Иллюзия

Глеб ночует в больнице. Даже не всплывает идея о том, чтобы уехать обратно домой и оставить Настю здесь одну. Врач проводит его к нужной палате, с тяжёлым вздохом позволяя заглянуть внутрь буквально на минуту. Слишком уж жалобные у парня глаза. Ему становится больно. Девушка спит, но вовсе не выглядит спокойной и умиротворённой. Между бровей — упрямая морщинка, под глазами залегли тёмные круги. Она такая хрупкая и измученная на этом крахмальном белом белье, что блондин натужно сглатывает комок в горле. Он выходит, благодарно кивая медработнику. Выскакивает ещё раз покурить, отписывает Герману обтекаемое «У нас возникли дела, ваша встреча отменяется», забивая на то, что время уже в районе пяти утра. На него накатывает парализующая усталость, поэтому, аккуратно примостившись на кресле в коридоре, он мгновенно засыпает. Его расталкивают около восьми. В отделении начинаются стандартные обходы. Александр находит Голубина, указывает, что после заполнения бумаг тот сможет забрать Настю домой. Всё это растягивается на добрые полчаса — юноша успевает выпить дешёвый растворимый кофе из автомата и намотать сто кругов возле палаты. Легче не становится. Теперь, при дневном свете, весь ужас произошедшего обрушивается на него сполна. Дышать всё ещё тяжело, будто через силу. В голове — неразборчивая мешанина из мыслей и образов. Фара зачем-то представляет рыжую с животом на поздних сроках и снова ощущает тошноту. Естественно, он думает о том, как всё было бы. Если бы они узнали о беременности хотя бы на несколько дней раньше, результат был один — пришлось бы рожать. Но этот факт не вызывает у него отторжения или неприязни. Наоборот — появляется доля надежды. Глеб был бы искренне рад. Размышлял уже на эту тему как-то и ещё тогда понял, что именно с Симоновой хотел бы построить настоящую семью. Купить большой дом, завести двух собак. Иметь совместных детей. Погодок или сразу близнецов. С ней он уверен в собственном выборе, в том, что она — единственная, с кем парень видит какое-то будущее. Возможность просыпаться с ней рядом, готовить вместе ужины и спорить из-за того, стоит ли закрыть на ночь окно, приносит только положительные эмоции. Но этот выкидыш… Как всё будет теперь? Как отреагирует девушка на то, что случилось? С учётом её подвижной психики и прошлых проблем, он переживает, нужно ли ожидать скорый нервный срыв или же всё обойдётся, и они выйдут из этой ситуации с минимальными потерями. Это, несомненно, большое потрясение. Для них обоих. Но в отношении себя Голубин оценивает всё более-менее трезво. Да, конечно, это дерьмово. Но он погорюет месяц, устроит несколько пьянок, а после переключится на что-то другое. На ту же работу. Для него это — не конец света. Он планирует остаться с Настей, поэтому всё произошедшее представляется лишь болезненным этапом. Пройдёт время, они окончательно остепенятся и сделают тоже самое, только уже запланированно. Но как она справится с этим сейчас? Дверь палаты плавно приоткрывается. Рыжая выходит оттуда, сопровождаемая врачом, который даёт ей последние наставления. Она кивает скорее на автомате, нервозно кусая губы почти до крови. Лицо осунулось и стало чертовски бледным. Они пересекаются глазами всего на мгновение, после чего рэпер первым отводит взгляд в пол. Ему настолько жаль её, жаль их обоих, что становится просто тошно и мерзко. Хочется прижать её к себе и выдохнуть робкое: «Всё будет хорошо, малыш». Но вместо этого он каменеет, не в силах сделать хотя бы шаг. Слова тают на языке. Юркое подсознание, что обычно может с лёгкостью придумать любую колкость, меткую смешную фразу или вычурную строчку для трека, отказывает напрочь, оставляя парня в плотной пустоте. Ему крайне дискомфортно. Собственное тело — как чужое. Симонова молча двигается в направлении лестницы. Он послушно следует за ней тенью. Не нужно быть тонким психологом или иметь внутренний сканер, чтобы понять — она намеренно закрывается от него, оставаясь со своей болью наедине. В абсолютной тишине они садятся в машину. Напряжение можно ножом резать. По телу блондина бегут неуютные мурашки. Он прикуривает, делает затяжку и передаёт сигарету Насте, изучающе вглядываясь в её бескровное лицо. Родные серые глаза смотрят куда-то сквозь него. — Домой? — голос его подводит, выдавая невнятные хрипы. Она едва уловимо покачивает головой. Приоткрывает окно, стряхивая пепел, и отворачивается к нему, не выказывая ни малейшей