Механизм смерти

Нахождение в довольно-таки неприятном соседстве напрягало Гермиону. Тем более, что ее тело так и оставалось неподвижным и невесомым. Иногда в комнату наведывались эльфы, что-то колдовали вокруг и исчезали с таким же легким хлопком, с каким и появлялись. Даже осмотреться не было возможности — ее как будто парализовало и снаружи, и изнутри. Глаза уже который день цеплялись за темную точку на потолке, которая почему-то с каждым днем все больше и больше расширялась. О каком Турнире могла идти речь? Такими темпами ее мышцы атрофируются, появятся пролежни, и навряд ли она вообще увидит свои части тела в привычном для нее состоянии. Она не знала, сколько дней прошло с тех пор, как она очутилась на попечительстве Амбридж. Та была на удивление плохой хозяйкой — видимо, поэтому коты окружали ее лишь на блюдечках. Гермиона с содроганием думала, что та будет приходить к ней каждый день, но вместо этого Амбридж посылала эльфов. Дезиллюминационные чары, которыми была пропитана комната, не давали Гермионе услышать ни звука снаружи. Разум настолько смешался, что порой ей казалось — прошла целая вечность. Она даже не знала, есть ли в комнате окно. Свет горел постоянно. Все это время она думала, снова и снова. Почему Малфой говорил с ней не так, как остальные? Почему столько ненависти к ней от окружающих, но не от него? Видимо, она играет большую роль и в его судьбе тоже. Иначе он бы не упустил возможность лишний раз плюнуть ей в лицо. Почему-то у нее было ощущение, что принадлежит она не ему. Она ведь слышала разговор с Амбридж — акцент был поставлен явно на кого-то другого. Гермиона даже в парализованном состоянии почувствовала, как все внутри сжалось. Только не стоило ей думать, что она принадлежит его сыну. Для чего ее до сих пор держат в состоянии разума? Почему до сих пор не убили? Какую ценность она представляет в таком состоянии? Что будет дальше? Где Джинни? Что было во время битвы? Кто погиб? Почему она ничего не помнит? Что все-таки случилось с Гарри? Единственное, что оставалось — ждать. И вечно прокручивать эти вопросы в голове, не надеясь услышать ответ. Еще несколько дней, и ей можно забыть о нормальном рассудке — навязчивые мысли все чаще и чаще забивали ее больное сознание. Она скорее проведет остаток дней в больнице святого Мунго, чем дождется, что кто-то с ней заговорит и посетит ее своим вниманием.

***

Она сама не поняла, что услышала. Прошло неизвестное количество времени. Дверь отворилась молниеносно, ударившись о стену тяжелым деревом. Что-то коснулось ее руки. Чужая кожа. Пальцы коснулись ее так же резко, как распахнулась дверь. Но, в отличие от жестких и нетерпеливых движений хозяина, рука тронула ее предплечье как-то робко и с опаской. Как будто тот, кто пришел, никак не ожидал ее увидеть именно в таком виде. Пальцы легли на руку, и Гермиона почувствовала сильную и цепкую хватку. Они окружили ее предплечье в тугое кольцо, и она почувствовала, как металл на одном из них холодит ее кожу. Даже скосить глаза не получалось, чтобы понять, кто это мог быть. Гермиона замерла и прислушалась. Прошло всего несколько мгновений, прежде чем раздался голос, обжигающий сильнее, чем адское пламя. — Малфой-мэнор. «Не самая лучшая идея,» — подумала она, думая не о месте назначения. И не о владельце голоса. Она бы и без всяких опознавательных знаков определила, кем был ее посетитель по запаху хвойного зимнего леса. Ее закружило в пространстве. Она ощутила резкую боль, словно все тело находилось в состоянии невыносимого спазма. Комната вертелась волчком, сцепляясь в торнадообразное смешение красок. В глазах погасло.

