Дело было на...

      Сегодня был хороший день. Если объективно посмотреть, то, конечно, нет, но Руслан потихоньку адаптировался к образу жизни учителя средней школы в сверхъестественно-доисторическом городе. Он старательно выискивал мелкие радости жизни в своих тоскливо-унылых и местами смертельно опасных буднях. Сегодня, к примеру, он спокойно дошел до работы, не встретив по дороге ни одной саблезубой путаны или какого другого вурдалака. На второй перемене мило поболтал с Мишей, потом чудом избежал приставаний Жени Баженова, остервенело выискивающего новую сенсацию и даже не умер случайно отпив из кружки Поперечного какую-то бурую жижу, которая на вкус была как стекловата. Но все оптимистичные потуги Руслана мгновенно разрушила Ирина Игоревна, как гром среди ясного неба, появившаяся посреди учительской после пятого урока. И выглядела она как-то неестественно.       Традиционный смертоносный оптимизм и безрассудный энтузиазм, которыми чаще всего немилосердно отсвечивало в пространство лицо Ирины Игоревны куда-то испарились, а на их место пришла нехарактерная для завуча растерянность. Сама мимика Ирины Игоревны, кажется, была в замешательстве от такой новой, доселе неизведанной, эмоции, поэтому части лица Чесноковой никак не хотели собираться в единую картину, предательски расползаясь в разные стороны.              – Товарищи, – не своим голосом начала она, чем уже успела ввергнуть в шок наиболее впечатлительную часть педколлектива.              – Помните, в прошлом году мы дружески настучали в ГорОНО, что в двадцать девятой школе тараканы и туда пришла проверка, после которой им сделали жестокий выговор, лишили титула «Школа года», уволили часть сотрудников, другую часть посадили на кол, директора четвертовали и дотла сожгли половину здания школы?              – Помним, – неуверенно проблеяли, подавленные мутным недобрым предчувствием, товарищи.              – Ну, так вот, остатки педагогического коллектива пришли на прошлой неделе в ГорОНО с ответным визитом вежливости и доложили, что у нас крысы.              Это конечно же была чудовищная клевета. В средней общеобразовательной школе номер тридцать четыре было много чего. Был самогонный аппарат в актовом-тире-спортивном зале, была сложная система пентаграмм на полу в кабинете физике и простенький самодельный прибор для изготовления синтетических наркотиков. В кабинете труда регулярно разжигались ритуальные костры, а в кабинете биологии с недавних пор жило шумное семейство чупакабр. Имелись несколько колоний плотоядных радиоактивных клопов и скромная династия пауков-людоедов. Не говоря уже о таком базовом учебном инвентаре, как арсенал колюще-режущего и огнестрельного оружия, нескольких свежих трупов собак и кошек, действующей модели атомной ракеты, дюжины плакатов всемирно известных нацистских диктаторов и большого, но в целом смирного, семейства узбеков, проживающего в подвале. Вот это все имелось, при чем в избытке. Но крыс абсолютно точно не было, будьте уверены.       Замечала ли Ирина Игоревна некоторое несоответствие состояния школы общепринятым нормам приличия никто толком понять не мог. Вообще, Чеснокова была крайне умным человеком и имела за плечами не один век опыта, но, дело в том, что ее оголтелый энтузиазм и стремление нестись по каким-то своим только ей понятным организаторско-ведьменским делам и свершать всяческие свершения напрочь затуманивали ее трезвый взор. Иногда, обычно раза два в год, на нее снисходило прозрение и она таки замечала некоторые неподобающие на ее взгляд вещи, как то: затопленный густой бардовой жидкостью пол спортивно-актового зала или гору трупов разногабаритной живности, предназначенной для лабораторных и практических работ в кабинете биологии. И тогда Чеснокова устраивала зачинателям беспорядка катаклизм вселенского масштабы и несчастные, виновные в проступках учителя, оперативно перекрашивали пол в актовом зале галлюциногенной масляной краской и хоронили с почестями всех умерщвленных несостоявшихся подопытных.       Сбросив с себя часть своей тяжелой ноши на мирно зеленеющий от потока плохих новостей педагогический коллектив, Ирина Игоревна начала приходить в себя. Лицо ее, наконец, собралось в привычную конфигурацию, приобрело свой обычный цвет, а в глазах снова начал теплиться безрассудный оптимизм. Коллеги же, как будто, наоборот начали потихоньку отдавать Богу душу.              – Но это ничего, – с пионерским задором объявила завуч. – Нам просто нужно немножечко подготовиться. Инспектор, который к нам придет, очень повернут на чистоте, поэтому вы быстренько должны вылизать до блеска свои кабинеты в соответствии со всеми санитарными нормами. И еще, будут проверять квалификацию, поэтому каждый из вас должен приготовить открытый урок, простенько, но со вкусом.              