Ватиканские камеи

Даже когда нас карают за мнимые поступки, всегда имеется истинная причина для постигшего нас наказания. Морис Дрюон Узница Шато-Гайара

***

— Моника… — Сиди камнем. — Моника, нам нужно поговорить… — Сиди камнем, я тебе сказала. Сиди, не оборачивайся!.. Примерно таким образом Изабелла Феличес и Артуро Роман вели неравную борьбу за внимание Моники вот уже несколько минут к ряду. Выигрывала, конечно же, Изабелла, потому что бессовестно пользовалась тем, что сидела по-соседству с бедной кучерявой девушкой и могла разворачивать её лицо к себе. На Монику во время этого своеобразного «перетягивания одеяла» было жалко смотреть, потому в определённый момент начальнику надоедает происходящий фарс и он обращается непосредственно к Белле: — Сеньорита Феличес, вы не могли бы не встревать? — раздражённо шипит Артуро на грани слышимости, чтобы не привлечь внимание грабителей. — А вы не могли бы не приставать к беременной женщине? — в тон ему отвечает девушка, сверкнув глазами в сторону мужчины. — Она сейчас и так на взводе, а тут ещё вы масло в огонь подливаете. — Да как вы… — Смею? — перебивает она Артуро на полуслове, резко переходя на ты: — А что ты мне сделаешь? Уволишь? Мы сейчас в заложниках, отрезаны от внешнего мира и вокруг нас люди с автоматами. Давай, попробуй сделать мне хуже! Я сейчас больше боюсь ту горячую брюнетку, потому что она-то вполне себе может «уволить» меня из жизни!.. Всю эту пламенную речь Белла прошептала крайне агрессивно в сторону мужчины, глядя на начальника в упор, а потом заозиралась по сторонам, выискивая взглядом Найроби. — Кстати, где она… — Изабелла осекается на полуслове, когда замечает выразительно поднявшую бровь грабительницу в нескольких шагах от себя. — Ух ты ж блин!.. Но я искренне надеюсь, что вы не собираетесь увольнять меня из жизни за мою излишнюю экспрессивность, правда? Изабелла неловко улыбается, но не пытается отползти подальше от вооружённой женщины, а наоборот, подаётся слегка вперёд, будто загораживая собой Монику. — Посмотрим, — усмехается Найроби. — Считай, что ты на испытательном сроке. Брюнетка переводит взгляд на Монику и уже собирается что-то ей сказать, но тут на горизонте появляется Берлин во всем своём хищном великолепии. Он кивает Найроби и они начинают распределять заложников на группы для печатанья денег и рытья ложного туннеля, а Изабелла сдерживает вздох облегчения. Пока что все идёт по плану, но она боится расслабляться. Её беспокоит Артуро. В стрессовых ситуациях человек может проявить себя с неожиданной стороны, но новые раскрывшиеся качества начальника ей не нравятся от слова совсем. Если Роман пойдёт копать туннель, то будет пропадать из её поля зрения на несколько часов, и одному Богу известно, что за безумный план родиться у него в голове. Нужно будет сказать Берлину, чтобы его изолировали от всех остальных, пока не случилось непоправимого, но и к себе привлекать внимание тоже крайне нежелательно. Мужчина и так уже превысил допустимый лимит их общения из-за этих глупых выяснений отношений, поэтому придётся импровизировать. — Я не знаю, что мне делать, — тихо шепчет Моника, вырывая Изабеллу из раздумий. — Я боюсь. — Чего ты боишься, Моника? — мягко спрашивает девушка, интуитивно чувствуя, что речь тут вовсе не о захвате Монетного двора. — Я боюсь совершить ошибку. Я не хочу больше иметь ничего общего с этим человеком, но вот он снова рядом и мне кажется, что я готова простить ему все. Я… Я правда думаю, что люблю его, но… — Не путай божий дар с яичницей, — качает головой Изабелла. — Если бы ты действительно его любила, то не колебалась бы. Если бы ты его любила, то не допустила бы и мысли о том, чтобы избавиться от ребёнка, потому что в нем часть его. Девушка закусывает щеку, глядя на разбитую сомнениями Монику. Каждый раз, когда она думает, что ниже падать ей некуда, черти ненавязчиво стучат со дна. Уж кто-кто, а она точно говорить о любви не имеет никакого права. — Но вопрос сейчас не в том, любишь ты его или нет. Главная дилемма — это любишь ли ты своего ребёнка. И готова ли ты пойти на убийство ради своего собственного спокойствия. Это сложно. Ребёнок — это