***

— Ну и что вы мне предлагаете с ней делать? — Это уже не мои проблемы. Ваше дело — выполнять свою работу. — Как вообще вы додумались трансгрессировать с человеком, на которого было наложено такое количество заклинаний? Даже сейчас ощущается энергия магии, хотя прошло достаточно времени. Следовало их снять, эффект некоторых продлился настолько сильно от потока трансгрессии, что я не уверен, сможет ли девушка когда-то воспользоваться своей магией без особых последствий. Я при легком осмотре обнаружил около двадцати различных видов чар, а если копать еще глубже, то… — Вы мне нотации тут читать решили? Не забывайте о том, с кем имеете дело. Просто пришейте ей этот палец, наколдуйте его, я не знаю. Долечите голову. И что вы говорили у нее там с внутренними органами… Я не знаю, блять! Если вы не поняли, мне абсолютно плевать, как. Но вы это сделаете. Последствия я вам уже озвучил. Эта грязнокровка мне нужна целой. — Я вам что, доктор наук по трансфигурации? Вы меня за Бога что ли приняли? — Темный Лорд за Бога вас точно не примет. Не подрывайте свой авторитет. Медиков в Британии не так много осталось. На мгновение повисла тишина. Гермиона слышала, как шуршит ткань, как скрипят ботинки. Слышала сбивчатое дыхание медика, нервное и как будто само по себе немного больное. Как он ее вылечит, если болен сам? В голове вспыхнула картинка, чтобы тут же погаснуть. Лазарет в Хогвартсе, витражные окна, миссис Помфри, которая никогда не болела. В последний раз она видела ее во время битвы. Белый чепец выделялся на фоне лужи крови как парус. Она до сих пор видела перед глазами обезображенное лицо женщины, которая так много сделала для того, чтобы вылечить ее будущих убийц. — Она что, пришла в сознание? — Судя по диаграмме, она сейчас вас слышит, мистер Малфой. — Ну так отключите ее. Или мне обо всем вам самому говорить? Шорох мантии прямо у ее правого уха. Запах металла, как будто одежда человека, приблизившегося к ней, была насквозь пропитана кровью. Что вполне могло быть правдой. Она знала, кто этот человек, и старалась не демонизировать его незримый образ, но сдержаться было крайне тяжело. Ее друг погиб из-за таких, как он. — Жизнь тебя, конечно, помотала, Грейнджер…

