Don't Play Around With Love

      Стоит двери за сонбэ захлопнуться, как Хосок тут же длинно выдыхает, медленно пытаясь успокоиться. День только начался, а его настроение уже падает на отметку «полный пиздец», и это он ещё даже не получил костюм.       К столу подходит Миён, Минхо тут же вытягивается по струнке, расправляет плечи и обворожительно улыбается, но та даже не удостаивает его взглядом.       — Чхве Миён, третий курс, традиционная музыка, — представляется она, склоняясь в вежливом поклоне. Хосок даже теряется на мгновение, но, спохватившись, механически опускает голову.       — Чон Хосок, третий курс, хореография, — он отвечает почти на автомате. Миён машет на него рукой и кривит губы в улыбке.       — Я знаю кто ты. Больная мозоль Нам Хаджуна.       Минхо прыскает, услышав прозвище, за что тут же получает тычок локтём от Хосока. Он охает и хватается за рёбра, бросая на него обиженный взгляд. Миён даже бровью не ведёт, наблюдая за их небольшой перепалкой.       — Ты старше на два года, могу я называть тебя оппа? — продолжает она без предисловий. Минхо тут же бормочет «можешь звать меня как угодно», но Миён с восхитительным безразличием пропускает его слова мимо ушей.       — Да, конечно, — отзывается Хосок.       — Тогда вперёд на эшафот, оппа, — она вдруг улыбается искренне и задорно. — Покажем этому козлу, что какие-то гуси не могут нас сломать.       — Главное, чтобы мы их не сломали, — шутит он, и улыбка Миён становится ещё шире.       — А ты мне нравишься, — она разворачивается и идёт в сторону выхода, оборачиваясь на самом пороге. — Ты со мной?       — Какая женщина, — тихо стонет Минхо, мечтательно разглядывая её невысокую фигуру. Хосок закатывает глаза, подхватывает рюкзак и спешит следом.       Из кабинета они выходят вместе и в конце коридора замечают сонбэ, разговаривающего с кем-то из профессоров. Выражение лица Миён меняется на глазах: вместо задорной улыбки губы кривятся в уже знакомой усмешке, глаза сужаются, а на скулах играют желваки. Не боясь, что её услышат, она разряжается злой тирадой и награждает сонбэ парочкой нелицеприятных эпитетов. Ублюдочная скотина, хренов диктатор и чёртов мудак — самые ласковые из них. Хосок даже заслушивается невольно, уж очень красочные ругательства вылетают изо рта с виду милой девушки.       — Не боишься, что услышат? — спрашивает он, когда они минуют несколько лестничных пролётов.       — Нам-мудак-Хаджун? — она бросает ему ухмылку. — Пускай слышит. Может спеси поубавится. Уже жалею, что вообще подписалась на этот фестиваль. Но профессор Ким очень просила. Она мне на первом курсе помогла сильно, не смогла отказать в просьбе. А тебя как угораздило?       Под прямым взглядом Хосок немного теряется и честно признаётся:       — Сонбэ.       Ему даже объяснять ничего не нужно. Миён понимающе и даже несколько сочувствующе улыбается.       — Не знаю, что у вас за история, слышала только некоторые слухи. Но у него на тебя какая-то нездоровая фиксация.       — И что за слухи? — спрашивает он с любопытством. Миён замедляет шаг и бросает на него задумчивый взгляд.       — Что ты у него девушку увёл — один из самых популярных. Вот только, — она запинается на секунду, но сразу же уверенно продолжает, — ты гей. — Она не спрашивает, и Хосок снова невольно задумывается о табличке у себя над головой. — Я очень проницательна, — она посмеивается, — и не я одна. Отсюда следующий слух — что вы встречались, а потом ты его бросил ради другого. И он не может простить тебе своё разбитое сердце. Как будто оно у него вообще есть, — добавляет она ворчливо.       Хосок едва не спотыкается на ровном месте. Он и не знал, что настолько популярен. Зато становится понятно, откуда у Чонгука были такие странные выводы про отношение сонбэ к нему.       — И как тебе, быть звездой сплетен? — у Миён на лице снова ухмылка.       — Незабываемо, — хмыкает Хосок и саркастически добавляет. — Всегда мечтал стать местной знаменитостью.       — Дашь автограф? — в глазах Миён пляшут черти.       Хосок зеркалит её ухмылку и делает вид, что расписывается на её куртке невидимыми чернилами.       — Я больше никогда не буду её стирать, — она любовно поглаживает рукав и смеётся сама над собой.       Оставшийся путь они проходят в уютном молчании. Хосок кивает редким знакомым, которые встречаются в коридорах, а Миён, достав из кармана телефон, набирает кому-то сообщение, не забывая смотреть под ноги.       — Ну что, ты готов? — Миён указывает на большие двери, за которыми скрывается полутьма театральных подмостков.       — Если я скажу «нет», это что-то изменит?       — Будь сильным, оппа. На эшафот принято идти с высокоподнятой головой, — и будто бы для наглядности она первой проходит внутрь, гордо задрав подбородок.       Хосок качает головой и идёт следом, мысленно желая им обоим удачи. Она им сегодня однозначно пригодится.

