Дело было на...

Сознание Усачева отказывалось привыкать к регулярным падениям в бездну, поэтому решило покинуть его на неопределенный срок, а вернулось только когда Руслана Эдуардовича грубо вытолкнули из люка на затопленную дождем грунтовую тропинку. Усачев, кое-как спотыкаясь, вылез и осознал себя посреди знакомого пасмурного поля. Воздух был влажным и колючим, небо безнадежно серым, поле топорщилось во все стороны засохшей полынью и репейником, под ногами хлюпала грязь, капал дождь. Руслан был дома. Видимо от радости, внутренности Усачева немилосердно скрутило, он болезненно согнулся по полам и исторг из себя содержимое желудка.   «Здорово, – подумал Руслан. – Как раз узнаю что я в последний раз ел».   Судя по всему, на завтрак у него был стакан свежевыжатого желудочного сока. Илья Владимирович вылез вслед за Русланом, крышка люка захлопнулась за ним с неприятным треском. Оглядевшись по сторонам и прислушавшись к внутренним ощущениям, Прусикин всё-таки решил не блевать, боясь запачкать пиджак. Поле было пустым и безлюдным, группа поддержки давно разбрелась по домам, потому что в Подпространстве был несколько иной часовой пояс. К примеру, когда в Подпространстве было время «Нужно что-то делать», в обычном мире наступало время «Да, впрочем, уже похуй», поэтому было сложно представить, сколько времени прошло с момента, когда Илья полез вызволять Усачева. Надо было добраться до школы и передать Руслана Эдуардовича в руки неравнодушных активистов, которые займутся его душевным состоянием, потому что самому Прусикину заниматься этим совсем не хотелось. С другой стороны в школу возвращаться тоже, почему-то, не хотелось. Поэтому, убедившись, что Усачев достаточно крепко стоит на ногах, примерно понимает где находится и способен воспринимать более-менее внятную человеческую речь, Илья Владимирович неспешно побрел по накатанной в поле колее, предположительно ведущей в город, бросив Руслану тихое «не отставай».   «Пойдем длинной дорогой, – решил Прусикин. – И ещё поесть зайдём».   Выход с поля они нашли быстро, вернее сказать, это он их нашел. Вселенная, видимо, решила что с этих двоих на сегодня достаточно. Пейзаж сменился с блеклого растительного массива но угрюмые каменные домики нежилого вида, но безусловно кем-то населенные.   – Есть хочешь? – прервал мрачное, но на удивление приятное молчание, царившее между ними всю дорогу, Прусикин.   Руслан что-то нечленораздельно промычал в ответ. Илья Владимирович кивнул и свернул в ближайший переулок, Усачев последовал за ним и оказался у каменного трехэтажного здания. Дом  крайне лаконично вписывался в наиболее популярный в этом городе стиль архитектуры «сельский кэжуал». Два верхних этажа, видимо, отводились под жилые квартиры. Как и во всех приличных апартаментах города, некоторые окна были забиты досками, в других были выбиты стекла, оставшиеся – воинственно топорщились в пространство ржавыми решетками. На черепичной крыше было несколько птичьих гнезд разного размера, по габаритам подходивших птицам от небольшого интеллигентного семейства ласточек до трёх династий птеродактилей, со всеми дальними и ближними родственниками велоцирапторами. Нижний же этаж отводился под некое, так называемое, заведение быстрого питания. На такой смелый вывод Руслана натолкнула устрашающего вида деревянная табличка, безапелляционно вещавшая в пространство «Хербургер – наша еда такая дешевая, что вы сможете купит ее даже со своей зарплаты!». Табличка была крайне ненадежно закреплена на двух чугунных петлях и зловеще скрипела, медленно покачиваясь, невзирая на полное отсутствие ветра на улице. Внутри горел болезненно жёлтый свет, одна из ламп приветливо моргала и дребезжала, соблазнительно пахло сыростью. Стены были отделаны красно-белой керамической плиткой, кажется, древними египтянами ещё до начала цивилизации. На пол Руслан решил не смотреть. Пройдя к кассе, Илья Владимирович несколько раз нажал на металлический звоночек, комнату пронзил резкий звук, в средневековье объявляющий о начале публичной казни. В глубине здания, где-то далеко за прилавком, послышалось копошение, замогильный стон и шаркающие шаги.   – У нас есть примерно двадцать минут, пока кассир дойдет из подсобки, можешь ознакомится с ассортиментом.   