Спящая красавица

Ночь с четверга на пятницу казалась Ваньке бесконечной. Во сне он бродил кругами вокруг разваливающегося здания, заглядывал в щели между кирпичами и видел то мать, делающую минет Максиму (представленному размыто, ибо никогда они прежде с мальчиком не встречались) и одновременно мастурбирующую пальцами, то Лилю, повесившуюся на своих косах. Обе сцены были настолько отвратительны, что сознание выталкивало его в третью, где младшая из любимых им женщин, Машка, проваливалась в дыру в деревенском туалете а-ля сортир и тонула в дерьме, тщетно пытаясь вынырнуть. Ее маленькие пальчики цеплялись за склизкие доски, соскальзывали, и она вновь падала в отвратную жижу. Ванька просыпался, смотрел на время и вновь падал в пропасть кошмаров, где мать с совершенно порнушной страстью таращилась на огромный хер, давилась им, а Лиля синела, вываливая язык наружу. Наконец, он вырвался из плена Морфея, пребывавшего, видимо, в героиновой передозировке, сел на кровати, опустив ноги на пол. — М-да… На экране мобильника высветилась половина пятого. «Быстро же у тебя появилось экскурсионное настроение, Лиля. Училась целоваться с девочкой… Удачно? Почему Тома от тебя отдалилась? И кто тебе этот Серый?» Ваня откинул голову назад, разминая шею. Лиля-Лиля-Лилия… Рука привычно легла на член, налившийся кровью от мыслей о соседке, о ее пухлых губах, о вырисовавшемся через блузку кружевном лифчике на высокой груди и туго обтянутых брюками беззащитно мягких ягодицах. Ему хватило десятка фрикций, но когда оргазм дошел уже до той точки невозврата, когда либо он достигнет вершины, либо оборвется, оставив недоумевать, фантазия об коленно-локтевой позе сменилась другой, чужеродной: женское тело, разрываемое толпой воинов. Волосы длинные, но не золотистые, как рассказывала Лиля, а темные, горящие на закате синевой; взгляд тупой, без осмысления, без чувств; раскосые карие глаза не видят ничего, уже не понимают происходящего; губы, искусанные в мясо, уже не повторяют «хватит». Между ног у несчастной кровавое месиво, в которое тычутся солдаты, тычутся, исполняя приказ, руки выкручивают молочные железы, пальцы суются в зад, жертва слабо дергается и, наконец, перестает. Ваня с всхлипами кончил и уткнулся в подушку, вымазав простынь. Теплая сперма затекла на живот, еще не опавший член подрагивал. «Что за нахер такой?!» — Понрави-нрави-нрави-лос-с-сь? — зашелестело за окном дерево, стуча ветками в стекло. — Нет! — зло отозвался парень, тут же захлопнув рот чистой ладонью, добавив шепотом: — Это было ужасно. Он даже не успел испугаться, так его разбило это наваждение, противоестественная, насильственно возникшая сцена. Он снова заснул уже без сновидений. — Если соседка хочет прийти к тебе в гости, будь добр, поменяй постельное белье, а то она забеременеет, просто сев на кровать, — начала утро Ольга Викторовна с истинно материнской заботы. Парень подскочил как ошпаренный. Маман пришла с суточного дежурства и решила поиздеваться на подростковым сперматоксикозом сына, бестактно зайдя к нему в комнату. — Я… Ваня махнул рукой на объяснения, поняв, что никак его спущенные трусы и продукты дрочки не завуалировать под что-то более-менее благопристойное. Завтракали в тишине, только Машка пыталась декларировать стихи, выученные с группой накануне, но ее весьма нелюбезно оборвали, заявив, что «пока я ем, я глух и молчу до самого окончания времен». В школе стояла полная неразбериха в связи с отсутствием двух учителей, по причине чего было решено устроить десятому классу в субботу день самоподготовки. Ваня на все сто был уверен в правильности такого расклада. — Ты готова? Завтра едем? — постучался он к Лиле вечером. Та знаком велела войти в квартиру и подтолкнула его к кухне. — Я не уверена. Мне снятся плохие сны. Но я должна. Нельзя больше тянуть. Она сказала мне, что я следующая. — Кто сказал? — Тома. — Следующая — «кто»? — Лиля пожала плечами, прислоняясь бедрами к горячей батарее. — Если боишься чего-то, тогда не стоит. Слушай, я поддержу любое твое решение. С одной стороны я патологически любопытен, но с другой не хочу давить на тебя. Страхам нужно смотреть в лицо, если хочется их победить, но иногда стоит подумать о правильно выбранном времени. Можно ведь и от ужаса окочуриться неподготовленному человеку… — Вань, спасибо, что ты готов пойти со мной, но я, наверно, все-таки попрошу Серого. Мне он точно не откажет. — Это почему это? — возмутился Ваня. Ревность хлыстом ударила его по плечам, оставив жгучее ощущение боли и горечи. — Ты еще мальчик… Ты меня знаешь-то от роду неделю… Так нельзя. И вообще. Что скажет твоя мама, если узнает, что ты шатаешься со взрослой теткой? — Ой… — саркастично осклабился Ваня. — Угомонись, тетка. Мне через месяц семнадцать. У нас только четыре года разницы. Помнишь, сколько было Энакину и Падме? — Вань, это все неправильно. И к тому же… — Лиля замялась. — Я первенец? — догадался парень — Да. Серый — второй сын. — Но что-то мне подсказывает, что ты ему всей этой легенды не рассказывала, и он