на заднем плане становится тише, будто бы он ушёл куда-то в другое место. — Ты не должен извиняться за своё прошлое. То, что было между тобой и Тэхёном, — он гулко сглатывает, — меня не касается. Я просто приревновал. Прости меня.
От абсурдности диалога Хосоку хочется смеяться. Пока он думал о том, как облачить в слова свои сомнения и страхи, Чонгук грыз себя бесплотной ревностью.
— Всё в порядке, я понимаю, — Хосок пытается говорить твёрдо, уверенно, но голос срывается, ломается на последних словах.
— Хён? Всё в порядке?
— Да, да, в порядке. Устал, помнишь? — он ловит взглядом своё отражение в витрине магазина и едва не отшатывается — на него смотрит кто-то чужой, кто-то с кривым оскалом вместо улыбки и взглядом, как у мертвеца. Хосок моргает, снова вглядывается в отражение, но видит уже самого себя — серого от усталости и недосыпа.
— Тогда иди домой и отдохни.
— Так и сделаю.
— Спокойной ночи, хён, — ласково говорит Чонгук и отключается. Хосок смотрит на телефон в своих руках, приваливается плечом к стеклу и переводит взгляд обратно на небо.
— Ты не сказал ему, — Чимин подходит к нему и складывает руки на груди.
— Нет.
— Однажды тебе придётся.
— Я знаю, — Хосок физически ощущает, как ломаются его барьеры, как в агонии кривится лицо.
— Хён, — Чимин протягивает к нему руку, но Хосок отшатывается, выскакивает из-под навеса прямо под дождь. Он не готов выслушивать очередные проповеди, только не сейчас.
— Увидимся дома, — кричит он и срывается с места, быстро переходя на бег.
Ноги в кроссовках быстро промокают, джинсы неприятно липнут к телу, вода заливает глаза, но вместо того, чтобы остановиться, Хосок продолжает бежать. От Чимина, Чонгука и от самого себя.
***
Он приходит домой далеко за полночь, насквозь промокший, замёрзший и дрожащий. Чимин встречает его на пороге и ловит, когда Хосок, запутавшись в ослабевших ногах, падает, едва успев прикрыть за собой дверь. — Господи, хён, — Чимин прислоняет его к стене, помогает стянуть кроссовки и куртку, и критическим взглядом осматривает с головы до ног. — Ты что творишь?! — он пытается звучать зло, но волнение выдают глаза — огромные, как два блюдца. — Я гулял, — Хосок пожимает плечами, а затем морщится и громко чихает. — Не мог другую погоду выбрать? — Чимин закидывает его руку себе на плечо и тащит в ванную, где на максимум выкручивает вентиль с горячей водой. — Раздевайся и лезь. У тебя от холода губы уже посинели. Не хватало тебе ещё пневмонию подхватить. Под ворчание Чимина Хосок стаскивает с себя тяжёлую мокрую одежду и забирается в ванную, погружаясь в воду почти с головой. Чимин собирает с пола его вещи и запихивает их в стиральную машинку, продолжая сыпать себе под нос проклятиями и угрозами. Хосок не обращает внимания на его причитания, сосредотачиваясь на ощущениях — заледеневшая кожа медленно возвращает чувствительность, пальцы послушно сгибаются, а зубы перестают отбивать чечётку. Он пропускает момент, когда Чимин уходит, а следом возвращается со стопкой сухой одежды. Он кладёт её на машинку, награждает Хосока очередным хмурым взглядом и оставляет его одного, неплотно прикрывая за собой дверь. На мгновение Хосок чувствует себя ребёнком, которого мать за ухо тащила домой с улицы и загоняла в душ, отмывать с себя грязь. Чимин на его маму мало смахивает, и что-то Хосоку подсказывает, что лучше ему эти мысли вслух не озвучивать. Он вылезает из ванной, когда вода становится чуть тёплой, долго растирается полотенцем и натягивает на себя одежду. Чимин сидит на кухне, подогнув под себя одну ногу, и что-то читает в телефоне. При виде Хосока он откладывает его в сторону, кивает на соседний стул и поднимается, чтобы достать кружки. Хосок не хочет ничего, только лечь и забыться сном на несколько часов, но всё равно садится, подпирая ладонями подбородок. Чимин гремит дверцами шкафчиков, то и дело, бросая на него нечитаемые взгляды. На языке вертится вопрос, но Хосок стоически держит его при себе, потому что не уверен, что хочет знать ответ. Чимин грохает перед ним чашку с чем-то сладко пахнущим, садится обратно и требует: — Пей. Хосок обхватывает двумя руками горячие бока, но не спешит делать глоток. Мысли в голове лениво