Усачев запрокинул голову. Над кассой на деревянной доске висели распечатанные листы офисной бумаги, криво и хаотично пришпандоренные ржавыми канцелярскими кнопками. На бумажках, если Руслан, конечно, правильно понял,  были изображения еды – фотографии распечатанные на черно-белом принтере, в качестве, близком к импрессионизму. Какие-то блюда были нарисованы от руки синей ручкой или чем-то густым и бордовым. У Руслана Эдуардовича зрение было хорошее, а интуиция – не очень, поэтому опознать блюда местной кухни по их наскальным изображениям ему не удалось, потому он вернулся к скорбному созерцанию интерьера. Впадать в уныние не хотелось, Руслан имел слишком нечеткое представление о том, что с ним происходило раньше и происходит сейчас, чтобы углубляться в самокопание. Но и заполнить повисшую тишину непринужденной беседой было бы крайне сложно, учитывая особенности характера Прусикина, крайне агрессивно настроенного ко всему живому и неживому. Да и сам Руслан плохо ладил с людьми, хотя себе в этом не признавался. Кассир прибыл достаточно быстро, им пришлось подождать всего лишь около двух-трех вечностей. Если судить по внешнему виду, это был хорошо сохранившийся сорокалетний подросток, в желто-красной фирменной футболке в пух и прах угвазданной маслом и какими-то соусами. Руслан надеялся, что это были соусы. Судя по скорости, с которой он приближался, у него абсолютно не было никакой мотивации работать и, должно быть, ног. На его свежем лице цвета пожухлого салата, казалось, отражалась боль всех работников фастфуда, когда-либо существовавших на планете.   – Здрасьте, – традиционный недовольно-осуждающий тон Ильи Владимировича на фоне внешнего вида кассира, прозвучал неожиданно жизнерадостно.   – Мне «ханьку-дряньку» и одну «шоколадную мерзость», – объявил Прусикин.   Кассир пожевал губами и, глядя куда-то сквозь Илью Владимировича на ползущую по стене за его спиной муху, уточнил замогильным голосом:   – «Ханьку-дряньку» среднюю или большую?   – Среднюю.   Кассир кивнул и медленно повернул голову, уставившись теперь куда-то сквозь Руслана. Муха перелетела со стены на кассира и лениво поползла по его щеке. Руслан растерялся. Прусикин увидел замешательство Усачева, опасно граничащее с отчаянием и в нехарактерно любезном для себя жесте доброты решил помочь Усачеву с выбором.   – Ты как, за правильное питание или как пойдет? – задал он наводящий вопрос тоном, которым эксперт-психолог через рупор разговаривает с суицидником, стоящим на крыше многоэтажки.   – За правильное, – неуверенно соврал Усачев.   Илья Владимирович кивнул и обратился к кассиру:   – Ему стакан кефира с отрубями и земляную грушу в кляре.   Кассир снова кивнул, долго считал в уме, слабо шевеля губами, потом медленно удалился куда-то вглубь кухни. Следующие двадцать минут они проявили под чудовищный грохот металлических кастрюль и чугунных сковородок остервенело роняемых на кафельный пол, дребезжание кухонного комбайна, судя по звуку, перемалывающего свои же внутренности, осоловелый лай и мяуканье, звуки бензопилы и отбойного молотка, маты и горловое пение на сербско-румынском языке. Что происходило за бетонной стеной, сикось-накось облепленный красно-белой плиткой, видно не было, но от подобного звукового сопровождения кишечник Руслана, по ощущениям, то завязывался в узлы, то развязывался обратно. Наконец звуки прекратились, и, похожий на реликвию, сотрудник общепита выполз на свет божий, торжественно волоча бумажный, заляпанный маслом пакет. Вручил его Илье Владимировичу, невнятно пробормотал какие-то цифры. Прусикин порылся в карманах куртки и жестом матерого игрока в домино швырнул на стойку кассы горстку монет и две бумажные купюры. На лице кассира появилось что-то среднее между улыбкой и инсультом, он сгреб деньги и удалился на кухню. Кушать было решено на улице, потому что, если есть внутри самого, прости Господи, кафе, сначала придется некоторое время драться с мухами, и был высок риск, что мухи таки победят и отнимут обед. Медленно бредя по улице, Прусикин минуты две  придирчиво осматривал, потом тщательно ощупывал содержание большого бумажного пакета. После дотошной экспертизы, скрытой от глаз Усачева, он извлек из пакета керамическую кружку синего цвета со сколом на ручке, надписью «Казань» и флагом Татарстана и вручил ее Руслану. В кружке был кефир с отрубями. На вкус он был как кефир с отрубями. Затем Илья достал из пакета нечто непонятное, надетое на вилку. «Земляную грушу в кляре» – догадался Усачев. На вкус она была как фаршированный гречкой кабачок. В кляре. Сам Илья Владимирович уже преступил к поеданию невнятного на вид бутерброда, начинка которого напоминала внутренности раздавленного камазом осьминога, больного хроническим циррозом печени. Запивал данную гастрономическую феерию Прусикин чем-то мутно-коричневым из надтреснутой пивной кружки. Не так уж и плохо, глядя на плавающие в кружке отруби подумал Руслан Эдуардович и откусил кусок земляной груши.   – Слушай, мне абсолютно поебать на тебя, твое душевное состояние и жив ты вообще или мертв, – внезапно решил попытаться в светскую беседу Илья Владимирович, достигнув середины своего чудо-бутерброда, проглатывая слова вместе с едой.   У Руслана было слишком много вариантов, как отреагировать на данное высказывание, что он растерялся и не смог выбрать ни одного из них.   – Было, – продолжил Илья. – Несколько недель назад. Пока я не понял что ты у нас тут закрепился. Руслан Эдуардович все еще смутно понимал тему завязавшейся беседы и намерения Ильи Владимировича и уже даже скучал по тревожному неловкому молчанию. По интонации голоса Прусикина и мимике его лица было не совсем ясно, хочет ли он подружиться или ударить Усачева лопатой по голове и закопать в лесу.   – Я, конечно, не понимаю почему ты тут остался, в этом городе из приезжих никто надолго не задерживается. Но видать ты понравился этому месту, – оживленно пробубнил Илья Владимирович куда-то в кружку «шоколадной мерзости», категорически не обращая внимание на выражение лица собеседника, красноречиво демонстрирующее жгучее желание того сбежать обратно через люк в поле.   – Да ты не бойся, – Прусикин-таки заметил некоторый дискомфорт со стороны Усачева, когда тот, в неудачной попытке суицида, подавился земляной грушей, и, в порыве душераздирающего кашля, заехал вилкой, от все той же груши, себе по виску.    – У нас тут спокойно вообще и хорошо, – самозабвенно колотя по спине задыхающегося от кашля Руслана, утешил Илья. – За редким исключением. Поздно вечером, конечно, лучше не ходить, там плотоядные путаны с трассы забредают. Да... Рано утром тоже лучше не ходить - рогатые кошки до смерти залижут. Ну, и в полдень, конечно, лучше дома сидеть, в полдень аура неблагоприятная - поскользнешься, головой о камень ударишься, умрешь от потери крови в нелепой позе, тебе это надо? Мне это не надо.   Усачев, наконец, перестал задыхаться и судорожно глотать посиневшими губами воздух, и теперь неспешно восстанавливал дыхание, осоловело моргая слезящимися глазами под поучительный монолог Прусикина.   –  А так спокойно у нас, конечно, не плохо, – продолжал Илья Владимирович, довольный тем, как складно у него сегодня получается общаться с людьми и формулировать мысли. –  Только подвалов надо избегать, ну, ты и сам догадался, наверное, если не совсем дурачок. Да... Но и дверей тоже. Окон еще, стены, кстати, тоже, на мой взгляд, подозрительные. Яблоки с деревьев не ешь, яблоки растут только в саду у ведьм. Ведьма увидит, что ты яблоки воруешь - превратит тебя в дерево и будет делать санитарную обрезку ржавым тупым сектором.     ***   Воздух в учительской был теплым и сухим, в отличие от хронически промозглой влажности улицы. Мягкий свет нескольких настольных ламп приятно растекался по помещению, в воздухе пахло чем-то пряно-яблочным. Время суток было определить трудно, потому что на улице всегда были сумерки, а часы в учительской всегда показывали без пятнадцати час, но в школе было тихо и пусто, поэтому Руслан мог сделать вывод, что либо еще очень рано, либо уже довольно поздно. В учительской почти никого не было. Но был Миша. Миша, который при виде Руслана подорвался с продавленного фиолетового дивана и подлетел к нему, после чего смутился и замер в нерешительности в двух шагах от Усачева.   – Ты вернулся, – с самой трогательной радостью, которую когда-либо в жизни видел Руслан, сказал Миша, после чего неловко обнял Усачева.   Миша приятно пах коньяком и еловыми ветками и на ощупь был необъяснимо теплым. Руслан Эдуардович, который ненавидел нарушение своего личного пространства, скорее откусил бы себе язык, чем признался что ощущение объятий Миши были лучшими ощущениями за последнюю вечность.   