Тернистая дорога в вечность

Вэй Усянь терял контроль. Началось это незаметно. Проблемы с контролем печати у него наблюдались и ранее. Но были столь редкими, столь мимолетными и не имели никаких последствий, что поселенцы предпочли не забивать себе головы еще одной проблемой. Периодические головные боли их темного хранителя и временные помутнения рассудка слабо тревожили сердца и без того забитых и отчаявшихся людей. Кроме Цзинь Цзысюаня, Вэнь Нина и Вэнь Цин. Кроме тех троих, что первыми поняли – на этом все не ограничится. Вэй Усянь терял контроль над печатью. Она его поглощала и уничтожала. Медленно. Но он продолжал отмахиваться. Продолжал хмуриться и уходить восвояси, стоило его товарищам в очередной раз увести его в сторону и потребовать избавиться от печати. Потому что ему больно. Потому что оно того не стоит. Потому что это опасно для всех. Но в ответ встречали лишь жгучее раздражение и четкий отказ. Даже когда ноги впервые подкосились от приступа обжигающей боли в сердце. Даже когда он упал в обморок. Даже когда в приступе очередной бесконтрольной ярости едва не завлек толпу мертвецов на Луаньцзан. Он продолжал придерживаться своего отрицательного ответа. Потому что это все, что у него было. Цзинь Цзысюань злился. Его бесила эта холодная надменность, с какой Вэй Усянь смотрел на их попытки спасти его. Его бесило слепое, беспочвенное самопожертвование. Его бесили эти грустные-грустные взгляды целительницы и смиренные вздохи. Это чувство, словно есть что-то. Что-то между ними тремя, что они не поделили с ним. Вэнь Нин знал тоже, и это обжигало его слепым гневом еще сильнее. Ему казалось, что он успел заслужить их доверие. Ему казалось, стена между ним и Вэй Усянем давно разрушена. «Прекрати строить королеву драмы! – рычит он однажды, хватая Вэй Усяня за вороты его одежды. – Ты был одним из сильнейших заклинателей! Полагаешь, мы не справимся вдвоем без темных сил?!» «У меня нет золотого ядра», – получает он в ответ, и никогда больше не поднимает этот вопрос. Он не спрашивает, почему. Он не спрашивает, как. Хочет, но глотает вопрос каждый раз, когда натыкается на давно померкший взгляд усталых глаз. До сего момента Цзинь Цзысюань не задумывался над тем, как описать их с Вэй Усянем взаимоотношения. Ранее их можно было назвать врагами. Неприятелями. Все их общение сводилось к ругани и дракам. Их не связывало ничего. Лишь сплошное взаимное недопонимание, как высокая стена, стояло меж ними. И лишь крепчало с того момента, как Вэй Усянь избрал темный путь. Сейчас же, ежедневно контактируя с темным заклинателем, что порой был похож на забитую собаку, сжимая его болезненно-тонкие плечи в моменты очередных обмороков и время от времени ночуя вместе с Вэнь Цин в его пещере для наблюдения за его состоянием, все отчетливей понимал одну новую для него, но простую истину. Он уже ненавидел того, из-за кого Вэй Усянь был вынужден так страдать. Того, кто не оставил ему выбора. В какой-то момент состояние Старейшины Илин более невозможно было пропускать сквозь пальцы. Он слег с жаром. В беспамятстве от удушающей боли. Боль была повсюду. Боль была им. Отдавалась в ребра с каждым стуком сердца. Так сильно. Так сильно, что, казалось, его просто разорвет. Каждая клеточка тела была пропитана болью. Но сил не было даже на крик или слезы. Боль затуманивала разум. Сколько прошло времени? Несколько часов? Дней? Могло ли пройти уже несколько месяцев? Агония казалась ему вечной. Не имеющей конца. Не имеющей также и начала. Он проваливался в беспокойные сны, стоило