ворочаются с одного на другое, будто заторможенные. Усталость дымкой заволакивает сознание, он широко зевает, в последний момент прикрывая рот рукой. — Пей, — повторяет Чимин, сводя брови к переносице. Хосок переводит взгляд с него на кружку и делает неуверенный глоток. — Что это? — спрашивает он, перекатывая во рту сладкий слегка вязкий напиток. — Профилактика, чтобы твои ночные прогулки не закончились больничной койкой. — Ты преувеличиваешь, — Хосок осторожно принюхивается, угадывая смесь мёда и имбиря. — Я редко болею. — Вот пусть так и остаётся, — Чимин слабо улыбается, а затем без предисловий резко переводит тему. — Что тебе сказал Чонгук? Хосок едва не давится очередным глотком. Он поднимает на Чимина укоризненный взгляд, делает несколько медленных вдохов и крепче вцепляется в чашку, как в спасательный круг. — Он извинялся, — Хосок кривится, вспоминая разговор, — за то, что приревновал к Тэхёну, — и, предупреждая следующий вопрос, добавляет. — Он знает о нас с ним. Тэхён проболтался. Выражение лица Чимина говорит само за себя — это одновременно и смешно, и немного страшно. И это очередное подтверждение, что тот так и не смог переболеть своими чувствами. Хосоку хочется как-то поддержать его, утешить, но он не знает, что говорить в такой ситуации. Разговор о чувствах никогда не давался ему легко, даже если речь шла о ком-то другом. Чимин быстро берёт себя в руки, натягивая маску показного спокойствия. Хосок пьёт вязкий сладкий отвар, делая вид, что не замечает отголосков злости и отчаяния на его лице. — Чимин, — Хосок разглядывает своё мутное отражение на дне чашки, и, в конце концов, решает задать мучавший его последние несколько часов вопрос. — Это правда, что я возвожу вокруг себя стены? Тот теряется на мгновение, хмурится недоумённо, качает головой, будто бы ведёт сам с собой мысленный диалог. Хосок терпеливо ждёт, обводя пальцем ободок чашки. — Да, — наконец отвечает Чимин, после недолгого раздумья, глядя ему в глаза. — Ты всегда себе на уме, хён. Когда у тебя что-то происходит, ты отгораживаешься, прячешься в свою раковину. Из тебя слова клещами приходится вытаскивать. И ты никогда не просишь о помощи, а когда её предлагают — отказываешься. У тебя в голове потёмки, где ногу сломать можно. И ты всегда был таким, даже до аварии. Ты будто специально держишь всех на расстоянии, чтобы не причинять неудобств. — Я… — Хосок не знает, что на это сказать. Это не тот ответ, на который он рассчитывал. — Хён, ты знаешь, что из тебя ужасный лжец? У тебя на лице написано, когда ты врёшь, и стоит тебя в этом уличить — выдаёшь полуправду. Вот вроде бы и честным пытаешься быть, но всё равно замалчиваешь многое. Хотя не мне тебя в этом винить, — он улыбается как-то уничижительно. — У каждого свои заморочки. Надеюсь, однажды ты научишься по-настоящему доверять людям. — Чимин встаёт из-за стола и потягивается. — Уже поздно, пойдём спать. У тебя завтра много работы, верно? — Ага, — рассеянно отвечает Хосок, наблюдая, как Чимин забирает у него пустую чашку, и быстро споласкивает водой. Когда тот уходит по направлению к своей комнате, Хосок спохватывается и зовёт. — Чимин? — тот оборачивается. — Спасибо. За всё. — Не за что, хён. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — говорит Хосок закрытой двери. Он сидит ещё какое-то время, пытаясь уложить разговор в голове, но мысли продолжают разбредаться во все стороны. Он думает о словах Чонгука, и о том, что сказал ему Чимин. Оглядываясь назад, Хосок понимает, что действительно в какой-то степени отгораживается от людей. Прячется за улыбками и держит чувства при себе. Не доверяет. И он даже догадывается, откуда у всего этого растут ноги. Школа. Каминг-аут. Одноклассники, которым не нравилось то, что он другой и не стыдится этого. Учителя, закрывающие на всё глаза. Родители, которых он не хотел беспокоить. Нуна, которая клещами вытягивала из него правду о синяках. Хосок откидывается на спинку стула и прикусывает губу. Ему даже немного смешно, что прошлое нагнало его таким изощрённым способом. Он вдруг вспоминает своего классного руководителя, который брызжа слюной, кричал, что он болен, и Джиу, которая, узнав об этом, грозилась пойти в