нить, которая навсегда свяжет тебя с этим человеком, даже если вы разойдетесь, как в море корабли. Никто не должен заставлять человека делать подобный выбор. Это сложно, я понимаю, что ты… — Да откуда ты знаешь, что я чувствую? — неожиданно зло говорит Моника, но в её голосе явственно слышится отчаянье. — Ты никогда не стояла перед таким выбором! — Нет, — тон Изабеллы резко меняется с сочувствующего на отстраненный, словно кто-то переключил тумблер у неё в голове. — Меня такой роскоши лишили. Секретарша непонимающе смотрит на неё, а Изабелла закусывает губу и переводит расфокусированный взгляд на пол, вспоминая что-то далёкое и давно похороненное в глубинах своей памяти. — У меня был выкидыш. Семь лет до ограбления Это происходит внезапно в ночь после похорон. Хотя именно в такие ночи и стоит ожидать какой-нибудь ниспосланной свыше чертовщины. Изабелла просыпается с первыми рассветными лучами, когда весь город ещё погружен в глубокую дрему, но первые зачатки жизни уже начинают давать о себе знать. Девушка думала, что после всего, что произошло она больше никогда не уснёт без снотворного, но эти переживания так истощили нервную систему, что она отключилась моментально, как только её голова коснулась подушки. Изабелле не снилось ничего. Только вязкая, густая темнота и пустота, словно она нырнула в слишком глубоко под воду и намертво увязла в тине и иле. Изабелла просыпается от ненавязчивой боли внизу живота и чувствует, как её бедра неприятно липнут друг к другу из-за пропитавшей белье и простыни крови. Девушка испуганно вскакивает с кровати, подумав спросонья, что это кровь Михаила, мертвое тело которого все ещё стоит перед глазами стоит только их закрыть. Белла смотрит на свои руки перепачканные красными выделениями и на секунду ей кажется, что на кровати действительно лежит Михаил, что она снова в том ужасном дне, когда она увидела то, что от него осталось и чужие руки оттаскивали её от истерзанного тела. Белле кажется, что это та же самая кровь, которая намертво вьелась в её кожу, как капля крови на золотом ключике от двери в комнату с трупами бывших жён Синей Бороды — сколько бы не тёр, а все равно не отмоешься. Девушка идёт в ванную комнату и набирает теплую воду в эмалированную посудину на изящных медных ножках. У её жениха было необъяснимая тяга ко всему винтажному, поэтому эту ванну он выбирал лично. Сама Изабелла его пристрастий не разделяла — ей вполне бы хватило и душевой кабины, но послушно принимала эти аристократические замашки. Она болезненно стонет, когда низ живота сводит очередной судорогой боли, но не придает этому особого значения. Её цикл всегда начинался болезненно, поэтому она спешно забирается в теплую воду, чтобы расслабить мышцы и снять спазм. О том, что что-то не так, девушка догадывается, когда боль не проходит, а наоборот усиливается, и её саму начинает как-то странно мутить. Перед глазами начинают плыть разноцветные круги, а тело перестаёт слушаться. Девушке кажется, что сейчас мышцы совсем ослабнут и она уйдёт под воду, захлебнется и присоединится к Михаилу. Эта мысль как-то неожиданно отрезвляет. Она не помнит, как выбралась из ванной, не помнит, как вызывала скорую, как медики вскрыли её дверь и, погрузив на каталку, отвезли в больницу. Всё, что намертво отпечаталось в её памяти — это слепящий свет ламп над операционным столом и сумбурный поток мыслей, промелькнувший за долю секунды в её угасающем под действием наркоза сознании. Ничего не остаётся безнаказанным. Любой неправедный поступок, пусть даже и совершенный для благого дела несёт в себе проклятье. Михаил погиб по её вине. Если бы она только… Если бы не… То ничего бы этого не было. Поэтому, когда она приходит в себя после операции, то все ещё замутненное сознание воспринимает слова врача философски. — У вас случился выкидыш. Такое бывает на ранних сроках при сильном нервно напряжении, — мужчина мнется, ему некомфортно быть гонцом, принесшим отнюдь не благую весть, под этим пустым, безразличны взглядом совсем юной девушки. Сама же Изабелла видит в этом какую-то закономерность, акт незримого божественного правосудия. Жизнь за жизнь. Но то, что врач говорит дальше