***

      Режиссёр студенческой постановки видимо приходится сонбэ родственной душой. К концу первого часа работы Хосок чувствует нестерпимое желание затолкать ему в глотку рупор, с которым тот расхаживает по сцене, заставляя их по десять раз переставлять декорации с одного места на другое. Миён, глухо ворча, утирает со лба выступивший пот и снова рассыпается проклятиями в адрес сонбэ. Она тащит макет дерева в другой конец сцены, пока Хосок вместе с другими помощниками катит за кулисы лодку. Краем уха он слушает, как актёры репетируют свои реплики, но так и не может понять, что за представление их ждёт. Если судить по костюмам и декорациям — это явно историческая постановка, а вот если по диалогам — самое раннее, начало двадцатого века. И то ли так задумано, то ли сценарий писал какой-то идиот. Он косится на режиссёра — тот слушает монолог девушки с таким восторгом на лице, что Хосок тут же склоняется ко второму варианту. Радует то, что в этом фарсе ему не придётся принимать непосредственное участие.       Урвав пятнадцать минут перерыва, Хосок первым делом проверяет телефон, и его сердце невольно пропускает удар, когда он видит сообщение от Чонгука.       «Доброе утро, хён! Встретимся днём?»       — Ты улыбаешься, — замечает Миён, садясь рядом с ним на какой-то ящик за кулисами. — Хорошие новости?       — Да, — он прикусывает губу и быстро набирает ответ:       «Давай. У меня будет немного времени после обеда. И я обещал тебе кофе».       «Приз от организатора?»       «Он самый».       «Ловлю на слове».       Хосоку не нужно зеркало, чтобы видеть какое глупое у него сейчас выражение лица. Но он ничего не может поделать, когда в животе мягко тянет, стоит ему только представить широкую улыбку Чонгука.       — Нам Хаджун будет ревновать, — поддевает его Миён, закидывая ногу на ногу.       — Это если бы у него было сердце. А мы уже выяснили, что у него его нет, — возвращает Хосок её же слова.       Они болтают об учёбе оставшийся перерыв, а когда режиссёр снова кричит в свой рупор, призывая всех вернуться к работе, Миён вслух озвучивает мысли Хосока.       — Как же я хочу этот рупор ему в глотку затолкать, — она сверкает глазами и возвращается на сцену, уперев руки в бока. Маленькая и грозная, но совсем не пугающая, она чем-то напоминает ему Джиу. Та тоже раньше могла припечатать крепким словцом, а потом мило улыбнуться и уйти, тряхнув длинными волосами.       — Я хочу видеть свет! Кто отвечает за свет? Почему ещё не на месте?! — кричит режиссёр.       — В конце тоннеля, — шепчет кто-то, и по сцене проносится волна смешков. Хосок тоже ухмыляется и закатывает рукава, готовясь вновь перетаскивать туда-сюда несчастные декорации.