полицию, в суд и в СМИ. Намджуна, который стоял рядом с ним плечом к плечу, перед старшеклассниками, для которых он чуть не стал любимой игрушкой для битья. Сокджина с Юнги, которые пусть и каждый в собственной манере, но не давали ему засесть в своей раковине, вытаскивая на вечеринки и в клубы. Первого парня, который был старше на несколько лет, и советовал послать всех к чёрту, задорно сверкая глазами. Хосок ловит себя на том, что улыбается, вспоминая успевшее покрыться пылью прошлое. Но улыбка тут же гаснет, стоит ему подумать о стенах, которыми он неосознанно себя окружил, чтобы что? Спрятаться? Защититься? Друзья, семья — это те люди, которые никогда не сделают ему больно, но почему-то он всё равно боится подпускать их ближе на каком-то подсознательном уровне. До этого момента он всегда считал себя открытым человеком, но на поверку оказалось, что он глубоко заблуждался. «Интересно, — думает Хосок, — где ещё я ошибся?»***
Впервые за последние дни Хосоку ничего не снится. Он просыпается с первым сигналом будильника и несколько минут пялится в потолок, собираясь с силами. Идти в университет не хочется от слова совсем. Мелькает даже крамольная мысль позвонить и сказаться больным. Вот только, то ли отвар Чимина помог, то ли его организм был достаточно крепок, чтобы выдержать прогулку под ледяным дождём, но он чувствует себя на удивление хорошо. Выпутавшись из одеяла, Хосок встаёт и тут же с размаху прикладывается мизинцем о край злополучной тумбочки. Он громко и со вкусом матерится, метая молнии в кусок дерева, которое явно пытается его покалечить. — Хён, дай поспать! — кричит из-за стены Чимин, и Хосок мысленно перед ним извиняется, продолжая уже тише поносить тумбочку на все лады. Слегка прихрамывая, он переодевается и выходит из комнаты, прихватив с собой телефон, на котором, к его удивлению, нет ни пропущенных звонков, ни сообщений. По дороге в университет он заходит в кофейню и заказывает себе огромный стакан американо. Пока стоит в очереди на выдачу, лениво оглядывает разношёрстную толпу из студентов и офисных клерков. Его внимание привлекает невысокая девушка с ядовито-салатовыми волосами, одетая так, будто завтра Хэллоуин и Рождество сразу: ярко-красные штаны, ботинки на высокой подошве, чокер с пятиконечной звездой, белая расстёгнутая куртка и чёрная футболка с пляшущими скелетами. Заметив его взгляд, она с вызовом поднимает подбородок и подходит ближе, уперев руки в бока. Хосок примирительно улыбается и качает головой. — Потрясающе выглядите, — вежливо говорит он. Девушка смотрит на него подозрительно, будто пытаясь понять, не пытается ли он над ней издеваться. Её реакция понятна, поэтому Хосок не ждёт, что она ему поверит. Он забирает заказ и собирается уйти, когда девушка нагоняет его и впихивает в руку какую-то бумажку. — Спасибо, — она немного краснеет и возвращается к прилавку, ждать свой заказ. Уже на улице Хосок разворачивает бумажку, с удивлением разглядывая неровный ряд цифр. Номер телефона. Хосок едва не стонет. Он приходит в университет, продолжая прокручивать в голове эту странную ситуацию. Не то чтобы ему раньше никто не давал свой номер, но обычно это случалось в ночных клубах, а не посреди кофейни рано утром. И уж точно не девушки. Хосок был уверен, что у него на лбу написано, что он гей, по крайней мере, так ему однажды сказала нуна, когда он сомневался в своей ориентации. Её друзья это подтвердили. Как и его. Сокджин даже делал вид, что видит над его головой яркий неоновый баннер. Он убирает записку в карман и вздыхает, не особо понимая, что с этим делать. За размышлениями он поднимается на нужный этаж и ещё на подходе к кабинету слышит громкие крики, сразу безошибочно узнавая голос сонбэ. Крамольная мысль вернуться домой и сказаться больным кажется как никогда сладкой. Он останавливается возле двери, прислоняется плечом к стене и ждёт, пока скандал не стихнет, чтобы войти внутрь. Заходить сейчас — значит подписать себе смертный приговор. — Ты чего здесь стоишь? — Хосок едва не подпрыгивает, когда сзади на плечо опускается рука. Он разворачивается, видя перед собой Минхо, прикладывает палец к губам и шипит. — Тише ты, — кивком указывая на дверь. — Нам