заставляет все внутри девушки сжаться и заледенеть от ужаса и отторжения, неприятия столь суровой кары. — Мне жаль, но… Вы больше не сможете иметь детей. Девушка заваливается на подушку и отворачивается к стене. — Ясно. В её системе координат наказание чудовищно не соответствует преступлению. — Это случилось после того, как я похоронила своего жениха, — Белла подтягивает колени к груди и устало кладёт на них подбородок, чтобы не встречаться взглядом с Моникой. Ей не нужно смотреть, чтобы понять, как ошарашенное лицо девушки медленно сменяется на сочувствующее. — Я даже не знала, что беременна — срок был всего две недели. А ты знаешь. Моника чувствует себя неуютно после этого шокирующего признания коллеги, поэтому неосознанно кладёт руку ей на плечо и осторожно поглаживает большим пальцем грубую ткань комбинезона. Изабелла руки не сбрасывает, а только прикрывает глаза и прячет лицо, чтобы ничем не выдать своего раздражения. Сочувствие — это совсем не то, что ей нужно. Девушка терпеть не может это участие, эти сопереживающие взгляды и успокаивающие прикосновения. Ненавидит до зубного скрежета и асфиксии, и вовсе не потому что не верит в искренность — с её-то детектором человеческих чувств распознавать ложь не представляет особого труда; ненавидит не потому что сочувствие — это просто скрытая радость от того, что что-то ужасное случилось не с тобой, нет. Причина до ужаса тривиальна и избита. Такие как она не заслуживают сострадания. Таким как она сопереживать просто-напросто опасно. Это все равно, что по глупости поддаться на увещевающие речи Ганнибала Лектера, а потом обнаружить себя на его обеденном столе в качестве основного блюда. Сейчас она показала свою слабость, привычный всем работниками Монетного двора образ дал течь и это безусловно выбило из колеи, размягчило мозг, позволив ей беспрепятственно насаждать свои идеи. Сколько раз она уж проделывала этот трюк? Сколько людей встретили свой конец, заглядывая в её жалобные глаза? Много. Даже одно убийство — это чертовски много, потому ей никогда от этого не отмыться, алая кровь навсегда въелась в её кожу на манер изящных дамских перчаток по локоть, делая её похожей на пресловутую Круэллу де Вилль. Однако ни разу до этого момента она не рассказывала своим жертвам о том, что случалось в её жизни на самом деле. Кажется, она становится сентиментальной. Единственный раз, когда она позволила себе такую роскошь как правду, был с Серхио, но тогда Изабелла искренне верила, что мужчина её убъет, поэтому воспринимала свои откровения, как исповедь приговоренного к смертной казни преступника. Отходить в мир иной всяко легче без груза на душе, но кто же знал, что у Профессора будут на неё другие планы. Именно его сочувствие стало причиной того, что она сейчас сидит на полу облаченная в красный комбинезон, а не кормит червей в сырой земле. И с его сочувствием, в принципе, можно примириться. Кусать кормящую руку, которая тянется тебя погладить, как минимум, не вежливо. Как ни крути, а именно благодаря Серхио её жизнь стала более-менее входить в привычную колею, поэтому Изабелла не хочет быть неблагодарной и позволяет успокаивающе гладить себя по спине, ведёт с ним философские беседы на грани фола, рассказывает, что её тревожит, и делает вид, что ей это помогает. Да ничерта на самом деле оно не помогает. С Марселем в этом плане гораздо проще — он уже побывал в шкуре наемного убийцы, потому сочувствия и жалости к ней он не испытывает, как впрочем и к самому себе. В его спокойных, слегка отстраненных глазах Изабелла видит лишь понимание и принятие её сути. Но это тоже не то, чего она желает. Она хочет двигаться дальше. Отставить в прошлом все те ужасные вещи, что она совершила, и наконец вдохнуть полной грудью, больше не чувствуя на шее затягивающейся петли. А чужое сочувствие только преграждает путь к долгожданному искуплению, заставляя её утопать в океане собственных сожалений и несбывшихся надежд. Нет, ей не нужна эта проклятая индульгенция, не нужно это мнимое освобождение от неминуемой кары. Она, как и любой другой грешник, подсознательно жаждет наказания за свои грехи. Только когда за проступком следует