Педагогический состав общеобразовательной школы номер тридцать четыре в любой непонятной ситуации первым делом притворялся мертвым, при чем делал это филигранно. У половины коллектива остекленели глаза, несколько учителей перестали моргать и дышать, кто-то начал оперативно синеть и вонять трупной гнилью. Сразу захотелось водки и черного хлеба.              – У нас на все про все неделя, вы сейчас быстренько приводите свои кабинеты в порядок, потом я пройдусь по всем и проверю, чтобы все было хорошо, - Чеснокова, привыкшая к подобной реакции людей на свои речи, как ни в чем небывало продолжила раздачу ценных указаний. – А поможет мне Руслан Эдуардович.              Руслан Эдуардович, который к этому моменту достиг небывалых высот в искусстве сливаться с обоями - цвет его кожи уже был практически салатового оттенка в мелкий розовый цветочек - понял, что все только что потраченные усилия не принесли желаемого результата. Да, в искусстве избегания аварийных ситуаций до Кшиштовского, который заполз под плинтус, ему было, определенно, далеко.              – О, и еще нужно будет приготовить подарок инспектору. Какой-нибудь хороший дорогой алкоголь, а не то что вы обычно пьете. И накрыть стол, чтобы его задобрить. У нас конечно в школе все хорошо, – откуда-то из-под плинтуса послышался истеричный кашель, но Чеснокова не обратила внимания, – но лишний знак внимания не помешает.              Закончив, Ирина Игоревна зловеще-ободряюще улыбнулась и удалилась восвояси.       После коллективного впадания в анабиоз, по традиции, наступала всеобъемлющая и грандиозная по своему масштабу истерия. Поэтому, когда дверь закрылась, потрясенные информацией учителя, как по команде, ожили и начали хаотично паниковать всеми доступными им способами.       Трудовик Андрей Владимирович излюбленным методом начал рубить топором все имеющиеся в учительской табуретки. Данила Алексеевич остервенело размахивал руками и сыпал проклятьями на древнесловянском, от которых в небе начал грохотать гром, а вода в чашках превращаться в ква. Илья Владимирович с особым удовольствием выливал квас из чашек и бил их об стену. Юрий Юрьевич просто бегал по кабинету и кричал что-то про Господа-Бога-Иисуса-Христа. Соня плакала над разбитыми чашками, осколки которых, предсказывали Армаггедон, а химик-биолог Миша отчаянно пытался вытащить из под плинтуса бороду, намертво там застрявшую.              «Что ж, не все было так плохо», – после нескольких часов саморазрушительной истерики, решил многострадальный педагогический коллектив общеобразовательной школы номер тридцать четыре.              Накрыть стол то они смогут (заказывать еду из «Хербургера» Чеснокова запретила, видите ли, инспектор предпочитает домашнюю кухню, а не переработанные экологическим способом акриловые полимеры), к их счастью, Соня замечательно готовила и своей прекрасной стряпней могла произвести благоприятное впечатление на кого угодно. Но радовались учителя не долго, потому что Ирина Игоревна заявила, что Соня не может принимать участие в готовке, так как должна будет заняться оперативным облагораживанием пришкольной территории. Потому что деньги на ландшафтный дизайн выделялись, но были истрачены на приобретение шикарного готического гобелена ручной работы в кабинет завуча. Поэтому в ближайшие несколько дней судьба Сони - потому что у нее одной здесь есть чувство прекрасного - и трудовика Андрея Владимировича - потому что только он здесь умеет пользоваться лопатой - всячески облагораживать территорию школы по средствам закапывания в землю растений.       Школьная поварих решительно отказалась кормить оглоедов из комиссии, аргументировав это тем, что ей итак каждый день приходится кормить толпы ненасытных детей. В связи с этим готовка была поручена Илье Владимировичу и Юрию Юрьевичу, которые в прошлом месяце, в тщетных попытках приготовить Доширак, сожгли чайник, проводку и непосредственно Доширак, в результате чего во всей школе пропало электричество. И пока неспешные электрики в течение недели чинили свет, уроки в школе проводились при свечах и выглядело это больше как сатанинский ритуал, чем как романтический ужин.       Но основной проблемой, конечно, был кабинет биологии. Если сложную систему пентаграмм на полу кабинета физики можно было быстренько оттереть растворителем и потом весело галлюцинировать неделю, а на самогонный аппарат прилепить этикетку с серийным номером и надписью «амперметр» тем самым избежав всяческих неприличных вопросиков от проверяющего, то Мишин кабинет лучше сразу сжечь и отстроить заново, ибо именно он был источником большинства вопиющих нарушений всех существующих санитарно-эпидемиологических норм.       