Дело было на...

      Солнце светило в лицо Руслану Эдуардовичу с неприкрытым намерением испепелить его сею секунду, а лучше поджечь и оставить медленно и уныло тлеть ближайшие несколько часов. Матерь божья, Руслан готов поклясться, что не видел солнца с тех пор как похоронил свою прошлую жизнь и приехал в этот город, посвятив себя педагогике.        Солнечная погода нравится людям, она ассоциируется с беззаботностью и весельем, когда солнечно хочется жить и радоваться жизни. Но единственное что хотелось Усачеву, это воздеть руки к небу и проорать «Ну и хули ты тут светишь, свали в закат!».        И это было странно, ведь Руслан был уверен, что дождливая, пасмурная и слякотная погода изрядно ему надоела, был уверен что будет рад лицезреть залитые светом улицы и бликующую на солнце листву деревьев. Но что-то как-то не срослось.        Сейчас он шел по тротуару по направлению к школе, на часах было около восьми утра, а градусник на его подоконнике уже показывал температуру «плюс сто шестьдесят восемь градусов» (ощущается как «пиздец, я так больше не могу»).       Сколько дней длилась жара Руслан Эдуардович не помнил, когда она началась – тоже, да и честно сказать с памятью у Руслана Эдуардовича в последнее время было очень не очень. Опять же, можно считать что некие проблемы с головой у Усачева начались по приезде в сию колыбель человечества, но он хотя бы помнил как уходил и возвращался домой. Помнил как воевал со стиральной машинкой, больше похожей на одушевленный железный ящик с маниакально-депрессивным психозом, помнил что ел на завтрак, обед и ужин, зачастую потому что все это было крайне отвратительно, помнил, о чем разговаривал с коллегами и прочими городскими сумасшедшими, пристающими к нему на улице, помнил расписание уроков, которое каждую неделю писалось кем-то от руки и пришпиливалось к информационной доске столовой вилкой, рядом с объявлением «Продам зубы».        Но сейчас Руслан стоял посреди тротуара и совершенно не имел понятия как здесь оказался, что делал дома, что ел на завтрак и какой сейчас день недели. Он знал что является учителем истории и обществознания, и предполагал, что сейчас направляется на работу выполнять свои непосредственные обязанности, но вспомнить что конкретно происходило последние несколько дней было какой-то непосильной для его измученного мозга задачей.       Солнце слепило так, что кроме желтой пыли и смутных очертаний зданий видно ничего не было, воздух можно было потрогать и обжечься, на вкус он был как сор из под коврика в прихожей, струи пота неприятно стекали по шее, пробираясь под выглаженную светло-голубую рубашку, и пока Усачев стоял в раздумьях посреди тротуара, подошва его ботинок слегка приплавилась к вымощенной брусчаткой мостовой. Черная металлическая оградка палисадника, напротив которого Руслан изволил остановиться и впасть в раздумья, начала терять свою форму и кажется куда-то потекла, неподалеку самовозгорелось небольшое дерево, если бы сейчас кто-то уронил пару яиц на асфальт, минуты через две мог бы спокойно позавтракать (главное было не передержать).        Конечно, не все было так плохо. Ну точнее с погодой было все очень плохо, а вот с памятью Руслана можно было бы постараться разобраться. Вот Усачев и стоял посередине проезжей части, стопоря скудный поток машин, которые изредка сигналили и объезжали его по тротуару, и разбирался. Неплохо было бы отойти в тенечек, раз уж приспичило подумать о жизни здесь и сейчас, сию секунду, но тенечка не было. Ни одно здание, ни одно дерево не отбрасывало ни одной даже самой маленькой тени, а под пологом растущего неподалеку вяза было кажется даже более солнечно, чем на открытом пространстве. Руслан Эдуардович не был уверен что так и должно быть, но с этими увлекательными физическими явлениями лучше конечно обратиться к Илье Владимировичу. Кстати о нем. Ну, то есть, не конкретно о нем в частности, а о всем педагогическом составе в целом. Конечно, как и упоминалось ранее, в памяти Руслана не было ничего кроме унылого пейзажа, который он сейчас лицезрел перед собой и песни про «Тантум Верде форте», но если подумать и покопаться в чертогах разума, находились некоторые интересные моменты. Его коллеги вели себя странно. Абсурдно звучит, учитывая как обычно ведут себя его коллеги, но в последнее время Усачев заметил некоторую особенность.               ***              В кабинете биологии царило неприятное напряжение, и даже мишины благовония из галлюциногенных грибов едва ли разряжали атмосферу.  Внеочередное собрание одиноких долбоящеров было созвано внезапно и инициировано крайне озадаченным Баженовым. Было поздно, девятый час ночи, но практически весь педагогический состав общеобразовательной школы номер 34, за исключением пожалуй только Ирины Игоревны и дворника, заседал в тускло-освещенной школе и пустым взглядом буравил виновника торжества.              – Он упал, – всплеснул руками Женя, убедившись что все присутствующие готовы впитывать информацию.              – Ты уверен в этом? – недоверчиво переспросил Илья Владимирович. – Может просто домой ушел, а вы не заметили.              – Он точно упал, – грустно подтвердил Миша. – Его здесь точно нет, я чувствую.       По печальным глазам Миши, его сутулой спине и засыхающему в его руках кактусу было наглядно видно, что Баженов не врёт, причем более наглядно, чем по самому Жене, который был непосредственным очевидцем событий и клялся мамой четыре раза за последние двадцать минут.               – И что будем делать? – раздражённо поинтересовался Илья Владимирович. Это была сто шестнадцатая неприятность за последнюю неделю, он шел с опережением намеченного графика и был не слишком доволен этим.               – Надо идти за ним, – без раздумий ответил Юрий Юрьевич.              Илья Владимирович с минуту сверлил тяжелым взглядом дыру где-то в районе предфронтальной зоны правой лобной доли Музыченко, затем обратился ко всем присутствующи:       – Вы уверены, что Руслан нам прям так сильно нравится, чтобы мы спускались за ним в подпространство, выискивали его там, вытаскивали? Объяснять потом придется что это такое, он вопросы задавать будет - геморрой, – Прусикин был крайне скептически настроен к предстоящему увлекательному путешествию.              – Блин, Илюх, ну с кем не бывает? У нас кто только не падал, кто трезвый, кто по-пьяни, никого там не оставляли, всех вытаскивали. Мишаню вон вытаскивали, Ануар сам вылазил, – Юрий Юрьевич нещадно распылял вокруг себя флюиды альтруизма, у большинства присутствующих неприятно защипало в носу, захотелось открыть окно.               – За мной ты сам лично лазил! – Музыченко торжественно завершил свою мотивирующую речь, предназначенную для наставления на путь истинный душ заблудших и Прусикин капитулировал.               – Это все супер, пацаны, очень вдохновляюще, но кто полезет? Всем вместе смылся нет спускаться, давайте кто-то один? – подал голос Данила Павлович.               – Миша пусть лезет, потому что он наиболее заинтересованный, – предложил Илья Владимирович.              Миша в ответ медленно мигал глазами, сначала обоими вместе, потом - каждым по-отдельности.               – Мише лезть нельзя, у него слабая нервная система, это может плохо сказаться на его психологическом здоровье, – заступился за биолога Поперечный.       – Тогда лезь ты, – рассудил Музыченко.       – Я тоже не могу, у меня слабая пищеварительная система, я как туда залезу сразу блевать начну и толку от меня не будет.               – Ну, а у тебя, наверное, слабая мочеполовая система и ты не дойдешь до места потому что обоссышься, правильно? – обратился Прусикин, к трудовику, который, до сего момента, успешно мимикрировал под дыру в стене и очень расстроился что на него всё-таки обратили внимание, никуда лезть ему не хотелось.        – Пусть Баженов идет, он вечно жалуется что ему снимать нечего, там пусть и поснимает. Совместит приятное с полезным, – искусно перевел стрелки Старый.               – Ты дурачок что ли? – беззлобно возмутился Женя. – Там никакая техника не фурычит, там нельзя ничего снять, камеры не работают.              – И это тебя останавливает? Я буквально вчера видел, как Кир снимал тебя на утюг, а монтировал на калькуляторе, и все это потом вышло в эфир. А вместо микрофона у тебя был камыш, – безапелляционно заявил Андрей Владимирович.        – Нас ограбежили, пришлось выкручиваться, – развел руками Баженов.               – Ладно, хуй с ним, я пойду, – неожиданно для себя выдает Илья Владимирович и заметив взгляд Юры, полный восхищения и благодарности, практически не жалеет о своем необдуманном решении.               Но, сейчас, когда он стоял посреди сырого туманного поля в без чего-то одиннадцать ночи и тоскливо гипнотизировал подгнившую, скользкую от недавнего дождя  крышку люка, сожаления от опрометчивого решения терзали его примерно так же немилосердно, как облако комаров, слетевшееся к Илье, должно быть, чтобы скрасить его одиночество.        Хотя одиночества как такового и не было, в поисках хлеба и зрелищ за ним в поле увязался Баженов с оператором и Юрий Юрьевич с Соней - в качестве моральной поддержки.         Тревожно походив вокруг люка, затем постояв с каждой его стороны минут по семь-десять, Прусикин схватился за холодную ручку и под взволнованные вздохи группы поддержки открыл крышку.       – Удачи, Илюш, все будет хорошо, – ласково произнес Музыченко, когда Илья ставил ногу на первую ступеньку.               Черствое сердце Ильи Владимировича, век не видавшие ничего добрее «Криминальной России» и местных региональных новостей, на секунду замерло от неожиданно нежного тона Юры, а потом рухнуло куда-то вниз с космической скоростью. Илья Владимирович, не успев ничего сообразить отправился за ним.        ***              Последние несколько дней, коллеги Руслана Эдуардовича имели странную привычку ровно в пятнадцать-пятнадцать по хуй-пойми-какому времени выполнять некие странные ритуалы.       К примеру, однажды проходя мимо кабинета русского и литературы, он заглянул поздороваться. Андрюша Валентинович, сидел за учительским столом перед своим любимым самоваром. Иметь самовар в кабинете очень практично, ибо ничто так не украшает корявый пересказ басни Крылова, инкрустированный блеянием и мычанием четвероклашек, как чашечка чая из малиновых палок.       Кабинет был пуст, а Андрюша Валентинович сидел за учительским столом перед самоваром и, видимо, собирался чаевничать. Лицо его было странно окаменевшим, взгляд непривычно отсутствующим, а его действия, кажется, не имели смысла. Он открывал и закрывал кранчик самовара. Откроет-закроет, откроет-закроет и интервал каждого действия был ровно три секунды, Руслан посчитал. Прокофьев не остановился даже когда чашка наполнилась и чай полился через край на учительский стол, безжалостно заливая тетради, кружевную салфеточку и трёх фарфоровых слонов, расписанных гжелью, которыми учитель русского и литературы кокетливо украсил свое рабочее место. Чай уже начинал капать на пол, а Андрюша Валентинович все продолжал открывать и закрывать кран, отсутствующим взглядом прожигая портрет Мандельштама на стене.       Действие длилось несколько минут, все это время Руслан стол в дверях кабинета, не решив, что ему лучше делать в подобной ситуации. В какой-то момент, Андрюша Валентинович как будто проснулся, лицо его приобрело какое-никакое выражение, он закрыл кранчик самовара и тяжело вздохнул, разглядывая благоухающее малиновым болотом свое рабочее место. Усачев к этому моменту благополучно ретировался, решив что поспешное бегство – наиболее оптимальный вариант в любой непонятной ситуации.       Ещё как-то раз Руслан видел как Соня сидела за компьютером, пустым взглядом уставившись в монитор. Ничего необычного, она всегда так делает, когда забывает, как переключить раскладку компьютера с древнеславянского языка, на чуть менее древнеславянский. Она крутила колесико мышки и кликала с пугающей периодичностью. С той самой переодичностью, с которой учитель литературы открывал и закрывал кранчик самовара. Соня сначала три раза крутила колесик мышки, потом кликала на левую клавишу, затем ещё раз три раза крутила колесико и снова кликала, интервал был три секунды, лицо Сони выражало ровно то же, что и лицо Прокофьева.        