***

Над ухом что-то щелкнуло. Гермиона попыталась раскрыть глаза, но веки словно свинцом налились — видимо, она лежала без сознания очень долгое время. С мучительной болью она разлепила глаза и тут же их закрыла, шипя от напряжения — свет показался самой большой пыткой по сравнению с тем, что она ощутила в последний раз, когда услышала слова «Малфой-мэнор». Стоило переждать немного, иначе такими темпами она может лишиться вообще всякой способности видеть окружающий мир. Гермиона с осторожностью приподняла веки, и свет тут же хлынул в маленькое отверстие, пронзая ресницы и не оставляя никакого шанса. Когда глаза немного привыкли, она приоткрыла их немного сильнее, взвешивая каждое свое решение с особенной тщательностью. Она сразу поняла, почему так много света. Ее поместили в оранжерею. За окнами в разгаре была зима, солнце отражалось от лежащего вокруг снега. Сам снег Гермиона не видела. Только снежинки, которые, касаясь крыши, тут же таяли. Видимо, оранжерея была оснащена множеством заклинаний, среди которого было поддерживающее тепло. Теперь Гермиона открыла глаза шире и даже немного приподняла голову. Боль отступила, но ощущение какой-то неестественности во всем теле не пропало. Усилием воли она приподнялась на локтях. Она лежала на небольшой тахте, словно специально сделанной по ее росту. Взгляд уперся в живот в белой ночной рубашке, обволакивающей ее тело. Ткань, которую она не видела уже года два точно и навряд ли носила такого качества. Белый шелк струился по ее бледной коже, приятно охлаждая ее. Гермиона почувствовала, как по щекам потекли слезы. Слишком роскошно для человека, который живет ценой жизни других людей. Она этого не заслуживала. Взгляд уперся в руки. Слабые, тонкие, как спички. Удивительно, как она еще держала свое тело на весу. Как ее кости не переломились от такого адского усилия. Держаться в таком положении оставалось все тяжелее, и тело заходилось в мелкой дрожи, напрягаясь с каждой секундой. И тут Гермиона притянулась взглядом к указательному пальцу правой руки. И воспоминания хлынули в ее голову с бешеной силой. Она вспомнила голос. Прикосновение. Как комната закружилась, а тело начало сжимать от напряжения. Как кровь хлынула из ее руки, как мучительно больно было нестись в потоке магии, будучи окутанной таким же потоком. Как ее чуть не разорвало от избытка магического внутри и снаружи. Она отключилась в момент, когда тело словно разорвало от потока магии, и она упала в что-то холодное и мокрое, обмякшая и беспомощная. Указательный палец неестественно переливался на свету. Гермиона коснулась до него большим пальцем — и сияющий силуэт исчез, как будто его никогда и не было. Рука выглядела неестественно пластмассовой, такой, будто пальца никогда и не было. По коже побежали мурашки, перетекающие во внутреннюю дрожь и истерику. Как она сможет держать палочку? Для этого просто необходим был указательный палец, в нем заключалась основная связь энергии мага с его атрибутом. А рука выглядела ужасно гладкой, идеальной, как будто ей никогда и не приходилось в прошлом пользоваться магией. Будто она всегда и жила с такой рукой. Было очевидно: ее расщепило. «Этот идиот перенес меня со стольким количеством заклинаний. Еще удивительно, как голова не оторвалась,» — подумала Гермиона, проглатывая навязчивые слезы. Этой рукой теперь не хотелось касаться ничего. Даже окружающая обстановка была ей безразлична. Все внимание, и внешнее, и внутреннее, сосредоточилось на отсутствии указательного пальца. Гермиона поймала себя на мысли, что почувствовала примерно то же самое в далеком детстве, когда наивность становится началом больших открытий. Ей всегда казалось, что ее тело — это ее тело. Что стоит только приказать и рука взлетит вверх, подумать — нога согнется, а когда долго думаешь о какой-то определенной точке на коже или около одежды — это место может противно зачесаться. Однажды она даже спросила у мамы, почему так. Ей предложили проследить за своим телом в самый неожиданный момент. Застать его врасплох. И когда Гермиона споткнулась о камень, она поймала себя на мысли, что рука выскочила вперед сама по себе. Без какого-либо приказания. Будто рука сама понимала, что от нее требуется. Тогда возникла новая проблема. Теперь тело не принадлежало ей, оно было чем-то чужеродным и неподконтрольным. В раннем подростковом возрасте Гермиона ощущала это особенно остро. Иногда руки как будто назло ей становились слабыми, ноги не держали, нос чесался в самый неподходящий момент, когда все части тела заняты другим делом. Она чувствовала тошноту от того, как одежда касается кожи, как пальцы сжимают гладкую и скрипящую поверхность пера. Сейчас она бы сравнила это чувство с чувством героя из книги Сартра «Тошнота». Отсутствие пальца сделало руку свинцовой. Это была не ее рука. Гермиона зажмурилась, глотая слезы от обиды и злости. Даже сжать руку она не могла — та теперь ее не слушалась. — Хватит драматизировать, Грейнджер. Гермиона распахнула глаза. Взгляд сразу же уперся в стену напротив — гладкую, белую. На самом-то деле это было все то же стекло, только покрытое снегом с обратной стороны. Она начала лихорадочно искать глазами источник голоса скачками — небольшая яблоня, поилка для птиц из гладкого голубого мрамора, два кресла с золотыми ручками, диван, кофейный столик, изящная лопатка, лейка, ведро, еще одно растение с извивающимися ростками-усами, странное зеркало с черной поверхностью, парящие свечи, горшок. Ваза с фруктами на кофейном столике дразнила ее — блестящие виноградины, алые яблоки, сливы и груши. Но как только Гермионе стоило подумать о месте, где она находится, в горле пересыхало, а в животе начинал скручиваться узел. Тут ее взгляд словно дотянулся до угла справа от нее, темного и неприметного. Гермиона вздрогнула, сглотнула. Слезы прекратились. — Ты бы не драматизировал, тупой идиот? Ее голос не звучал так смело. Сиплый и слабый, он срывался то на полувизг, то на шепот, от чего Гермиона почувствовала себя еще более жалкой. Малфой медленно повернул в ее сторону голову. Даже в полумраке угла вырисовывались черты его прищуренных глаз. В таком положении он был похож на символ своего факультета — змею, приподнявшую свое гибкое тело над кольцами, готовившуюся к стремительному и резкому прыжку, чтобы впрыснуть яд своей жертве, проглотить ее, а затем — медленно переваривать в своем сужающемся холодном чреве. — Обзываться ты так и не научилась. Гермиона кожей почувствовала смешок. Она бы с удовольствием спалила взглядом эту самодовольную темную фигуру, которая, вальяжно опершись плечом о стекло оранжереи, что-то изучала на улице. Ей было мерзко видеть его в таком прекрасном виде, процветающего и здорового. Казалось, с того момента, когда она видела его в министерстве Магии, прошла целая вечность. Казалось, что он стал еще больше и выше. Темный силуэт обладал всеми признаками сильного, изящного и опасного мага. Он мог с легкостью убить ее прямо сейчас, одним движением руки лишив ее дыхания. Или сломав ей ребра, вывернув шею, стукнув виском о стекло. Никто бы даже и не заметил, что ее не стало. Сейчас грязнокровки дохли каждый день, как животные, и она была одной из них. Гермиона знала это, хоть и была без сознания. — Зачем я тебе? — Я ждал этого вопроса с самого начала. Малфой замолчал. Гермиона поймала себя на мысли, что задержала дыхание. Какой же наивной она стала, какой слабой, если действительно надеялась, что он захочет ей всё рассказать. — Помучайся, сука. Я знаю, ты долго будешь об этом думать. Прозвучал резкий хлопок, и Малфой исчез. «В Малфой-мэноре можно трансгрессировать?» Немые вопросы ей пришлось оставить при себе. Никто бы все равно на них не ответил. Вместо того, чтобы изводить себя догадками, Гермиона откинулась на тахту и погрузилась в напряженное состояние между сном и явью. Смысла бороться больше не было. «Зачем бороться ради жизни? В моей смерти будет намного больше смысла. Так, возможно, я спасу тех, кто мог выжить. Волан-де-Морт никогда не поймет, что мы все знали. И найдутся те, кто сможет догадаться».