Помимо дюжины сортов разумной плесени, которые оккупировали стены кабинета и периодически нашептывали ученикам неправильные ответы на контрольные, в лаборантской кабинета химии и биологии обитало какое-то невообразимое количество смертельно опасных зверей и насекомых. Обитало оно там на совершенно законных основаниях и ревностно оберегалось Мишей, который всякий раз когда видел, что его очередному рогато-саблезубо-когтястому любимцу угрожает хотя бы маленькая опасность, несся с истерическим криком «Нет, не трожь Бертрама Гилфойла, у него тонкая душевная организация, убери свою лопату!». И пока невезучий дворник, шокированный встречей с лохматым и саблезубым Бертрамом Гилфойлом, восстанавливал свои условные и безусловные рефлексы, Кшиштовский ласково подхватывал на руки косматое животное, дружелюбно виляющее тремя скорпионовыми хвостами и уносил его в свою обитель.       Вообще, Миша в своем кабинете обустроил все по уму. Наложил на свою скромную лаборантскую простенькие чары расширения и в результате получил помещение, походящее по площади на небольшой товарный склад. Хранилось у него там все самое необходимое, как то: инвентарь для жертвоприношений и прочих языческих ритуалов, парочка базовых пыточных машин, двухкомнатная морозильная камера для хранения трупов разного назначения всех возможных габаритов, библиотека, состоящая из учебников по анатомии и серии книг «как приручить домового с помощью водки и печенья юбилейное», набор садовых инструментов и ещё тьма прочей необходимой для проведения школьных занятий мелочевки.       Какими бы эксцентричными по своей природе не были учителя средней общеобразовательной школы номер тридцать четыре, какой-то частью своего сознания они понимали, что большинство из имеющихся у них важнейших артефактов проверяющему инспектору не понравятся. А место терять не хотелось никому, в школе конечно не то чтобы прям весело и интересно, но стабильно и спокойно. Можно заниматься чем душе угодно, изредка изображая бурную деятельность, и даже зарплату иногда платят, если повезет даже деньгами. Поэтому постараться сделать все по красоте смысл был.       Мишу отправили вместе с Соней и трудовиком творить ландшафтный дизайн, аргументировав это тем, что он как биолог должен лучше всех знать, куда и как закопать растение чтобы оно не умерло, хотя бы в первые несколько дней. Но, на самом деле, Кшиштовского нужно было просто деликатно выпроводить из кабинета, чтобы попытаться навести в нем хотя бы подобие порядка. Потому что Миша, если будет присутствовать, непременно станет всячески препятствовать, возмущаться и чуть ли не грудью закрывать все свои чудеса современного животноводства.       Лучше всего с наведением порядка в кабинете химии и биологи справлялся Ануар, подрабатывающий у Миши лаборантом. Но в данный момент он был крайне занят на одной из своих шести работ на химическом заводе.              «Ничего, ладно, сами разберемся», – решил бесстрашный педагогический коллектив.              Но походив минут десять вокруг отчаянно рычащей, жужжащей, лающей, свистящей и орущей двери лаборантской кабинета химии и биологии, педагогический коллектив решил, что не такой он и бесстрашный.       Пришедшие по зову сердца Баженов с оператором, которые филигранно умели чувствовать когда и где наступает пиздец, хотели заглянуть и быстренько снять хотя бы несколько минут материала про «сумасшедшего биолога, проводящего кошмарные эксперименты над животными». Но как только Женя аккуратно приоткрыл дверь, из-за нее тут же вылетела струя ядовито-зеленой дымящейся субстанции, которая угодила в стену напротив и, всячески шипя и пузырясь, прожгла в ней сквозную дыру. Репортаж по-видимому отменялся.       Придя к выводу, что ситуация экстренная и никак не терпит отлагательств, было принято решение срочно вызывать Тлегенова и если потребуется слезно умолять его помочь. Баженов тут же заявил что готов лично сходить за Ануаром на химзавод и пресек все предложения ему просто позвонить, апеллируя тем, что слезы по телефону не видно, а умолять без слез - дилетантство.              ***       Ежедневная новостная программа «Репортаж с петлей на шее» выходила от силы раза два в неделю и являлась хлебом насущным Жени Баженова.       Основной профессиональной задачей журналиста был поиск сюжетов, от которых волосы стынут в жилах - так в трудовом договоре и было прописано.       