беснующим силам внутри поутихнуть. Проваливался, как в пропасть. Снова видел пред собой лицо гребаного Вэнь Чжао. И просыпался от очередного приступа. В какой-то момент он понял, что не в состоянии отличить реальность от сна. Везде было темно. Разум метался в пустоте. Он слишком устал, чтобы ощущать свое тело. Лишь боль была подтверждением того, что он все еще жив. Сознание не было в силах поймать образы перед глазами. Но он чувствовал руки. Чувствовал настойчивые и сильные касания, после которых приходило облегчение и он мог вновь уснуть. Осколки разума ловили обрывки происходящего вокруг него. Руки, прижатые к полу. Раз за разом насильно вливаемые в рот жидкости, вкус которых он не мог распознать. Вода? Вино? Лекарства? Его собственная кровь? Или, может, яд? Что угодно могло принести облегчение. И ничто из этого не имело никакого смысла. Уши словно забиты ватой. Он не понимает, кому принадлежат крики извне: ему или кому-то другому. Много. Много голосов. Вопли боли и ужаса. Рвущиеся из самых низов души. Сливающиеся в какофонию отчаяния. Он мечется и чувствует с ними связь. Он чувствует, как голоса пропитывают его насквозь. Принимает их как свои. Сливается воедино. И вновь теряет рассудок. Шум снаружи это шум в голове. Он кричит до бульканья в груди множеством голосов. Боль его не соизмерима. Она не способна поместиться в одного человека. Пока он, наконец, не открывает глаза. Разлепляет тяжелые, свинцовые, словно рвущиеся веки. Выражение на лице Цзинь Цзысюаня непередаваемо. – Нам нужно уходить. Он берет Вэй Усяня за руку. Чья ладонь дрожит? Чья ладонь дрожит сильнее? С усилием они поднимаются на ноги, и темный заклинатель с удивлением подмечает, что в состоянии держаться. Пусть и с помощью подставленного ему плеча. – Вэнь Цин присматривала за моим телом? – хрипло интересуется он и крепче сжимает чужое плечо, наваливаясь. Молчание. – Да. Мы с Вэнь Цин, – наконец ответил Цзинь Цзысюань. – Она поила тебя и следила, чтобы ты не поранил себя в бреду. Я ей помогал. Сложно было. Мне приходилось сдерживать еще и Вэнь Нина. – Спасибо, – шепотом благодарит Вэй Усянь и смотрит на выход. – Сейчас ночь? Вновь молчание. – Очень темно. – Да. Сейчас ночь. Рука сжимает его еще крепче. – Вэнь Цин спит? И где Вэнь Нин? В этот раз ответа не последовало. Ни через мгновение. Ни когда Вэй Усянь повторил свой вопрос. Цзинь Цзысюань поджал губы, словно силясь отвернуться. Но в последний момент резко схватил мужчину за плечи. – Послушай. Сейчас нам надо отсюда выбраться. Я тебя уведу. Но сделать это надо быстро. Не смотри по сторонам. Я объясню тебе позже. Вэй Усянь прищурился и попытался вывернуться из чужой хватки. Догадка, острая, как тонкая игла, вонзилась в его затылок. Медленно проникая все глубже. Вынуждая безучастный ранее мозг работать. – С каких пор ты взял на себя ответственность мной командовать, Цзинь Цзысюань? – и все же смог вырваться, сразу бросаясь к выходу. Это его поведение. И этот загнанный взгляд. Его лицо и руки были запятнаны кровью. Он заметил это только сейчас. Что-то произошло. Но у самого входа его вновь поймали. Загородили путь, позволили по инерции врезаться в появившуюся преграду и захватили в крепкие сдерживающие объятия, сразу отволакивая в сторону. – Не смотри! Но он уже увидел. Уже успел узреть черный дым. А нос, наконец, уловил удушающий смрад гари. Тело его задрожало от медленно подступающего ужаса. И сразу наполнилось всплеском силы. Не сразу он понял, что силы эти были темной энергией. Достаточно одного удара – и Цзинь Цзысюань невольно