незамедлительное наказание, можно в полной мере почувствовать себя прощенным. Изабелла тяжело вздыхает, и её губы трогает странная, едва различимая улыбка, больше походящая на защемление лицевого нерва. Как же ей не хватает Гандии в такие моменты. Шесть лет до ограбления — А чего это ты такой красивый? — Изабелла лениво поворачивает голову в сторону высокого мужчины, стоящего перед зеркалом и старательно поправляющего запонки, делая при этом вид, что девушки вообще в комнате нет. — На свиданку собрался? — Нет, — коротко отвечает Цезарь, не удостоив её и взглядом, но девушка знает, что выработанные за долгие годы инстинкты хищника не позволят ему оставить без внимания действия другого, не менее опасного зверя. — Зря, — цокает языком Белла и снова утыкается в телефон, устраиваясь поудобнее, если в её позе это хоть как-то возможно. Девушка лежит на полу, положив под голову подушку и закинув ноги на сидение дивана, но вовсе не потому что вдруг воспылала безудержной страстью к йоге, а просто чтобы побесить одного педанта и невозможно аккуратиста. — Эх, такой мужчина пропадает… Мне прямо-таки обидно за испанский генофонд. Нет, у тебя правда не возникает мысли с кем-нибудь познакомиться? Потому что я-то тебя уже раз десять мысленно женила. Изабелле плохо. После последнего задания она буквально чувствует, что её крыша начинает ехать медленно, но уверенно. Жуткие образы всплывают в голове и лопаются с мерзким хлюпаньем подобно пузырям кипящего смоляного гудрона, а она сама стоит в центре этой смердящей трясины и медленно идёт ко дну, потому что бежать ей некуда. Идти выпрашивать очередную дозу у начальства, чтобы забыться в наркотическом бреду, девушка решительно не желает, только не после того, что её заставили делать. Баловство с депривацией сна тоже не приносит желаемого результата, поэтому она решает воспользоваться последним действенным вариантом. Довести Гандию до белого каления, а потом просто расслабиться и получать удовольствие. — Нет, правда, да за тобой любая женщина будет как за каменной стеной… Это я к тому, что у тебя вечно рожа кирпичем. Ты просто… — Бел, — резко обрывает он её, и девушка видит, как напрягаются его мышцы под тканью пиджака, — заткнись. Я не в настроении. — Уф, какие мы серьёзные, — фыркает девушка, боковым зрением наблюдая за его движениями. — Ты сейчас больше похож на банковского служащего, а не на убийцу. Ты, кончено, в силу профессии и раньше примерял на себя различные образы, но этот мне совсем не нравится — слишком уж он… Стерильный. — Рад, что произвожу на тебя подобное впечатление, — он хмыкает и наконец поворачивается к ней лицом, засунув руки в карманы и делая вид, что не замечает грубого укола в его сторону. — Значит, собеседование пройдёт более чем удачно. — Так, в смысле? Ты сейчас прикалываешься или да? — девушка откладывает телефон и приподнимается на локтях, глядя на мужчину как на восьмое чудо света. — Ты серьёзно решил устроится в Национальный банк? Может ещё налоги платить начнёшь? Как низко пали великие… Изабелла цыкает и разочарованно качает головой, но все это возмущение деланное, неискреннее. Ей по большому счёту наплевать, чем Цезарь занимается. За период их недолгого, но продуктивного общения между убийцами установился негласный пакт о невмешательстве в личную жизнь, но сейчас девушка не хочет, чтобы он уходил, оставляя её на растерзание собственной памяти, поэтому и начинает эту игру. Вопрос лишь в том, примет ли Гандия в ней участие. — Не тебе упрекать меня в падении, Бел. Ты не больше, чем цепная шавка, которая тут же приползет на брюхе, стоит лишь хозяйке тебя поманить, — взгляд у мужчины темный, безразличный, но где-то в глубине уже начинает зарождаться ярость. — Как там она тебя называет? Мангустом? Милая кличка, тебе, крысе, подходит как нельзя лучше. Цезарь одергивает лацканы пиджака и направляется в сторону выхода, намеренно переступая через лежащую на полу девушку. — Эй, а ну вернись и переступи обратно! Я и так метр с кепкой, а тут ещё ты лишаешь меня надежды, что я хоть пару сантиметров прибавлю! — её голос хоть и звучит возмущённо, но на деле в её крови гуляет азарт и предвкушение. — Ганди. — Как