Начальство Жени было крайне загадочным. На кабинете директора канала висели две ламинированные таблички с надписями «Просьба не стучать!» и «Без стука не входить!». По какому принципу начальство выбирало, какой из добытых Женей сюжетов пойдет в эфир, было неизвестно, ибо действовало оно максимально не предсказуемо. К примеру, на прошлой неделе Баженов с Киром изрядно побегали по полям за православными активистами, которые по случаю очередного церковного праздника ночью устраивали призыв Сатаны, а утром - массовое поедание куличей. Сюжет получился красочным, активисты жгли костры и орали непотребные песни не своими голосами, в какой-то момент загорелась одна нерасторопная бабушка, которая то ли слишком близко плясала у костра, то ли слишком низко через него прыгала. В целом, динамично, весело и интересно, но начальству не понравилось. Начальство сказало что-то типа «Фууу, опять эти православные праздники, ничего нового». А вот сюжет про полусумасшедшего мужичка-егеря, который два с половиной часа ходил по болоту и подробно описывал все способы укрыться от дождя при помощи бобра, в эфир взяли с удовольствием. Баженов с Киром тогда изрядно промокли и вымазались в грязи, а мужичок, напротив, был в восторге, что кто-то так долго его слушал, да еще и снимал на камеру. Подопытный бобер Олег тоже в восторге не был.       На прошлой неделе еще случился крайне удачный репортаж с международных региональных соревнований по постройке и эксплуатации водных средств передвижения. Задачей участников было соорудить себе лодку, плот или какую другую яхту и доплыть на ней по местной речушке от старта до финиша. Если идти пешком напрямую, получалось около двух километров, но так как речушка безбожно петляла как пьяный водитель, плыть приходилось не меньше трех дней.       Находчивые участники данного мероприятия крайне ответственно подошли к конструированию своих плавательных средств. Кто-то плыл в деревянной бочке, кто-то в чугунной ванне, группа изобретательных школьников склепала плот из пустых банок из-под энергетиков. Был дедушка, который плыл в огромной, тщательно выпотрошенной тыкве. Одна строгого вида женщина в малиновой плавательной шапочке принесла велосипед и объяснила, что поедет на нем по дну. Нашелся даже один лохматый дядечка, который заявил, что пойдет по воде пешком аки Господь Бог наш Иисус Христос.       Помимо бурного течения речки, несущегося то в одном, то в другом направлении, а иногда в несколько сторон сразу, местами закручиваясь в водовороты, было затруднение в виде радиоактивной кислотной воды, мгновенно растворяющей все, что попадает в нее, кроме пластика. Поэтому даже если ваша чудо-лодка не утонула, не спешите радоваться, возможно на пол пути до финиша она благополучно расщепиться на атомы.       Старт заплыва был организован около химзавода, прямо рядом с канализационной трубой, из которой хлестали радужные токсичные отходы. А финиш устроили на другом конце города возле леса и обозначили его торжественным красным плакатом с надписью большими белыми буквами «Поздравляем с приплыздом!».       Кир и Женя стоически вытерпели все три дня заплыва, дрейфуя между участниками на гладильной доске и транслируя текущие результаты заплыва в прямом эфире. Кадры получились чуток размазанными, гладильную доску чудовищно трясло и швыряло из стороны в сторону, укачивало даже зрителей у телевизора, зато интервью с участниками, взятые прямо на ходу вышли на редкость живыми и искренними.       Заработавших хроническую морскую болезнь, но чрезмерно гордых собой Женю и Кира на их родненьком канале похвалить похвалили, но премию не выдали, зато выдали аж три выходных - восстанавливать координацию движений. Поэтому сейчас, великодушно отпустив Кира к жене и детям, пообещав непременно позвонить, если наткнется на какую-нибудь сенсацию, Женя со спокойно душой шел на химзавод к Ануару.       Ануар Жене нравился, это была не сенсация и даже не новость. Ануар в личном женином рейтинге хороших людей занимал чуть ли не верхнюю позицию, хотя что уж там говорить - щеголял медалью за первое место. А Женя в собственном рейтинге хороших людей для себя места не нашел, зато возглавил рейтинг «ничего таких, вполне себе, очень даже людей». Ну, и самую малость по этому поводу комплексовал.       Оказывать знаки внимания Ануару мешала природная женина скромность и врождённый ебантизм. Во-первых, Женя считал, что Ануар заслуживает лучшего, чем скромный корреспондент с регионального телевидения, во-вторых ухаживания дело очень тонкое. Прошлое их свидание в ментовке (Женя не знал, понял ли Тлегенов, что это было свидание, но Ануар понял, Ануар догадливый) прошло бы очень романтично, если бы Баженов не углубился так самозабвенно в прочесывание полей в поисках трупа. Да и падение Руслана в люк не то чтобы придало томности вечеру. В основном Женя проявлял свои чувства в непродолжительных, но регулярных набегах на химзавод, где каждый раз отважно отыскивал в сложной сети коридоров дверь, за которой был Ануар и что это если не судьба? Как бы ванильно это не звучало, Женя чувствовал, где находится Ануар, а Ануар чувствовал, что Женя его чувствует.       