Еще в учительской была Соня, которая тактично не отсвечивала, боясь спугнуть нечто эфемерное, повисшее в комнате. Потом ободряюще погладила Усачева по руке, вручила ему кружку чая и кусок яблочного пирога, усадила на диван. Давно сгинувшая русланова совесть неожиданно начала подавать признаки жизни и Усачеву вдруг стало так неудобно, что он считал всех своих коллег отвратительным бесчеловечными  чудовищами. Кажется, они были просто людьми, которые просто пытаются жить эту жизнь у кого как получается. Кажется, некоторые из них были крайне добрыми людьми, которые хорошо относились к Руслану и даже пытались ему помогать, несмотря на все его попытки отстраниться, забаррикадироваться за стеной из напускной язвительности и безразличия и никогда не показывать никому свои внутренности. Руслан Эдуардович не замечал этого до сего момента и это было прискорбно. Или может быть в его кефир с отрубями подсыпали какое-то психотропное вещество пробуждающее в человеке необъяснимую по своей глубине сентиментальность, от которой неприятно щиплет глаза, а к горлу подступает что-то горько-неприятное. А потом Миша начал рассказывать про штуку, которая называется у них Подпространством и, как бы это сказать, ест людей. К тому моменту Илья Владимирович, выполнивший свой товарищеский долг, удалился в кабинет биологии, запивать остатки «шоколадной мерзости» Мишиным коньяком.   Мише про все это еще в его глубокой зелёной юности рассказывали старшие сестры, сейчас Миша рассказывал это Руслану.   – Штука, в которую ты попал, называется Подпространство, мягким тихим голосом пояснял Кшиштовский. – Это похоже на место, но, точнее будет сказать, что это существо. Оно обитает в другом измерении и, кажется, оно очень одиноко. Во всяком случае, было какое-то время назад. Поэтому понаставило в нашем измерении ловушек: подвалов всяких в самых неожиданных местах. И все кто попадал в эти ловушки, ведомые научным интересом или просто по неаккуратности, попадали в Подпространство. Там все как у нас, но по-другому, ну ты видел.   Руслан был так рад оказаться в тепле и спокойствии, а главное – в дали от попыток Ильи Владимировича налаживать с ним социальные связи, что слушал Мишу в пол уха, то и дело уплывая мыслями куда-то в забытье, лишь изредка кивая. Нет, если быть честным, то Прусикин его здорово выручил и некое чувство благодарности все-таки теплилось в руслановой груди, но нельзя отрицать, что общаться с Мишей гораздо приятнее. Во всяком случае, по мнению Усачева.   – Понимаешь, там все такое переменчивое, непостоянное и эфемерное, что непонятно, что тебе кажется а что есть на самом деле, – продолжал Кшиштовский хоть и видел, что Руслан пребывает где-то далеко в своих раздумьях. –  Все, кто проваливался в Подпространство и не находили выход, оставались там навсегда. Думаю, ничего страшного с ними не произошло, просто живут они теперь не тут, а там. Подпространство штука не злобная и не кровожадная, но весьма психоделическая, поэтому психика так называемых пленников некоторым образом деформируется в попытках приспособиться к условиям нового измерения. А если человек падал, а потом выбирался, Подпространство делало его, как бы,  копию, поэтому там живут двойники всех, кто туда попадал.   На моменте про двойников Усачев оживился. Миша заметил это и  пояснил:   – Они как мы, только не мы. Подпространство создало их исходя из того что запомнило из поведения и внешнего вида человека, пока он находился в нем. Но при близком знакомстве с такими копиями создается впечатление, что у них нет какой-то весомой части внутреннего мира, котора и делает тебя тобой. Есть как будто бы зачатки души, но нет души как таковой.   Кшиштовский внимательно смотрит на внезапно сосредоточенное лицо Руслана и думает, успел ли он в процессе общения с двойниками всех его знакомых что-то осознать и испугаться. Гадает, что Руслан почувствовал, когда встретил в Подпространстве не-Мишу и почувствовал ли что-либо вообще.   – У них еще есть некий ритуал, который они обязаны ежедневно выполнять, он закрепляет их в Подпространстве.   Руслан кивнул.   – И если подсмотреть за кем-то из них во время ритуала и он вдруг тебя заметит – подпространство присвоит тебя себе и ты уже не сможешь оттуда выбраться, – Миша смотрел Усачеву в глаза. – Ты был там так долго, как ты избегал столкновения с их ритуалами?   – Я их видел, – тихо ответил Руслан, тупо разглядывая трещину на оконном стекле и, помолчав, добавил: – и они видели, что я видел.   Миша это знал. Знали и все жертвы его шестнадцати языческих обрядов, в процессе которых, он лил кровь, жег костры и, вскидывая руки к небу, умолял всех откликнувшихся Богов вернуть ему Руслана живым и невредимым.