***

      Они с Миён и другими помощниками ждут за кулисами, когда погаснет свет, чтобы быстро подготовить сцену к следующему акту. Несмотря на странные диалоги, Хосок проникается постановкой. Зрителям рассказывают историю о первой любви, о выборе между чувствами и долгом, о надежде на мимолётное счастье и о горько-сладком томлении в груди. У него немного щиплет глаза, когда главный герой покидает свою возлюбленную, целуя ей на прощание кончики пальцев. Кто-то фыркает, и Миён тут же шикает в сторону, тоже с увлечением следя за постановкой. Когда свет, наконец, гаснет, они быстро заменяют декорации и возвращаются на свои места, в ожидании продолжения.       В лучших традициях Шекспира, главный герой погибает в самом конце, а безутешная героиня сбрасывается с обрыва под громкий шум волн из колонок. Концовка оставляет неприятное послевкусие, ощущение оборванности и какой-то недосказанности. Но режиссёр, выходя на сцену вместе с актёрами, чтобы поклониться зрителям, светится как начищенный пятак — всё прошло так, как он того и хотел.       — Странный конец, — говорит Миён, когда занавес опускается, и они снова берутся за декорации. — Не понимаю, зачем ей было умирать. Она же прямо говорила, что больше не любит его.       — Она могла врать, — сам не понимая почему, встаёт на защиту Хосок.       — Тогда у неё это отлично получилось. Я даже поверила.       — Актёры молодцы.       — Они — да. А режиссёр — кретин. Злой близнец Нам Хаджуна.       — Ты понимаешь, что только что сделала сонбэ комплимент?       Миён замирает и тут же кривится, да так сильно, что у Хосока вырывается невольный смешок.       — Я договорился встретиться с другом во время обеда, — говорит он, доставая из кармана телефон. — Дай мне свой номер, я позвоню, как закончу, и вместе пойдём позориться.       — Окей, я тоже хотела встретиться с подругой, — она возвращает ему телефон, машет на прощание и выбегает из зала с такой скоростью, будто за ней гонится стая волков.       Покосившись в сторону режиссёра, Хосок следует её примеру, на ходу набирая номер Чонгука. Звонить ему самому спустя столько времени странно неловко, но Хосок стойко игнорирует смущение и слушает длинные гудки на другом конце линии.

***

      Они договариваются встретиться возле ворот. Хосок приходит первым и, чтобы скоротать ожидание, усаживается на парапет и начинает листать заброшенные социальные сети. На него сразу падают сотни уведомлений: обновления, новые сообщения, репосты. Он даже теряется поначалу, не зная, что смотреть в первую очередь. Когда появляется Чонгук, Хосок листает инстаграм Сокджина, перейдя на него по перекрёстным ссылкам. У того на удивление мало селфи, по сравнению с прошлым, зато куча фотографий с новыми коллегами и разнообразные снимки из закусочных.       — Ты вообще знаешь, где это? — Хосок поворачивает к Чонгуку экран, на котором Сокджин в окружении всё тех же незнакомцев с работы позирует перед витриной видавшего виды кафе. Покосившиеся ставни и облупившаяся краска только фундамент, общее запустение выдают грязные окна и частично обвалившееся крыльцо. Хосок уверен, что даже на пушечный выстрел не подошёл бы к этому месту.       — Это не в Сеуле, — Чонгук вдруг морщится. — Их всем отделом на прошлой неделе отправили на выезд, хён в групповом чате целый час ныл, что не подписывался тащиться к чёрту на кулички по просёлочным дорогам. Вроде фото оттуда. Ты не читал?       — Нет, — Хосок неловко чешет затылок. — Наверное, пропустил. С этим фестивалем я скоро собственное имя забуду, — ворчит он. Про то, что, скорее всего он просто смахнул уведомления, даже не взглянув на них, он говорить не собирается.       — Чон Хосок, двадцать четыре года, — тут же бодро отзывается Чонгук и вытягивается по стойке смирно. — Если ты забудешь — я напомню.       — Вольно, солдат, — Хосок смеётся и не может отказать себе в желании потрепать того по волосам. Чонгук тут же подставляется под ласку, доверительно склоняя голову и прикрывая глаза. Сердце, будь оно не ладно, тут же отзывается уже привычным оглушающим стуком. — Тут неподалёку есть кафе, посидим там?       — А почему не в кампусе? У нас готовят вкусный кофе.       — Я этот университет уже видеть не могу, — Хосок спрыгивает с парапета и бодрым шагом направляется в сторону кафе. — Чтобы я ещё хоть раз подписался на какие-то мероприятия… Только через мой труп.       — А раньше тебе нравилось, — замечает Чонгук, идя с ним в ногу.       — При толковом руководстве и сейчас могло бы понравиться. Но сонбэ, сам знаешь, какой он. Весь комитет спит и видит, как бы от него избавиться.       — Он снова тебя доставал? — глухо спрашивает Чонгук. Хосок кидает на него быстрый взгляд.       — Поверь, я не чувствовал себя особенным в этот раз, — пытается он смягчить углы. — Среди нас есть третьекурсница, Чхве Миён, в личном топе неприязни сонбэ она сейчас занимает почётное первое место.       — А какое тогда занимаешь ты?       — Второе. Но это не то соревнование, в котором я хотел бы победить.       — Лучше бы ты вообще в нём не участвовал.       — Лучше, хуже — это жизнь, Чонгуки. Всегда найдётся мудак, которому ты не понравишься.       — Но ты же ему…       — Даже не начинай, — перебивает его Хосок. — Я сегодня узнал, какие слухи по универу ходят. Представил и теперь не знаю, как это развидеть.       — Какие слухи?       — Что мы с ним встречались, — фыркает Хосок и качает головой. — Какому идиоту только в голову такое могло прийти.       — Слухи не появляются на пустом месте, — голос Чонгука слегка дрожит от сдерживаемых эмоций. Хосок сбавляет шаг и заглядывает ему в лицо.       — Чонгук, ты же знаешь, что это ложь, верно?       — А ложь ли? Ты многое скрываешь, хён. Может и роман со своим сонбэ тоже.       — Да перестань ты уже, — Хосок едва не стонет от досады. — Не было у нас с ним ничего. Мы были друзьями, а потом перестали. Ты и сам знаешь эту историю, и что за ней последовало. Не знаю, какого чёрта он ко мне прицепился, да и знать не хочу. Я сплю и вижу, как он выпускается, чтобы вздохнуть уже свободно.       — Я могу чем-то помочь? — и не понять по лицу — верит он словам Хосока или нет.       — Можешь. Оставь эту тему, ради всего святого. У меня есть всего полчаса, давай не тратить время на споры, хорошо?       — Только ещё одно, хён, — Чонгук хватает его за руку почти перед самым кафе, вынуждая остановиться. — Если что-то случится, обещай, что позвонишь мне.       — Да, что может случиться?       — Просто пообещай.       — Чонгук…       — Пожалуйста, хён.       — Ладно, обещаю, — тянет Хосок, не желая выяснять причины внезапной просьбы. — Пойдём уже внутрь, я вижу свободный столик.       Чтобы Чонгук там себе не напридумывал, добившись желаемого, он тут же успокаивается и начинает улыбаться, как ни в чём не бывало. А Чимин говорил, что это у него, Хосока, в голове потёмки. Ага, как же.       Сделав заказ, Хосок занимает уже знакомый столик в углу, расположившись напротив Чонгука. Тот осматривается по сторонам, особое внимание уделяя гирляндам в виде маленьких тыковок.       — Скоро Хэллоуин, — говорит он, делая глоток своего эспрессо и жмурясь от удовольствия. — В клубе, где выступает Юнги-хён, будет вечеринка. Хочешь пойти со мной?       Остатки здравого смысла и не вовремя проснувшаяся совесть требуют, что бы он отказался. Он ведь давно уже всё решил. Но сердце, которое при виде Чонгука снова и снова оглушительно бьётся в груди, умоляет его сказать «да». Хосок облизывает вмиг пересохшие губы и, не давая себе времени на сомнения, на выдохе произносит:       — Хочу.       Чонгук улыбается ему так нежно, что внутри у Хосока что-то щемит. Он понимает, что только что загнал себя в тупик. Но почему-то вместо привычного страха, он чувствует в груди только тепло. Чонгук касается его ладони кончиками пальцев, и Хосок ловит себя на том, что глупо улыбается в ответ.