Как-то раз Баженов имел честь забухать с Ильей Владимировичем, отмечая всемирный день республики Азербайджан, и после того, как они осушили третью рюмку за любовь, разговор потек в ожидаемое русло. И тогда Прусикин жестоко заметил, что Ануар Жене не пара.              – Понимаешь, Женек, – с видом глубокого погружения в философию глаголил Илья. – Вы не можете быть вместе. Потому что, вот, он, допустим, орхидея, а ты - щавель, понимаешь?              Баженов в ответ мычал что-то невнятно-отрицательное, зажевывая Илюхин поток сознания пучком укропа.              – Он шампанское, а ты - чайный гриб, – тем временем продолжал Прусикин. – Он тирамису, а ты - козинак. Он Луи Витон, а ты - белорусский трикотаж.              Женя тогда долго и задумчиво жевал укроп минут, наверное, двадцать, совершенно не подозревая, что все вышесказанное Прусикиным было на самом деле его мнением об их с Юрой отношениях. Илья Владимирович так видел свою безответную и безнадежную влюбленность, а что касается Жени и Ануара, Илья был уверен что им суждено быть вместе. Четко высказывать мысли у Ильи Владимировича всегда плохо получалось, впрочем, он к этому и не стремился, обволакивая мистической завесой тайны свое жалкое существование.       Ануар, конечно, человеком был незаменимым. Его обязанности как работника химзавода были весьма обширны, начиная от разрабатывая формулы секретного биохимического оружия для внепланового вторжения инопланетян во Владимирскую область, заканчивая фасовкой по оранжевым картонным коробочкам стирального порошка «Фрося - вкус знакомый с детства».       Химический завод был местом загадочным и бесконечным, в его витиеватых коридорах заблуждались даже бывалые сталкеры. За многочисленными дверьми, ведущими в неизвестность почило множество сотрудников, говорят, в том числе и сам директор завода. По факту на Ануаре держалось все. Работал он во всех отраслях, блестяще ориентировался в потрясающем многообразии дверей, комнат и коридоров, знал куда точно ходить не стоит, все контролировал и получал за это заслуженные пятнадцать тысяч рублей в месяц.       Помимо химзавода, Тлегенов подрабатывал лаборантом у Мишани и судмедэкспертом в тех редких случаях, когда доблестный блюститель закона Масленников удосуживался запротоколировать летальный исход. Правда трупы людей Ануару вскрывать ещё не приходилось - кого вообще интересуют убийства людей - в основном он вскрывал по просьбе Димы всякую нежить. Зачем - неизвестно, но раз попросил.       Когда Мишаня, в процессе приятной беседы о проблеме выбрасывания в космос античных статуй, между делом спросил, почему Ануар так много работает, тот в ответ скромно улыбнулся и ответил - «Чтобы кормить троих котов». Миша понятливо закивал. «И одиннадцать братьев» - добавил чуть тише.       В трудовом договоре Ануара, который тот еще триста лет назад подписал кровью в одном из миллиарда темных кабинетов химзавода, было написано «младший лаборант лаборатории ботанический сад». А ботанический сад на территории химзавода действительно был и состоял из трёх экспериментальных теплиц и двух оранжерей - тропической и субтропической. Попасть в ботанической сад можно было либо изрядно поблуждав по прилегающей к заводу территории, вдоволь надышавшись всем букетом радиоактивных испарений, сопутствующих производству, либо преодолев некоторое количество дверей, ведущих из кабинета в кабинет. Кабинеты были таинственные и постоянно меняли свое содержание, потому было неясно, когда ты попадешь в себиреязвенный скотомогильник, а когда угодишь в массажный кабинет, где бородатый дяденька, размером со стандартный шкаф купе принудительно лечит остеохондроз массажем «рельсы-рельсы, шпалы-шпалы».       Именно в субтропической оранжерее Женя и нашел Ануара, поплутав по заводу совсем не долго - сердце снова безошибочно вывело его прямиком к Тлегенову.       Ануар приходу Жени обрадовался и улыбнулся ему своей мягкой улыбкой, слегка прищурив глаза. В разрез со всеми жениными душевными терзаниями, он Ануару нравился. Нравился настолько, что Ануар был уверен, что свяжет с ним свою жизнь. Только не сейчас - позже. Сейчас Женя теребил в руках краешек пальмового листа, настырно свисающего на оранжерейную дорожку и что-то невнятно бормотал про какую-то чудовищную проверку в школе и что без Ануара там все прям щас умрут.              – Я не могу, у меня через два часа экскурсия, – спокойно ответил Тлегенов. И не соврал, по оранжерейному комплексу действительно регулярно водились экскурсии во время которых Ануар неопределенно махал руками, кидался страшными названиями на латыни и долго рассказывал о том как мучительно будет умирать если съесть то или иное растение.              – Давай я проведу экскурсию, – не раздумывая ляпнул Баженов, обладавший, по личному своему мнению, глубочайшими познаниями в области ботаники и растениеводства, а именно - умел отличать укроп от не укропа.              – Но еще нужно будет все полить, – предупредил Ануар, ничуть не удивившись предложению Баженова.              – Без проблем.              – Ты справишься?              – Конечно.              – Ты знаешь как выглядит шланг? – на всякий случай поинтересовался Ануар, все ещё с большим недоверием. Ему было немного непонятно, почему Женя так самоотверженно готов сделать за него его работу. Должно быть в средней школе номер тридцать четыре происходили по истине страшные вещи.              – Представляю, – ответил Женя, старательно излучая флюиды уверенности.              Как выглядит шланг Женя действительно представлял: такая длинная зеленая трубка из конца которой хлещет вода. Но шланг, который Баженов отыскал в оранжерее слегка не подходил под описание хотя бы потому, что вода хлестала из любой его части, кроме конца, непосредственно для этого предназначенного. Должно быть, шланг был насквозь дырявый, поэтому вода с восторженным плеском струилась из отверстий по всей его длине и до конца просто не дотекала.       Вот так, отчаянно запутываясь в шланге и поливая все вокруг себя и себя же в придачу, Женя скоротал час ожидания экскурсии. Затем оглядел оранжерею, оценивая все ли достаточно цивильно, чтобы встречать посетителей. В экспериментальных теплицы экскурсии не водили - нечего всяким зевакам смотреть на конопляные плантации, предназначенные для важных экспериментов, поэтому оставались только две оранжереи - тропическая и субтропическая. Оранжереи были красивые, ничего не скажешь. Вымощенные кафельной плиткой ещё во времена мезозоя, они таили в себе некоторое количество сквозных дыр в полу, через которые можно было подглядывать на нижний этаж. Растения в горшках располагались на стеллажах по периметру, а по центру росли особенно крупные экземпляры, посаженные в грунт в специально оборудованную и засыпанную землей нишу по центру. Регулярно удобряемые разнообразными химикатами, в основном теми, что оставались от производства стирального порошка, тропические экзоты вовсю цвели и пахли. А так же кусались, царапались, рычали и причитали о плохой жизни. Некоторые даже умудрялись перебегать с места на место. Обойдя свои временные владения по периметру, Женя задержался около одной особо недовольной лианы, цветущей вызывающе-розовыми саблезубыми бутонами и ругался с ней еще минут пятнадцать. Но импровизированные дебаты пришлось внезапно прервать по причине того, что на нос Жене приземлилась снежинка. Так получилось, что в оранжерее пошел снег. Баженов вышел на улицу через стеклянную дверь заднего хода и пытливо уставился на небо. Небо было облачным, но снег с него не сыпался, а под ногами даже умудрялись цвести какие-то одуванчики. Тогда Женя вернулся в оранжерею и пришел к выводу что ее продолжает методично засыпать снежными хлопьями, которые никак с погодой на улице связаны небыли. Пока субтропические пальмы и прочие фиговые деревья с восторгом и ужасом примеряли на себя доселе не виданные шапки из снежных сугробов, Баженов мерил шагами выложенную бело-голубой в мелкую трещину плиткой дорожку меж растений в остервенелых попытках дозвониться до Ануара. Ещё чуть-чуть и пальмы начнут загибаться от обморожения - Женя кстати уже начал - это значит все они в конечном итоге умрут, экскурсию водить будет негде и Ануара уволят за такой досадный проступок и некому будет кормить его трех котов и одиннадцать братьев. Именно об этом думал Баженов, слушая гудки в трубке и испытывая нехарактерное для себя чувство тревоги.       Ануар ответил с четвертого раза, голос его был мягким и вкрадчивым, на заднем фоне раздавались какой-то невнятный вой трицератопсов и маты Поперечного. Тлегенов выслушал Женю и объяснил что такое иногда случается и что если немедленно включить отопление ничего страшного не произойдет, затем начал давать ценные указания где и как отопление включается.              – Найди тепловые пушки и поставь в теплицах, – командовал Ануар. – И не забудь воткнуть в розетку.              