Сидя у себя в кабинете, расположенном над классом музыки и под  кабинетом труда, Руслан Эдуардович, ровно в пятнадцать-пятнадцать, мог отчетливо слышать три удара чем-то тяжёлым по дереву, затем три секунды тишины, затем снова три удара чем-то тяжёлым по дереву. Точно так же из кабинета музыки доносились звуки фортепиано, как будто кто-то три раза нажимал на клавишу, филигранно попадая в удары, доносящиеся из кабинета труда. Минуты через две все прекращалось.       Исходя из своих скудных наблюдений, Руслан все-таки смог сделать некоторые выводы и пришел к тому, что каждый из его коллег имел свой собственный, так называемый, ритуал. Простое действие, выполняемое с интервалом в три секунды, которое вытаскивает их из жизни ежедневно в одно и то же время, заставляя потерять осознанное выражение лица и в течении двух минут пребывать в забытие. Усачев специально несколько дней подряд выходил в коридоры в пятнадцать-пятнадцать и наблюдал за коллегами. Миша гладил кошку, сажал ее на колени, три раза проводил по ее рогатой черепушке, затем три секунды просто сидел пялясь в пространство, затем снова три раза проводил ладонью по кошачьей голове. Кошка тоже безэмоционально смотрела куда-то в стенку. Данила Павлович отбивал баскетбольный мяч три раза с интервалов три секунды, Илья Владимирович включал и выключал амперметр. Их всех объединяло каменное выражение лица и тревожно остекленевший взгляд. Нового учителя ОБЖ Руслан так и не нашел, возможно он взял больничный или даже уволился, но в школе его не было. В остальное время его коллеги были в большей мере похожи на себя, но были слишком тихими и подозрительно по-доброму относились к Руслану, хотя в большинстве случаев просто предпочитали с ним не пересекаться.       Все эти события Руслану удалось собрать в кучу только сейчас, стоя посреди дороги и пялясь на отцветшие кусты спиреи в чужом палисаднике. Неизвестно что именно сегодня подтолкнуло его к столь активному мыслительному процессу, но впоследствии выяснится, что его мозг имеет высокую сопротивляемость к воздействию параллельных измерений.        На улице становилось все более невыносимо, а Руслан становился все ближе к степени прожарки «велл дан» (цвет мяса серо-коричневый, температура около шестидесяти восьми градусов по Цельсию см. Кулинарный справочник). Усачев бросил взгляд на наручные часы, те показали пятнадцать-пятнадцать. Дедушка, который ковырялся в палисаднике, напротив которого уже битый час торчал Руслан и в котором как раз таки и воспламенилось дерево, начал методично клацать ножницами, обрезая куст спиреи с интервалом в три секунды.        Выходил Руслан Эдуардович из дома в восемь утра, сейчас был четвертый час. А все потому что, думать о жизни очень вредно, решил Усачев, легко можно потеряться во времени и пространстве, а еще скорее всего голова заболит.        Откуда-то из-за горизонта к нему пружинящим шагом приближалась слегка дерганная фигура, очертаниями напоминающая Илью Владимировича, отчаянно прилипавшего резиновой подошвой к раскаленному асфальту. И ничего особенного в этом не было, но Усачев готов был поклясться, что видел как несколько минут назад Илья Владимирович скрылся за поворотом, ведущим к школе, отчаянно отбиваясь от стаи слегка обугленных рогатых кошек. По расчетам Руслана, сейчас он как раз должен был сидеть в своем кабинете и включать и выключать амперметр, с той же кошмарной методичностью, с которой дедушка-садовод обстригал куст в своем палисаднике. Но Прусикин, как ни в чем не бывало, надвигался на него с совершенно противоположной стороны от поворота, за которым скрылся некоторое время назад. Ни кошек, ни портфеля при нем не было.        – Он видел что ты видел? – прошипел Илья Владимирович, доковыляв до Руслана. Он тревожно поглядывал то на дедушку с ножницами, то на немилосердно палящее солнце.        – Что я видел, что он видел? – не понял Усачев и тоже начал поглядывать то на старичка то на солнце, но никакой логической связи отследить не смог.        – Ну, его ритуал, – продолжал шипеть Прусикин, хватая Руслана Эдуардовича за локоть. – Ладно не важно, если сейчас быстро уйдем все будет хорошо.               Усачев было подумал, что его хватились в школе, и послали первого попавшегося учителя его выискивать, потому что если верить часам весь свой рабочий день он стоял посреди улицы и размышлял о жизни. Но Илья потащил его в противоположную от школы сторону из которой сам минуту назад и появился.        – Куда мы идём? - равнодушно поинтересовался Руслан, больше озабоченный тем, что его расплавленный мозг кажется начал вытекать через уши. «Надо бы их заткнуть, – подумал Усачев и прижал, свободную от хватки Ильи руку к правому уху. Легче не стало.               – Домой, - ответил Прусикин, остаток дороги они шли молча.               Илья Владимирович провел Усачева дворами через несколько пустых улиц, затем они вылезли через дырку в заборе за пределы какой-либо цивилизации. Перед взором Руслана предстало поле. Золотое и пахнущее как если бы в суп уронили всю мамину коробку со специями. Усачев поморщился. Посреди поля, то тут, то там росли сосны, высокие голые стволы их были похожи на ноги очень тощих хромых слонов. Непонятно конечно, какого черта посреди поля растут сосны и кто их посадил. Это же очень не практично. А как пахать поле? трактористу придется объезжать каждую сосну, что за неуважение у человеку? Руслан Эдуардович не стал спрашивать это у Ильи Владимировича, не желая нарваться на оскорбления.        Прусикин двинулся к одной из сосен, походил вокруг нее запрокинув голову и сосредоточенно разглядывая верхушку, остался чем-то недоволен, отошел к другой сосне, повторил свое таинственное действие. Поблуждал между сосен еще некоторое время, в итоге вернулся к первой и скомандовал:        – Лезь.               – Туда? – лицо Руслана потеряло свое обычное отрешенное выражение, приобретя выражение крайнего ахуения.               – Поговорку слышал? «Любишь падать в люки, люби и по соснам лазить»? Ну и вот, давай. Я за тобой полезу.       Ствол сосны был практически голый, кое-где торчали сучки от отвалившийся веток. Усачев выбрал на вид самый крепкий и ухватился за него рукой. Сучок тут же отвалился. Руслан решил поменять стратегию и взялся рукой за самый трухлявый, на ощупь он был довольно надежным, поэтому Усачев попытался подтянуться и ухватился за следующий и таким не хитрым образом пополз наверх со скоростью боевой коалы. Не дешевый костюм-тройка, в котором Усачев с безрассудным упрямством таскался на работу каждый божий день, был куплен в столице, отнюдь не в отделе для альпинизма, поэтому особо делу не помогал и, честно сказать, был в ахуе, от того, что в нем решили лазать по деревьям, а не сидеть с важным видом на собрании директоров какого-нибудь Газпрома.        Илья Владимирович, матерясь со знанием дела, карабкался вслед за Усачевым.        На удивление, Руслану Эдуардовичу таки удалось долезть достаточно высоко, не свалившись и не свернув шею. Илья Владимирович велел прекратить подъем, когда Руслан увидит оконную раму. И Руслан действительно увидел деревянную оконную раму, кое-как прибитую к ветвям сосны погнутыми ржавыми гвоздями. Он огляделся. Если абстрагироваться, от того, что привычный тремор с рук Руслана перекинулся на все его жалкое существование, заставляя не ритмично содрогаться всем телом, вид с точки, на которой кое-как зафиксировался Усачев, открывался живописный.  Он мог разглядеть все дворы, которые они только что миновали с Ильёй Владимировичем, мог видеть изредка проезжающие по улицам машины - сплошь девятки и пятерки, мог даже разглядеть калитку школы, за который простирался школьный двор, облагороженный клумбой из автомобильной шины с бархатцами и двумя печальными мухоморами, сооруженными из пеньков и тазиков. Все было невероятно тихо, если не сказать мертво. Дворник флегматично мел только ему одному видимый мусор, Юрий Юрьевич прыгал по классикам, нарисованным мелом на асфальте, к двери школы легким шагом направлялся человек в красивом костюме с по-нездешнему выбеленной челкой. Когда человек поднялся по ступенькам к дверям, Руслан Эдуардович смог рассмотреть его лицо и с нарастающим недоумением узнал в нем себя. Где-то на дне русланового желудка завертелось жуткое холодное чувство, он вытянул голову, чтобы лучше рассмотреть человека, в надежде убедиться что его просто подводит зрение, после чего был бесцеремонно вытолкнут в оконную раму, прибитую к сосне ржавыми погнутыми гвоздями.