***

      Миён ждёт его возле спортивного клуба с неизменной усмешкой на лице — Хосок уже начинает понимать, что так выглядит её повседневная маска, и задумывается, какую носит он сам.       — Опаздываешь, оппа, — Миён складывает руки на груди, вызывающе вздёрнув подбородок. — Я уж думала, ты сбежал.       — Хотел, — честно признаётся Хосок, вспоминая, как на обратном пути из кафе чуть не свернул в сторону остановки. И если бы не Чонгук, остановивший его, неизвестно, пришёл бы он вообще. — Но потом представил лицо декана и передумал.       — Мерзкий старик, — кривится Миён. — Ну что, ты готов стать звездой?       — Я итак уже местная знаменитость, — возвращает ей усмешку Хосок. — А ты?       — Не та слава, на которую я рассчитывала. Но с этим фестивалем выбирать не приходится, — она пожимает плечами. — Пойдём.       Внутри их ждёт неприятный сюрприз. Сонбэ, собственной персоной, расхаживает вдоль трибун, делая какие-то пометки в блокноте.       — Он однажды лопнет от чувства собственной важности, — шипит Миён, от неё за версту несёт плохо сдерживаемой яростью.       — Наконец-то! — сонбэ оборачивается к ним с недовольным выражением лица. — Я сказал вам прийти сразу, как закончится постановка.       — У нас было право на заслуженный перерыв, — ощёривается Миён.       — Заслуженный? Вы всего-то две фанерки передвинули. Тоже мне, работа, — он закатывает глаза, а затем кивает в сторону двери в дальнем конце зала. — Что стоите? Идите за костюмами.       Хосоку приходится приложить все усилия, чтобы не огрызнуться самому. Мысленно он извиняется перед Миён, которая говорит за них обоих. Но что-то ему подсказывает — если он откроет рот, одними зазываниями дело не закончится. Они вытаскивают два, знавших лучшие времена, костюма огромных некогда белых гусей. На одном надет фрак, а на другом балетная пачка. У Миён дёргается глаз, пока она расправляет оборки на юбках.       — Долго вы там будете копошиться? — доносится до них крик сонбэ.       — Пошёл нахер, — едва не рычит Миён, дёргая молнию. Хосок молча влезает в костюм, радуясь, что не ему придётся носить балетную пачку, пускай и надетую на огромного гуся. — А ты что молчишь? — обращается Миён к нему. — Всё устраивает?       — А что это изменит? — устало спрашивает он. — Я не хочу давать ему лишних поводов ко мне придраться.       — Сопротивляйся ты ему, и всё могло бы быть по-другому.       — Но не значит, что лучше. Ты сейчас могла бы собираться вместе с Минхо.       — С кем? — Миён хмурится, не понимая о ком речь.       — С моим другом. Мы с ним вместе конкурсом занимались. Ты ему понравилась. Хочешь, дам номер?       — Знаешь что? Молчи дальше.       Хосоку хватает ума отвернуться и спрятать смешок в длинной гусиной шее, которая так и норовит завалиться на сторону. Миён глухо ворчит у него за спиной, продолжая сражаться с собственным костюмом. Они помогают друг другу с молниями и вываливаются обратно на площадку. Внутри костюма пахнет застарелым потом, пылью и эвкалиптом — сочетание, от которого недавно выпитое кофе просится обратно.       — Быстрее, — рычит сонбэ, размахивая стопкой флаеров.       — Посмотрела бы я как ты бегал в этом костюме, — огрызается Миён.       — Что ты сказала? — сонбэ меняется в лице.       — Предложила поменяться. Я тоже могу с важным видом нихера не делать, а ты побудешь цирковым гусём в балетной пачке.       — Я твой сонбэ, ты не можешь так со мной говорить!       — А то что? Пойдёшь плакаться декану, как малыш, у которого злая тётя отобрала конфетку?       — Ты вылетишь отсюда, стоит мне только захотеть!       — Свежо предание, — Миён хватает у него флаеры и, громко топая, идёт в сторону выхода. Хосок семенит следом, не зная, ужасаться ему или восхищаться.       — Не боишься, что он что-нибудь сделает?       — Да что он может? Декану пожаловаться? Вперёд! Пускай жалуется. Я тогда сразу пойду в совет учредителей. Давно бы уже сходила, да повода весомого не было, — она протягивает ему половину флаеров. — Пошли работать. Чем быстрее всё раздадим, тем быстрее я вылезу из этого костюма. Тут пахнет хуже, чем на свалке.       Не смотря на то, что на улице осенний холод, Хосоку быстро становится жарко. Он обливается потом в душном костюме, который ощущается камерой пыток. Когда они с Миён оказываются рядом, та только и делает что ругается, сыпля проклятия на головы сонбэ, декана и студенческой баскетбольной команды. По её словам те виноваты уже в том, что существуют. Пару часов назад Хосок мог бы попытаться их защитить — в конце концов, команда не виновата, что по дурости сонбэ они с Миён вынуждены изображать из себя аниматоров. Но сейчас он полностью с ней согласен, и даже вставляет несколько собственных реплик, которые только сильнее распаляют, вошедшую в раж, девушку.       Впихнув последний флаер в руки какого-то парнишки, Хосок бросается в спортивный зал, сильнее всего на свете мечтая снять с себя неудобный костюм. Миён неуклюже спешит следом, придерживая руками болтающуюся на длинной шее голову. Но они не успевают даже переступить порог, как путь им преграждает сонбэ, размахивая перед лицом своим блокнотом.       — Возвращайтесь обратно. Я видел уже кучу фото с вами двумя. Реклама символа пойдёт на пользу университету.       От такой наглости даже Миён теряет дар речи, а вот Хосока наоборот прорывает.       — Нет, — он протискивается мимо сонбэ, на ходу пытаясь расстегнуть молнию.       — Что, прости? — летит ему в спину.       — Нет, — повторяет Хосок и стаскивает с себя гусиную голову. — Этого нет в расписании, Хаджун-сонбэнним.       Миён просачивается следом, кидая на него весёлые взгляды.       — Я составляю расписание, — не отступает сонбэ.       — А утвердили его в деканате ещё на прошлой неделе. И там не было ничего про рекламирование двух чёртовых гусей. Так что, с твоего позволения, я сниму с себя это дерьмо и пойду к театралам. Ты сам отправил нас помогать с постановкой. Она-то как раз есть в расписании. На третьей странице, — добавляет он не без ехидства и идёт к дальней двери.       — Не смей уходить от меня, — рычит сонбэ. Хосок окидывает его равнодушным взглядом, не понимая, как мог раньше дружить с подобным человеком.       — А то что? — вмешивается Миён, становясь между ними. — Декану пожалуешься?       Скрип зубов сонбэ эхом разносится по всему залу.       — Вы оба ещё пожалеете, — он вылетает вон, громко хлопнув напоследок дверью.       — Королева Драмы, — закатывает глаза Миён, а потом подозрительно смотрит на Хосока. — Час назад ты предпочитал отмалчиваться. Что изменилось? — спрашивает она, следом за ним заходя в раздевалку.       — Если бы я ещё, хоть минуту, провёл в этой камере пыток, — Хосок стаскивает с себя костюм и пинком отправляет его в конец раздевалки. — То умер бы от удушья.       — Оппа, да ты остряк, — ухмыляется Миён и несильно бьёт его кулаком в плечо. — Мне нужен душ, — стонет она, с отвращением оттягивая ворот футболки.       — Согласен, — говорит Хосок, натягиваю куртку. — Но у меня нет сменной одежды.       — То же самое. Ну что, обратно на постановку? Я всё ещё хочу понять, почему героиня покончила с собой.       — Ты можешь спросить режиссёра.       — Я, по-твоему, похожа на сумасшедшую?       Хосок в ответ только улыбается, за что Миён награждает его хмурым взглядом.