Когда Женя услышал словосочетание «тепловая пушка», его глаза загорелись, а в голове всплыл образ огнемета. Но активно пошарившись по подсобке с тошнотворно-зелеными стенами и несметным количеством крайне ценного мусора, он нашел только три доисторических обогревателя, с досадой осознав, что это чудо техники, созданное сразу после изобретения костра и есть тепловая пушка. Он послушно расставил их в трех теплицах под номерами 1, 5 и 6, с недоумением отмечая, как приятно подчиняться приказам Ануара.       Затем нужно было перейти к самой сложной части операции по спасению обосраться каких целебных коллекционных растений от незапланированного ледникового периода - а именно включению калориферов.              – Там три вентиля, – втолковывал по телефону Ануар, пока Баженов активно озирался в поисках чего-то что могло бы выглядеть как калорифер, ассоциаций с этим словом у него было сильно меньше чем с тепловой пушкой.              – Один из них находится за калорифером, - Женя угукнул в трубку, найдя в конце оранжереи справа от выхода на улицу огромное ржавое железное нечто, от которого во все стороны отходили всяческие разногабаритные трубы с множеством кранчиков. Нечто стояло на железной решетке, под которой была непроглядная темнота бездны и отсвечивало в пространство облупляющейся синей краской.              «Наверное оно действительно может плеваться огнем, обогревая оранжерею таким радикальным образом, – заинтриговано подумал Женя.»              – Осторожно, пока туда лезешь, можно обжечься, – заботливо предупредил Тлегенов. – Заберись на бочку, потом проползи по выступу на стене и не трогай трубу, она горячая.              Женя что-то невнятно мычал в трубку балансируя на бочке и пытаясь понять, какую из восьми труб, преграждающих ему путь, нельзя трогать. В конце концов, Баженов решил, что он грациозный как зебра и перемахнуть через восемь труб разом не такая уж и сложная задача, после чего Ануар услышал в трубке грохот и вопли, а затем полное энтузиазма заверение, что все отлично и вентиль Женя нашел и выкрутил.       Два остальных вентиля, которые было необходимо повернуть находились на самом калорифере, и Баженову предстояла увлекательная игра «выбери два нужных из потрясающего многообразия». Разнообразные кранчики на любой вкус и цвет неравномерно покрывали все выступающие части экстерьера калорифера, были разных размеров и не оставляли никаких подсказок о своем назначении. Покрутив наугад несколько штук и поспорив с Ануарам по телефону, что «это не желтый цвет, это канареечный, зачем ты говоришь что вентиль желтый, когда он канареечный», Баженов таки включил калорифер и уставился на него в ожидании столба пламени, который с минуты на минуту должен из него вырваться. Но тот огнем плевался не стал, зато стал плевался горячим паром. Оказалось, что работающий калорифер выглядит как неисправный ядерный реактор, в который ударила молния - он шипел, орал, из него хлестала вода в яму под ним и повсюду расплывались клубы обжигающего пара от кипятка, постепенно заполняя все воздушное пространство оранжереи.              «Красота, - подумал Баженов и пошел встречать людей, которые с минуты на минуту должны прийти на экскурсию».              Сегодня на экскурсию соблаговолил явиться пятый «Б» класс из ненавистной Ирине Игоревне двадцать девятой школы во главе с субтильным молодым учителем интеллигентного вида в бардовой водолазке. Дети монотонно галдящей толпой мялись у стеклянных дверей оранжереи, слегка контуженные четырехчасовыми петляниями по территории химзавода в поисках оранжерейно-тепличного комплекса. Молодой бордовый учитель пил настойку валерьянки прямо из бутылька и нервно пересчитывал учеников уже в третий раз сбиваясь. Женя наблюдал за этим всем с молчаливым бесцветным ожиданием.       Как проводить экскурсию и что вообще рассказывать он представлял смутно и отчаянно надеялся, что придумает это в процессе. В целом, многие из растений были подписаны - на них висели металлические таблички с названиями на латыни, на некоторых растениях таких висело даже несколько штук. В латыни Баженов силен не был, предпочитая все ритуалы проводить на древнеславянском, чтобы быть ближе к корням своих предков и устанавливать наиболее сильную связь со Вселенной. Поэтому как читаются эти сатанинские чересчур длинные слова представления не имел, но мог хотя бы попытаться. Но, к сожалению, больше половины надписей под гнетом времени стерлись и таблички информативно отсвечивали в пространство металлическим блеском, никак не помогая определить род или вид дерева, на котором болтались. Поэтому Женя еще до прихода пятого «Б» из двадцать девятой школы соорудил табличку из колышка и картонки, на которой большими буквами написал «Кто не видит названия растений - тот лох» и теперь многозначительно поглядывал то на нее, то на пятиклассников.       