заинтересованности в построении диалога. Глеб выдыхает сквозь плотно сжатые зубы, но осознаёт, что не может сейчас в чём-то её упрекнуть. Иногда у девушки такое бывало. Он забирал её с работы или с посиделок с друзьями, и на неё накатывало это странное меланхоличное настроение, когда она тихо просила покатать их по городу, потому что по какой-то причине не хотела ехать к себе в квартиру сразу. Сейчас Фара действует по тому же принципу. У самого одна только мысль о поездке домой вызывает бесконтрольный страх и тревогу. Он уже в красках может вообразить это — как проходит внутрь и видит эти окровавленные простыни. Сразу в холод бросает. Так они тратят пару часов, пока город медленно вливается в привычный бурный ритм. Люди спешат в офисы, всюду открываются заведения и магазины. Жизнь идёт своим чередом. Парочка, запертая в пределах глебовской машины, ощущает сильнейшее эмоциональное отчуждение. Словно пир во время чумы. Им явно нужно поговорить, но как тут заставить себя сказать хотя бы слово? Что вообще способно поддержать или утешить, облегчить эти страдания, убрать ноющее чувство утраты того, чем они в полной мере даже не обладали? Юноша не знает. И поэтому стойко молчит. Рыжая на соседнем сидении испытывает жуткое опустошение. Будто отключили все блоки питания разом, обесточили всю систему. Перед глазами стоит кровавое пятно на родных простынях, безликая больничная палата и чужие псевдозаботливые взгляды. Вот бы уменьшиться до микроскопических размеров, раствориться в пространстве. Что угодно, лишь бы стереть эти кадры из памяти, сделать вид, что ничего не было. В ушах эхом застревает сухой бесцветный голос врача, сообщающий страшные новости. — Будем выходить? — блондин с опаской нарушает тишину, паркуясь во дворе. — Уже полдень. — Не хочу домой, — сипло отвечает Настя с затаённой мольбой. — Давай ещё немного проедемся. — Куда? Она пожимает плечами, вновь замыкаясь. Вид у неё, как расстроенного потерянного котёнка, — у рэпера всё внутри обрывается. Предельно аккуратно он протягивает руку, накрывая её ладонь своей. Заставляет девушку обратить на него внимание. — Мне очень жаль. Фраза отдаёт дешёвой банальщиной, отчего сразу появляется инстинктивное желание поморщиться и прополоскать рот. Но ему всё же важно донести это до неё. Показать, что не только она переживает этот душевный катарсис. — Это был мальчик, — рыжая поднимает на него глаза с едва сдерживаемыми слезами. Глеб думает, что хуже не может быть, но оказывается — ещё как может. Он закусывает губу, чтобы самому позорно не разреветься. В голове уже рисуется эта картинка — прелестный маленький мальчик с пшеничными волосами и солнечной улыбкой, который будит его по утрам с радостным «Папа!». Парень вылетает из машины за доли секунды, хлёстко хлопая дверью. Мутным взглядом пялится в безоблачное мартовское небо. Глотку дерёт от спазма. Кровь густеет, словно заменяясь на обжигающую лаву, отравляющую каждый орган. Тело бьёт сильной дрожью. «Я не хочу этого слышать. Не хочу этого знать. Не хочу представлять и думать теперь сутками о своём нерождённом сыне, обо всех тех вещах, которым мог бы его научить, которые мог бы пережить вместе с ним». Решение приходит почти мгновенно. Сразу после наспех выкуренной сигареты. Знакомые очертания родного двора навевают отчётливую тоску, подсовывают ему отвращение вместо привычного уюта. К чёрту всё это. Ни один из них не в состоянии сейчас здесь находиться. А после они едут. Проезжают центр и спальные районы. Голубин ведёт авто, не особо раздумывая на тем, в каких именно местах стоит сворачивать. Так они покидают пределы города, попадая на магистраль. Весь смысл его пребывания в этом мир сводится лишь к вождению и банальному газ-тормоз. Кажется, что это всё упрощает. Они фактически бегут прочь из столицы в неизвестном направлении. Через час юноша тормозит на ближайшей заправке. Затаривается по мелочи, осознавая, что они до сих пор даже не завтракали. Голод притупляется, но скоро всё равно станет ощутим. Девушка не спорит, полностью разделяя эти чувства. Бесцельное разглядывание полей и лесов в окошко немного помогает сбавить градус напряжения. Мыслей в расшатанном после пережитого потрясения сознании чересчур много, но все они настолько бесформенны, что напоминают ленивых сонных львов. Она гадает, как всё будет развиваться дальше. Искоса поглядывает на рэпера, но тот настолько глубоко ушёл в себя, что в этот момент говорить