Дружба и никакого секса

Самое ужасное чувство — это пустота. Всепоглощающая пустота, которая вызвана смертью родного человека. Иногда пустота сменяется чувством вины, и это хуже. Вина за короткие звонки, за те поступки, которые были сделаны, и больше всего, за те слова, которые так и не были сказаны. Только вот теперь ничего не исправить… Когда кусок хлеба встает поперёк горла, когда ночью не могу уснуть, невольно терзая себя воспоминаниями и сожалениями, когда все чувства и инстинкты превращаются в скорбь, и мне хочется просто убежать от самой себя, раствориться как будто меня никогда и не было. Нельзя сказать, что человека больше нет, ведь он будет всегда жить в памяти и занимать особое место в сердце. И от этого ещё больнее. Но факт остаётся фактом, мне больше не услышать родного голоса, не получить мудрого совета, не увидеть эти добрые… переполненные любовью глаза. Я все жду, когда он позвонит. Даю обещания ему и времени, даю обещание своему сыну, но забываю обо всем, когда бестактный молдаванин стоит передо мной. И за это мне стыдно больше всего. Ненавижу тебя, а самое главное себя… обоих. Нет ни сил, не желания выслушивать смешки со стороны Паши, когда наконец решаюсь сознаться в произошедшем. Он смеётся, а мне хочется плакать. Я бессильна сегодня, вчера и даже двумя днями ранее, в тот самый день, когда ты взял и ушел из павильона, оставив меня одну в холодном коридоре. Я провожу ухоженными пальчиками по экрану телефона, каждый раз, когда там высвечивается твоё имя. Лишь бы не слышать низкий голос, лишь бы не знать, о чём ты думаешь сейчас и что собираешься делать дальше. Я понятия не имею, где ты достал мобильный Паши, ведь успел надоесть и ему. Ты смекнул, что никто не ответит, я перестала слышать надоедливый рингтон. А вскоре телефон совсем потух, не получая сообщений совсем. Орлову не до смеха, когда находит меня плачущий в ванной. Когда я не могу ничего сказать, а лишь лью слёзы, которые только и могут, что тихо разбиваться о плитку. Чтобы не видеть в глазах друга сочувствие и жалость, я прошу взять билеты в Лондон. Решение отправиться к сыну, сейчас кажется самым правильным. Знаю, что после начала прямых, не будет ни одной спокойной минуты, буду крутиться, как заведённая. Поэтому быстро выбрасываю тебя из головы, и в предвкушении встречи с сыном, собираю вещи. Мысли в голове путаются между собой, и я не знаю, за которую ухватиться. Во всём виновата ужасная духота самолёта, хотя душно мне в последнее время везде. Мне чертовски не хватает воздуха, особенно, если рядом ты. Я вновь мысленно проклинаю себя, за упомненное имя. Переключаюсь на пейзажи, на слишком громко храпящего соседа, на всё что угодно, лишь бы выкинуть мужские губы из головы. Я знаю причину своего поведения. Знаю почему разум, так отказывается принимать происходящее, и почему тело до сих пор горит. Я допустила ошибку. Нет! Множество ошибок. Я не прекращаю их совершать с того самого дня, когда ты появился в проекте. С той лишней рюмки текилы, с того непозволительного миллиметра, между нами. И даже сейчас, оставляя тебя без ответов, когда лечу на другой край света. Я тону в происходящем. Мне страшно. — Мама, ты прилетела! — раздаётся счастливый голос Вениамина, как только женщина переступает порог дома. — Привет, солнышко, — они не виделись чертовски давно, и нет ничего лучше счастья, которое загорается в глазах Кароль со скоростью света, в момент крепких объятий с сыном. — Я так скучал, — шепчет он. Сдерживает слезы. Знает, как сын переживает и порой проклинает её работу. Не может понять откуда в нём столько сил. Столько терпения. Мужества. Восхищается сыном. Не выдерживает. Пускает слёзы. — Я люблю тебя, — так же тихо произносит она, робко улыбаясь, когда мальчик проводит пальчиком по щеке, устраняя слёзы большим пальцем. — И я тебя. Я так рад, что ты приехала. Идём, я покажу тебе новую книгу. Ну же, мама, скорее! Смеётся, наблюдая за речью Вени, не успевая полностью уловить смысл. Украинские слова употребляются значительно реже, но об этом она поговорит позже. Сейчас просто оставляет вещи снизу, по пути здороваясь с Надей и Романом, забегает в мальчишечью комнату. — Мам, ты что-то совсем пропала в последнее время, — печально заявляет Веня. Они лежат вместе, прижавшись к друг другу так сильно, дабы уместиться на детской кровати. Тина не спрашивает, почему он так решил. Знает, что пропустила несколько вечерних звонков, причиной, которых стал всё тот же молдаванин. Он либо рядом с ней, либо в её мыслях. Преследует, гадёныш! Она погладила мальчика по щеке, готовясь сказать, что-то неопределённое: — Вень… — Тина взяла его за руку. Её зеленые глаза в тусклом свете лампы казались необыкновенно большими. — Все нормально. Я понимаю, мам, — кротко произнёс он. — Хорошо. Тина кивнула, и тень вины в её глазах, была очевидна. Оставив спящего сына в одиночестве, она спустилась в низ, устраиваясь на не расправленном диване. Встреча с сыном помогла расслабиться, выкинуть ненужные мысли из головы и отпустить переживания. Кароль старалась не думать совсем. Когда она очистила мысли, то с удивлением обнаружила под всем этим хламом Дана. Возможно, сейчас он веселится, выпивая с Антоном в каком-нибудь, забытом богом, баре. Немного пьяный и всегда на веселе — вот каким был Дан триста шестьдесят пять дней в году. А в високосном — триста шестьдесят шесть. Наверное, он обожал високосные годы. Еще один день, ещё одна девушка для поцелуев. Думать о нём стало проще, здесь в Лондоне, когда он был далеко, а этот дом и не знает о его существование. Только грудь всё равно сжимало с невероятной силой. Ты просто запуталась, Тина! Ты не нуждаешься в нем. Без него будет только лучше. Спокойнее. Хотя она сама решила, что так будет лучше. Выходит, что Тина сама себя обрекла на сегодняшние страдания? Нет. Никто же не просил Дана сначала играться с ней, а потом целовать. Кароль уснула с мыслями о темных кудрявых волосах и слишком широком лбе, как и обо всём остальном, чего пока не могла забыть.