К моменту, когда молодой бардовый учитель таки досчитал своих подопечных и почти смирился с потерей трех из них, снег в оранжерее растаял, оставив после себя здоровенные лужи, по которым сейчас вяло шлепали оставшиеся двадцать два ребенка.              – Это, дети, – Баженов широким жестом указал куда-то в центр зелёной массы, которая отчаянно топорщились в пространство ветвями и колючками, – как его там...              Маленькая табличка с выцветшей надписью «eriobotrya japonica», которую Женя гипнотизировал в надежде, что от столь пристального взгляда буквы смутятся и станут русскими, никакой ясности в запутанное женино бытие не вносила. Когда неловкая пауза слегка затянулась, Женя на свой страх и риск решил попытаться выговорить название на латыни и объявил детям:              – Ериботарея жапоника.              Класс уставился на журналиста со смесью восторга и ужаса в глазах. Баженов уставился на стеклянный свод потолка оранжереи в ожидании появления демона, которого он, кажется, только что случайно вызвал. С потолка ему на нос упала капля талой воды, приведя в чувства, Женя решил, что больше не будет пытаться.       Молча побродив вокруг исполинского дерева, по стволу которого вверх-вниз бегала здоровенная сороконожка, Баженов отыскал среди листьев табличку, на которой красивым почерком Ануара было выведено «Quercus ilex». «Илекс, – подумал Женя, – похоже на название дезодоранта» и с умным лицом выдал:              – Это, дети, дуб дезодорантный, – и сам себе покивал для убедительности. – Его используют для изготовления всяческих рексон и олдспайсов.              Дети смотрели на Баженова с вежливым презрением.              – А это, дети, – постучал Женя по стволу произрастающую рядом корягу, – Чемодан проездной, да... Семейство Чемодантовые.       С коряги медленно, прямо на глазах у детей сползала кора, на остром суку болталась табличка с надписью «Chimonanthus praecox».       Придумывать русские эквивалентны латинских названий, от которых все известные и не известные миру ботаники судорожно бы начали рвать на себе волосы или ворочаться в гробу, Баженову очень понравилось. Впрочем, сами виноваты, не могли нормально деревья называть - по древнеславянски, например, теперь мучайся, переводи.       Поэтому следующим предметом словотворчества Жени стала достаточно скромная пальма под названием Leucoena leucocephala, которую Баженов ничтоже сумняшеся перевел как «Лена кого-то наебала».       Молодой бардовый учитель сильно бы возмутился, если бы не был прямо сейчас очень сильно занят выпутыванием своих долговязых конечностей из, на удивление, любвеобильной лианы, которая душила его в объятиях. Потому ему было не до того. А дети, в кои-то веки, заинтересовались и даже составили на счет Жени достаточно благоприятное мнение. Должно быть, этот сумасшедший дяденька уважаемый в своих кругах биолог.       Продвигаясь в глубь оранжереи, Женя заметил какое-то больно знакомое дерево. Походил вокруг, потрогал, понюхал, сорвал листик, пожевал и обрадовано доложил детям, что это лаврушка суповая.              – Все быстро сорвали по листику и пожевали! – скомандовал он.              Молодой бардовый учитель был бы не в восторге, узнай он, что его детей кормят листьями с невесть какого дерева, к тому же, не мытыми. Но молодой бардовый учитель сейчас позорно барахтался в колючих кустах, цветущих отвратительно желтыми цветами и мог поклясться, что он в кусты не падал и что кусты затянули его в себя сами.       Вдоволь поугарав над кустом с названием «Саркококка Гукера» и накормив детей какими-то ароматными синими ягодами с привкусом мыла, Женя решил, что пора вытаскивать из удушающих объятий Матери природы молодого бардового учителя и заканчивать экскурсию. Молодой бардовый учитель мог бы возмутиться тому, что из заявленных сорока пяти минут экскурсии Баженов отработал только шестнадцать, но был крайне занят тем, что безвольно болтался вниз головой на какой-то доисторической елке, бог знает каким образом туда угодив.              ***              – Все прошло хорошо? - участливо поинтересовался мягкий голос Ануара, искаженный ужасной телефонной связью.              – Ага, – коротко ответил Женя, сворачивая дырявый зеленый шланг в некое подобие кольца, прижимая трубку плечом к уху и для убедительности кивает, забыв, что собеседник его не видит. От этого телефон выскальзывает и Баженов, матерясь, бросает шланг следом, чтобы потом быстренько подобрать телефон и затолкать шланг под стеллаж ногами, параллельно заверяя Ануара что все действительно прошло хорошо, наиболее нежным голосом из всех ему доступных.              – Деткам так понравилось, что они даже не хотели уходить, – сдержанно похвастался Женя. – Пришлось полить их из шланга и наорать, чтоб проваливал.