разжимает объятия. Сразу пытается поймать вновь ускользнувшего заклинателя, но упускает. А Вэй Усянь вновь бежит к выходу и, наконец, покидает душные, тошнотворные пещеры. Чтобы увидеть, что же произошло с его союзником. Чтобы увидеть, почему снаружи так тихо. Чтобы увидеть ряды сгоревших палаток да обугленные скалы и деревья. Гора содрогнулась от сдавленного крика Старейшины Илин. Небо чернело от сотворенного зла. Цзинь Цзысюань падает на колени перед ним. Устало, вымучено. Не смотрит в налитые кровью глаза, лишь в землю. Ему тоже хочется рыдать. С ним в унисон. Но он должен, должен держать себя в руках. – Я не справился. Говорит тихо, надрывно и прикрывает глаза. Это его вина. Это его вина. Это его вина. Это только его вина. – Кто? Голова Цзинь Цзысюаня клонится еще ниже. – Орден Ланьлин Цзинь. Похоже, они хотели прикрыть этим нападением кражу Стигийской Тигриной печати. – Кто-нибудь выжил? Тишина. – Нет. Вэй Усянь молчит. Смотрит прямо перед собой. Но видит не сгорбленного друга. Видит лишь сгоревшие палатки. Разбитую посуду. Притоптанные, разорванные ткани одежд. Пятна крови. И обугленные трупы. Он медленно поднимается на ноги, а темная энергия исходит от его тела столь резко, порывом, олицетворяя ярость и скорбь его, что Цзинь Цзысюань едва не задыхается. Находит в себе силы подскочить следом и сразу вцепиться в черные одежды. Упираясь и не пуская. – Куда ты собрался?! – толкает назад, едва не кричит. Напуганный силой этих эмоций, напуганный возможными последствиями. Вэй Усянь бездумно рвется вперед. – В Ланьлин! – Не сходи с ума! Ты не в том состоянии! Ты не контролируешь свои силы! – Нет смысла контролировать их. Мне незачем сдерживаться! Рывок – и он опрокинут на землю, а сверху придавлен чужим весом. Цзинь Цзысюань бьет больно. С размахом. Прямо в лицо. Один раз, лишь стараясь привести в чувство. И сразу поворачивает лицо к себе, вынуждая смотреть прямо в глаза. Бездумно. Инстинктивно. Следуя желанию защитить то единственное, из-за чего он свернул на этот путь. – В том, что твои силы стали больше, нет ничего хорошего! – заорал он, сильнее сжимая пальцами нижнюю челюсть, не позволяя вырваться. – Даже если ты перерубишь весь клан Цзинь. Весь чертов орден. За тобой все равно придут! И твоих сил не хватит. Потому что, если ты станешь хоть немного сильнее, то просто сдохнешь! – Вэй Усянь хватает его за запястье, дергает, и Цзинь Цзысюань отводит руку, сразу обрушив на и без того слегка припухшее лицо очередной удар. Душа его болит вместе с ним. – Ты был в бреду пять дней. Пять гребаных дней! И мы не смыкали глаз. Отпаивали тебя. Держали, когда ты драл и душил сам себя. Ты не справишься, понимаешь?! – Тот, кто не справился, это ты! – и Вэй Усянь попытался вырвать. Метнулся с удвоенной силой. Но сразу оказался прижат к пыльной, пропахшей кровью и липким ужасом земле. – Где ты был, когда на них напали?! Где ты был, когда их убивали и сжигали?! Почему ты не увел их?! Где ты, мать твою, был?! Он был прав. Каждое слово его било в голову. Сдавливало ребра. Душило. Он чертовски прав. Он был здесь. Он был прямо здесь, когда на них напали. Но он не смог спасти ни одного. Никого из клана Вэнь. Он провалился. Он переоценил себя. Это его собственный грех, и он навечно останется огромным пятном на его душе. Но он нашел в себе силы дать ответ: – Я защищал тебя! Вэй Усянь пораженно моргнул и словно перестал метаться в чужих руках. И Цзинь Цзысюань позволил себе продолжить. Через гнев к самому себе. Через чувство вины перед ними всеми и перед Вэй Усянем. – Они