***

— Будем играть в прятки? Ладно, — выдал Дан вместе с горьким смешком. Он и сам не знает, какой это отклонённый звонок по счёту. Не знает, чего пытается добиться. — Ты баран, Балан! — уверят Антон, делая мощный глоток алкоголя. Дан стиснул зубы. У него не было ни малейшего желания, снова выслушивать это. Но он не мог перестать думать о беглянке. Это было невозможно. Снова включает телефон, выбирая всё тоже имя в списке контактов, но гаджет вырывают из его рук раньше, чем пошли гудки. — Боже! — кричит мужчина, — Дай ей время и… — Антон замолчал, подбирая слова, но Балан замотал головой. — Не нужно ничего обещать, Тох. Он прячет чужой телефон во внутреннем кармане пиджака, строго поглядывая на друга. Замечая симпатичную брюнетку рядом, говорит: — Что-то ты совсем раскис, дружище. Иди вон, потанцуй. — Я лучше домой поеду. А ты отдыхай. — Дан принимает решение покинуть заведение раньше, чем друг затащит его на танцпол в компании очередной развратной девицы. Оставляя пару купюр на барной стойке, возвращая себе телефон, он спешит на свежий воздух. Я не помню, как в тот вечер добрался домой. Не помню, как провел последующие вечера. Все как в тумане. Не понимаю в чём причина. Что-то надломилось во мне. Ты залезла мне в голову, и дёргаешь за ниточки, вызывая смешанные чувства. Поначалу мне нравилась эта игра. Сейчас же, я молюсь, чтобы ты прекратила. В первые дни мне было больно. Позже стало безразлично. Ты продолжаешь выводить меня из себя изо дня в день. Сначала даёшь надежду, а потом убегаешь, отстраняешься, прячешься, не отвечаешь на звонки. Я вздумал, что переиграл тебя, когда набирал номер Паши. Ты наверное не знаешь, но он ответил и его слова эхом проносятся в моей голове снова и снова. «Ты не сможешь снова поцеловать её, Балан, если будешь продолжать названивать!» — заявил он, когда я просил тебя перезвонить, в надежде, что ты перебесишься. Паша так и не сказал о твоём местонахождении, но мне уже в общем-то было плевать. Я тогда отложил телефон, выключая его, чтобы стать недоступным для каждого. Забил на Антона, оставаясь с мыслями наедине. Когда начались репетиции, в голове крутилась успокаивающая пластинка: Дан переживал, что встретит Тину, а затем перечислял все причины, по которым это не могло произойти. Во-первых, Вова говорил, что Кароль с сыном. Во-вторых, у Тины не было сегодня репетиции точно. Он убеждал себя, что ей здесь делать нечего. Считая, что она посвящает себя работе в студии, а может, страстным ласкам с брутальным мужчиной, которого потом так же оставит. Честно говоря, он не знает, почему так считал. Не было ни одной причины, чтобы их пути пересеклись, хотя бы сегодня. И всё же… Балан замирал, когда каждый раз, когда видел красную помаду или шикарные длинные волосы цвета ржи в коридорах павильона. Или каждый раз, когда хотел это видеть. Теперь он застыл, как вкопанный. Потому что Тина находилась не там, где должна была. Она стояла возле двери в его гримёрную. Видимо, Дан, недостаточно переживал. Тина увидев мужчину, тут же сделала пару шагов назад, пока не упёрлась в стену. Она не улыбалась. Слава богу! Он совершенно не в духе для улыбок. Тина осторожно шагнула вперёд. — Здесь никого нет, — сказал он, находясь в нескольких метрах от женщины. — Я знаю, — заверила она, — поэтому я здесь. Дан тряхнул головой. Жест этот мог означать «нет» или «не понимаю» — и то и другое было верным. Дан остановился. Живот так сильно скрутило, что хотелось согнуться пополам. — Мне нужно кое-что тебе сказать, — протараторила Тина. — Тебе возможно покажется это грубостью, но я не хочу, чтобы ты заходила, — ответил мужчина. — Не страшно, я могу сказать всё здесь. Дан сунул ладони в карман джинс и кивнул. Кароль обхватила свой живот двумя руками, признаваясь: — Я была не права. Он снова кивнул, подумав: «Ну и дела!» Интересно, что ей нужно от него? — Для