с ним о чём-то — пустая трата времени и усилий. Рыжая вдруг вспоминает все их шутливые перепалки на тему детских имён. Во рту появляется осязаемый металлический привкус. Она кажется самой себе пустой, как в моральном, так и физическом смысле. Машинально кладёт ладонь на живот, до сих пор отказываясь верить в реальность происходящего. Боже, у них и впрямь мог родиться сын через полгода. Хочется плакать, но слёзы пропадают так, будто иссушаются все каналы. Нарушается связь мозга с нервными центрами. Симонова ощущает себя оторванной от реальности. Если слова о пяти стадиях скорби правда, то она в этот миг застряла где-то на сделке. «Возможно, так было лучше. Возможно, на данном этапе мы не были готовы к такому серьёзному шагу». Но требуемое облегчение не приходит. С каждым часом становится тяжелее, словно кто-то мажет всё вокруг чёрной краской. Как люди вообще справляются с таким стрессом? Дорога занимает два дня. Они едут без конкретной цели, по очереди сменяя друг друга. Продолжают молчать, понимая, что любые разговоры мало что изменят. Каждому нужно сперва уладить этот душевный раздрай самостоятельно, найти внутри какой-то стержень. Вождение без определённого маршрута приводит их в Тюмень. До города остаётся десяток километров, вокруг — непроглядная тьма. На часах — около трёх ночи. Экран мобильного девушки в очередной раз оживает на приборной панели — звонит Лазин. — Да? — Слава богу, блять! — раздражённо восклицает тот. — Где вы? Никто двое суток не может дозвониться до Глеба. Менеджеры истерят. Вы в Москве? — Нам пришлось уехать, — тихо бормочет Настя, кидая взгляд украдкой на спящего блондина. — Почему? У него тур через несколько дней начинается, о чём он, блять, думает? — Мы успеем вернуться вовремя. — Что-то случилось? — голос Макса наполнен неподдельным беспокойством. — Он сам тебе расскажет. Наверное, если захочет. — Настя… — Я не могу сейчас, — она с трудом сглатывает тягостное всхлипывание. — Пожалуйста, не спрашивай меня ни о чём. — Ладно, — друг тактично не давит. — Скажи ему, что все переживают. Напомни о датах. Голубин просыпается, но не подаёт виду, вслушиваясь в чужой телефонный разговор. Тур. Точно. Мысль о нём кажется в эту минуту до чёрта нелепой. Какой, нахуй, тур, когда тут такое творится? Как будто он сможет натянуть невинную улыбку, сказать «ну, увидимся через десять недель» и съебать. Девушка тормозит на обочине, выскакивая, чтобы вдохнуть морозный воздух и спокойно перекурить. Рэпер выбирается из тачки следом, неуверенно застывая рядом. Пялится на её ходящие ходуном руки, на чиркающую вхолостую зажигалку. — Малыш… — ненароком срывается с его губ на рваном выдохе. Всматривается в наполненные болью глаза рыжей и делает шаг вперёд, прижимая её к себе. Уже через пару секунд она надрывно рыдает у него на плече, просовывая ладони под незастёгнутую куртку. Глеб шепчет что-то ей на ухо, не особо отслеживая смысл сказанного. — Когда-то по пьяни я проспорил Зналу, что назову первенца в его честь. Считай, что это ответ на тот твой давний вопрос. — Неплохой выбор, — глухо бормочет Настя ему в шею. — Я хочу этого, — блондин озвучивает то, что давно вертится на уме. — С тобой. Только с тобой. И мы это сделаем, ладно? Обязательно сделаем. У тебя будет мальчик со светлыми волосами. Твоими любопытными серыми глазами и моим дурацким чувством юмора. Можем начать попытки хоть сразу после окончания тура. — Правда? — она несмело сталкивается с ним взглядом. — Если ты тоже этого хочешь. Или можем отложить всё на год-другой. Только не зацикливайся на произошедшем, пожалуйста. Мне тоже дерьмово, но это не должно сломить тебя сейчас. Это случайность, никто из нас не мог этого предугадать. — Но… — Это не твоя вина, — юноша, наконец, находит правильные слова. — Ты не сделала ничего плохого, ты даже не знала об этой беременности. Ты бы ничего не исправила и не предотвратила. Последние струны самоконтроля рвутся внутри Насти. Она соединяет их губы в жадном отчаянном поцелуе, пока слёзы стремительно бегут по щекам. Цепляется за его плечи, путается в волосах, стремясь сократить расстояние между ними до минимума. Стать одним целым. — Ты в этом не виновата, — твёрдо шепчет Глеб, стремясь вложить в неё эту мысль и разорвать порочный круг самокопаний. — Я люблю тебя, а ты любишь меня, и мы с этим справимся, также как справлялись со многим другим. Иногда такое случается, и это просто жизнь. Никто в этом не виноват.