пытались проникнуть в пещеру и забрать печать. Мне пришлось переместиться ко входу. Я просто тебя защищал. Если бы у них все получилось, миру бы просто пришел конец. Вэнь Цин тоже попросила меня об этом. Он тяжело вздохнул и позволил себе расслабить руки. Более в этом не было смысла. Мужчина перед ним перестал вырываться, а цвет крови в его глазах сменился серой пустотой. Кружилась голова. То ли от дыма, то ли от событий прошедшего дня. Тошнило. Тошнило так сильно, что было желание вызвать у себя рвоту. Чтобы выблевать всю желчь этого дня. Чтобы выблевать все чернила, все чувства и эмоции, выблевать этот дьявольский день из себя. Темный заклинатель прикрыл ладонью глаза. – Нет никакого смысла. Союзник его тяжело вздыхает. – Я не мог позволить тебе умереть. В твоей жизни смысла больше, чем тебе может показаться. Вэй Усянь молчит. И вскоре тихо повторяет: – Нет никакого смысла. В наличии смысла в хоть каком-то своем действии сомневался и Цзинь Цзысюань. В конечном счете, все, кого он хотел защитить, погибли. Последний оставшийся лежит под ним, готовый отправиться на верную смерть в любой момент. Готовый поджечь сам себя. Вдалеке раздается плач. Цзинь Цзысюань понимает не сразу. Но стоит голосу достичь его ушей, как он мгновенно вскакивает с земли и хватает безвольное тело за руку, вздергивая на ноги и утаскивая за собой. Вэй Усянь не сопротивляется, а Цзинь Цзысюань не понимает, радоваться ему или же плакать от отчаяния. Голос приводит их к дальнему, не подвергшемуся атаке огня дереву. И Цзинь Цзысюань ловит последнюю, тонкую нить надежды. Держит ее в руках, бережно и аккуратно. Смотрит неверяще, касается горячего детского лица осторожно, и смотрит с таким тревожным ужасом, словно держит не ребенка, а привидение. Может ли это оказаться реальностью? И он вспоминает. Вспоминает Вэнь Цин, что бросается прямо в разгар резни. Уворачивается, ищет, ищет, ищет, а после стремглав, пока внимание не обращено на нее, бросается в сторону с мешком. В итоге, именно она была той, кто смог сохранить одну единственную жизнь. А-Юань рыдал, а лоб его горел в лихорадке от испытанного стресса. Но, ощутив знакомое тепло, лишь тихо захныкал, прижимаясь крепче. В мир начали медленно возвращаться краски. Небо уже не казалось таким уж черным. – Вэй Усянь, – он поворачивается к застывшему мужчине и вздыхает. Чрезмерно облегченно. – Это А-Юань. Он жив. Вэй Усянь словно отмирает. Тянется, неуверенно, самым кончиком пальца касается маленькой щеки и сразу одергивает. Взгляд не проясняется. Но он понимает. И мягко зажимает меж пальцев маленькую ладошку. Он жив. Ребенок, взрощенный в нечеловеческих условиях, но несмотря ни на что окруженный любовью до самого конца. Он был жив. Вэнь Цин смогла сделать то, что не смогли сделать два способных заклинателя. До последнего она была куда сильнее их всех. – Теперь у тебя есть смысл? – тихо спрашивает Цзинь Цзысюань, с предельной осторожностью передавая ребенка в руки друга. – Вэнь Цин спасла его. О нем надо позаботиться. Вэй Усянь молча кивает и прижимает Юаня к себе. Поджимает губы и смотрит. Так болезненно. Так беспомощно. И так заботливо. Приглаживает растрепанные волосы. – Давай уйдем. Нам надо спрятаться, – возвращает Цзинь Цзысюань их к прежнему разговору и с некоторой нерешительностью добавляет: – Вэй Усянь. Давай избавимся от печати. Он был готов к спору. Готов был принудить силой. Готов был отнять эту чертову печать и уничтожить собственными руками. Ныне она была лишь проблемой. Но Вэй Усянь лишь также тихо отвечает: – Хорошо.