Хаджун в своём репертуаре? — Минхо переходит на шёпот и прикладывается ухом к двери. — И кто этот несчастный, кто выбесил нашего козла с утра пораньше? — Не знаю. Не узнаю голос, — Хосок пожимает плечами, втайне радуясь, что на месте другого человека не он. Начинать очередной день с криков и скандала ему не улыбается. — Это та третьекурсница, кажется. Не помню, как зовут. Ну, та, что предлагала ему почту чаще проверять, — Хосок кивает, вспоминая искривлённые в постоянной насмешке губы, чёрные волосы, убранные в небрежный хвост, и раскосые глаза. — Ты слышишь, как кричит? Если бы моё сердце не было занято, я бы за ней приударил, — мечтательно улыбается Минхо. — Она тебе не по зубам, — хмыкает Хосок и не может сдержать ехидного замечания. — И она бы тебе яйца открутила. — Ну, тебя. Ты гей, что ты вообще можешь понимать в женщинах? — У меня есть старшая сестра. Так что точно побольше твоего. — У тебя есть сестра? — Минхо как по команде поворачивается к нему всем телом. — Красивая? — У неё парень есть, — Хосок закатывает глаза и пихает Минхо в плечо. — И она тебе тоже не по зубам. Слышишь? Кажется, успокоились. Давай заходить. Минхо порывается сказать что-то ещё, но Хосок отодвигает его в сторону и юркает внутрь, стараясь не привлекать к себе внимания. Он успевает сделать всего несколько шагов, как сонбэ замечает его и расплывается в елейной улыбочке, от которой по спине Хосока мороз проходит. — Чон Хосок, как я рад, что ты решил нас посетить. Хосок бросает взгляд на висящие над дверью часы и понимает, что пришёл даже раньше положенного, но предпочитает не указывать на это. Сидящие в кабинете награждают его сочувствующими взглядами. Минхо заходит следом и беспрепятственно занимает свободный стол. Сонбэ не удостаивает его даже взглядом, полностью обратив своё внимание на Хосока. — Ваш вчерашний конкурс был, — сонбэ кривится и выплёвывает, — сносным. Профессор Ким просила передать благодарность. Но мы-то с тобой знаем, что в этом мало твоей заслуги, правда? — сонбэ давит на него голосом и присутствием, нависает, пользуясь разницей в росте. Будто бы то, что он выше Хосока на полголовы, даёт ему право смотреть на него сверху вниз. Зарвавшийся мудак. — Конечно, — Хосок возвращает улыбку. — Это общая заслуга. Это явно не тот ответ, на который надеялся сонбэ, он недобро скалится, наклоняется к Хосоку и тихо говорит: — Запомни, то, что ты до сих пор здесь, моя, и только моя заслуга. Если я захочу, ты вылетишь отсюда, понял? Хосок чувствует, как внутри поднимается гнев, он стискивает зубы и отворачивается. — Молодец, — сонбэ треплет его по голове, как собаку, и отходит, а Хосок испытывает непреодолимое желание плюнуть ему вслед. Он садится рядом с Минхо, до побелевших пальцев стискивая край стола. — Что он тебе сказал? — шёпотом спрашивает Минхо. — Ничего нового, — цедит Хосок и вдруг ловит взгляд той самой третьекурсницы, которая смотрит на него с искренним сочувствием. Хосок посылает ей слабую улыбку и разжимает руки, которые тут же начинает слабо покалывать. Сонбэ проверяет план на сегодняшний день, сверяет назначения и, когда очередь доходит до Хосока, он делает паузу и вдруг улыбается, да так гаденько, что тому резко хочется оказаться в другом месте. — Чон Хосок, Чхве Миён, будете помогать с постановкой. А во время перерыва зайдёте в спортивный клуб за костюмами. Кто-то должен зазывать народ на предстоящую игру. И я уверен, что вы двое отлично справитесь. — Какими костюмами? — спрашивает настороженно третьекурсница — Миён. — Нашего символа, — улыбка сонбэ почти ослепляет. Хосок сползает на стуле вниз, мысленно чертыхаясь. — Могло быть хуже, — пытается утешить его Минхо. — Хуже костюма огромного гуся? Что-то сомневаюсь. — Сейчас могло быть лето. Хосока передёргивает от отвращения, стоит ему на секунду представить палящий зной, жаркую духоту костюма и заливающий глаза пот. Раздав указания, сонбэ уходит, напоследок наградив его насмешливым взглядом. Любые тёплые чувства, которые если и могли у Хосока оставаться, теперь уже точно исчезли. Он хлопает себя по щекам, надеясь унять бурлящую внутри злобу. Полгода и всё закончится. Полгода, и он больше никогда не увидит этого мудака.