меня это был не просто поцелуй, Дан. Мне нужно было время, чтобы это понять. — Хорошо. Он перевел взгляд на дверь. Сделал ещё шаг, взмахнув ключом, словно разговор окончен. Тина отошла с дороги, когда Дан вставил ключ и взялся за ручку. Он чувствовал, как позади дышит и переминается с ноги на ногу Кароль. — И что ты поняла? — неожиданно спросил мужчина. — Что? — Тебе стало легче после десятка сброшенных звонков и полного игнорирования? — Дан… — Её голос был слабым и тонким. Как промокшая бумага. — Знай, — через мгновение ответил Дан, — что тебе нечего боятся. У меня правда есть к тебе чувства, и я не хочу этого скрывать. — Я не хочу говорить об этом сейчас, — раздался голос Тины совсем близко. — Плохо. — Тогда ответь мне, — сказал она, — зачем всё это? — Вопрос на засыпку? — вздохнул Дан. Она пожала плечами. — Дан… я пытаюсь сказать тебе кое-что важное. Она вернула взгляд к мужчине и тут же пожалела об этом. Взъерошенные волосы Дана тут же привлекли внимание. — Что ты пытаешься мне сказать? — спросил Балан. — Это был не просто поцелуй. Ничего простого. — Ничего простого? — Ничего. — И? Её голос прозвучал спокойно, хотя внутри всё переворачивалось. Вместо органов образовалось месиво. Исчезли кишки, разложились почки. Желудок скрутило, засасывая и трахею. — И… А-а-а! — с досадой протянула женщина и провела ладонями по волосам. — Мне очень жаль. Я не знаю почему так поступила с тобой. Вернее, знаю, но я совершила ошибку. Большую ошибку. Как бы я хотела вернуться в тот день, и образумить себя. — Интересно… — сказала Балан, — если бы существовали машины времени, кто-нибудь использовал их, чтобы отправится в будущее? — Дан! — Что! — О чём ты думаешь? И о чём же он думал? Он вообще не думал, а гадал, сможет ли без почек. Наблюдая, как Кароль еле держалась на ногах. — Я если честно, не понимаю, что всё это значит, — сказал он. — Это значит, что ты мне не безразличен. Что ты мне нужен… Ладонь Дана вновь скрылась в волосах, не позволяя им упасть на лицо. А Тина продолжала: — Я не знаю, что обычно говорят в таких случаях. — призналась она. — Я бы хотел, чтобы тот поцелуй положил начало чему-то хорошему. А не стал концом. — оглашает Балан. Кароль посмотрела мужчине в лицо. Он свёл брови, отчего над переносицей набежали морщинки. — Мне казалось, что это начало, — вздохнул Дан. Он снова сунул руки в карманы и слегка качнулся вперёд. Будто хотел врезаться в женщину. — Хорошо. — Произнесла Кароль, когда мужчина снова взялся за ручку двери. — Хорошо? — Он удивился, открывая дверь. — Да. — Входи. — Хорошо, — повторила она. В её голосе появилась улыбка — скорее зародыш, — и это чуть не лишило Дана чувств. Он сам улыбался — широко и открыто. Той улыбкой, что даже такой, как Кароль, помогала увидеть лучик света. И она улыбнулась. Открыла ему то счастье, что он пробудил в ней. Показала, что эти слова — слова сказанные им — пробились сквозь тревогу и боль. По крайней мере на мгновение. — Замри, — сказал вдруг Дан. — Что? — удивлённо спросила женщина. — Твоя улыбка. — Он разинул рот в притворном изумлении, а потом добавил: — Всё ещё на месте. А я думал, это миф, какая-то легенда, вроде снежного человека или лох-несского чудовища. Но она здесь! Я видел её собственными глазами! Тина покачала головой и, не удержавшись, рассмеялась уже по-настоящему, а когда успокоилась, она всё ещё улыбалась. — Только ты. — Кароль на секунду зажмурилась, а потом снова посмотрела в мужские глаза. — Похоже, что только ты способен меня по-настоящему рассмешить. — Постараюсь это делать и дальше, сколько смогу. Сколько позволишь. Хочу, чтобы ты улыбалась. — Он опустил голову чуть ниже, так чтобы его лицо оказалось почти на одном уровне с женским. — Я не отступлюсь. За дверью послышался шум. Дан оглянулся. — Нам пора, у меня репетиция, — сказал он и отступил, рассеяв очарование момента. — Ладно, иди.