ты меня назвала? — мужчина останавливается в дверном проёме, но не оборачивается, давая девушке возможность исправить свое положение. — Ганди, — повторяет Изабелла без тени страха и на её лице змеится издевательская ухмылка. — Я просто подумала, что раз уж и ты решил стать верным песиком, то тебе тоже не помешает милая кличка. Кажется, был такой мультик про разноцветных медведей… Как там их?.. Мишки-ганди?.. Или гамми? В любом случае — не важно, мой посыл ты уловил. Цезарь разворачивается стремительно, но Изабелла только этого и ждала, поэтому вскакивает с пола практически синхронно с движениями мужчины, отступая. Девушка знает, что даже этому психопату пинать лежачего будет скучно. Нет, он, конечно, не откажется переломать ей пару рёбер, но отнесётся к этому как к рутине и сделает без особого энтузиазма. А Белле нужны эмоции. Нужно бешеное рычание и искры из глаз. Они набрасываются друг на друга, как львы, не поделившие территорию. Цезарь бьёт её под дых, а она целиться ему в лицо, чтобы оставить кровоточащие борозды от острых ногтей, тем самым заставляя мужчину податься назад. В любой драке, как и в танце, есть ведущий и ведомый, поэтому очень важно первым задать темп и ритм, вынуждая партнёра подстроиться. Сейчас Гандия проходится ей кулаком по лицу, так что она буквально отлетает к чертовому зеркалу, разбивая его головой, однако ведёт все равно Изабелла. Это ведь она пригласила его на танец, как никак. Девушка обессиленно опускается на четвереньки в груду осколков, так что острые грани моментально впиваются в ладони и колени, оставляя кровоточащие порезы. Мужчина брезгливо хмыкает и пинает её в бок ногой, заставляя повалиться на спину, а затем наступает ей на грудную клетку, так что острый носок туфли утыкается девушке прямо в сонную артерию. Цезарь холодно смотрит на неё и переносит вес на ногу, стоящую на женском теле, заставляя Изабеллу болезненно зашипеть, чувствуя, как осколки под давлением вспарывают ее кожу на спине и рвут футболку. — Сдохнуть захотела, сука? — приглушенно рычит Гандия. Со стороны это выглядит устрашающе, но Изабелла только ухмыляется в ответ, упиваясь болью. Она никогда не считала себя супер-герл и понимала, что объективно они с мужчиной в разных весовых категориях и в открытом бою ей не победить, но сейчас речь вовсе не о победе. — Надавишь сильнее… — предупреждающе тянет она также хрипло как и он, а затем молниеносно хватает крупный, напоминающий нож, осколок и приставляет к ноге на своей груди. — И я перережу тебе сухожилье. На лице Цезаря никаких эмоций, он пристально смотрит на неё, вглядываясь в пышущие безумием черты, а затем убирает ногу и отходит к дивану, опускаясь на мягкую обивку. Спустя пару минут к нему присоединяется пришедшая в себя Изабелла. Она подсаживается рядом, кладёт голову на плечо и начинает любовно выводить круги на его груди, словно у них только что был секс, а не драка. — Что ж, похоже, на собеседование ты сегодня не идёшь, — флегматично говорит она. — И по чьей же интересно вине? — раздражённо цыкает Цезарь, скосив взгляд на неё. — По моей, — с готовностью отвечает Изабелла и смотрит на мужчину чистыми невинными глазами, а потом задаёт вопрос, ради которого и затевалась вся эта канитель: — Но ты же меня прощаешь? — Иди нахер, Бел, — рычит он, но девушка довольствуется и этим. Если бы не простил, то не позволил бы к себе прикасаться и уж точно не называл бы «Бел». — Только если прямо на твой, — игриво тянет она, заглядывая ему в глаза. Они смотрят друг на друга с минуту, а потом единодушно заходятся смехом. Гандия абсолютно точно, окончательно и бесповоротно асексуален, поэтому никогда не рассматривал девушку как сексуальный объект. И Изабелла ему за это очень благодарна. Как ни противно это признавать, но Изабелла скучает по этому ублюдку. С ним не нужно было притворяться, кроме тех случаев, когда девушка манипулировала им с целью получить желаемое, и он давал ей то, в чем она нуждалась, пусть и не осознавал этого, думая что она просто жадный до острых ощущений адреналиновый маньяк. А может и осознавал, но Изабелле на это как-то плевать. Лезть в голову к психу — дело неблагодарное.