будет очень удивлен спонтанному порыву такой «взрослой» барышни. — Лиля вздохнула. Ванька понял, что попал в точку. — Да и если ты веришь в проклятье первенца, тебе туда лучше не соваться. Либо вдвоем, либо никто. Такова твоя судьба, Лилия Николаевна. Я — твоя судьба. На последних словах он приблизился к Лиле и смотрел ей прямо в глаза, тая от нежного запаха ее волос, от ощущения свежести и чистоты, исходившего от всего ее образа легкого и трепетного создания. «Я хочу тебя, хочу всю твою суть сжевать и засунуть внутрь себя, чтобы ты была со мной, где бы я ни был, чтобы ты была только со мной», — вкладывая заветные смыслы в странные формулировки, думал он. — Пожалуй, да, — улыбнулась Лиля. — Какао? Кофе? Чай? Они выехали утром в восемь. Матери Ванька ничего про школу и выпавших из оборота учителей не говорил, потому оправдываться не пришлось. В маршрутке молчали, смотрели в окно, прижимались друг к другу плечами — Ванька в тягостной истоме, Лиля без каких-либо задних мыслей. «Дачная» встретила их недружелюбно: везде валялся мусор, летние домики выглядели унылыми и покосившимися, а немногочисленные старые дома, сохранившиеся с тех времен, когда здесь жили на постоянной основе, стояли с заколоченными окнами, заросшими деревьями палисадниками, без признаков троп и обитателей. — Нам туда, — махнул Ваня в соответствующую сторону. — Криповатое местечко. Чувствуется, что в летний сезон здесь ненамного больше людей. — Человек пять огородных фанатиков. Ну, по крайней мере, когда я ездил сюда на велике, было примерно столько. О, я вижу церковь! Действительно, между голых ветвистых тополей и дубов появился купол, обшарпанный и серый, наверху которого находился массивный крест. Они пробрались сквозь колючие заросли шиповника, рискуя споткнуться о толстые корни деревьев, и оказались на холме, с которого открывался впечатляющий вид на впадение Альфы в Бету далеко внизу. Желто-красные кроны по берегам рек обрамляли темные спокойные воды, высохшая зелень полей убегала к кромке вечно-зеленого леса. — Красиво. Здесь, пожалуй, идеальное место для последнего беспробудного сна, — заметил Ваня. Полуразвалившаяся церковь картину не портила, смотрелась органично, словно показывая — вот оно, время. Сияли и здесь купола, и село шумело бытом, но отошло все, растворилось. Стены храма были истончившимися, крошились, местами в них были бреши, пронзавшие здание насквозь и дополнительно освещавшие его внутренности. Красный старый кирпич казался таким хрупким, что толкни — рухнет. — Травмоопасненько. Вань, ты лучше снаружи постой. Следи за мной через щель. Я быстро войду, увижу, что там ничего такого нет, и выйду. Не дожидаясь ответа, Лиля нырнула в проем, толкнув скрипучую дверь, сделанную относительно недавно (лет пятьдесят назад). Ваня замер на пороге, рассудив, что щель по размерам менее удобна, чем официальный вход. Изнутри не было ни привычных росписей, ни какого-либо намека на другую церковную атрибутику — только кирпич, щели и высокий свод с одиночным перекрытием. На полу были разбросаны бутылки, тряпки и прочий мусор, который по неведомым причинам проще было закинуть в высоко расположенные окна, чем отнести к регулярно опустошаемым контейнерам. Лиля остановилась посреди всего этого хаоса, вскинула голову к потолку и стала поворачиваться на триста шестьдесят градусов, чтобы лучше все разглядеть. — Видишь что-то необычное? — спустя минуту спросил Ваня. — Я — нет. Он осторожно, еле переступая, приблизился к девушке. Дверь со скрипом наполовину затворилась. — Я тоже. Не чувствую ничего такого, что заставило бы меня содрогнуться. Обычный разваливающийся храм. — Стоящий на костях. — Многие храмы стоят на костях. Скифский могильник был обнаружен случайно. Лежи он пластом глубже, никто бы его не заметил. — И не было бы сказки про мумию… Может, та дева умерла вовсе не так? У нее на груди был меч, она была похоронена с почестями. Если над ней так издевались перед смертью, брат должен был стереть в порошок обидчиков. Даже если бы их отношения были так себе. Я бы за Машку стер. А про Настасью все придумали. Убежала, небось, в соседний город и продала цацки… Про Федорова уже от балды наплели, или Настасья его кокнула. — Да, наверно, все так и было. Теперь я спокойна. Пойдем. — Лиля тронула его за плечо и двинулась к выходу. Ванька последний раз оглядел купол и пошел следом. — Ну, вот и все. Можно и домой. Давай, я тебя сфотографирую на фоне соединения рек… И селфи на память замутим. Они стали на самой высокой точке холма, с наслаждением подставляя лица появившемуся из-за свинцовых туч солнцу. — Потеплело-то как, — отметил Ваня, расстегивая куртку. — Да, приятная погода. Становись, ага, вот так. Ща, телефон достану… — Лиля по локоть засунула руку в рюкзачок, но, судя по напряженному выражению, никак не могла нашарить мобильник. — Слушай, а я его брала вообще? — Брала. Ты в маршрутке смс-ку от мегафона еще получила. Может, там и оставила случайно? Хотя нет, я смотрел на сиденья перед выходом. — Вань… — Лиля толкнула его, вперившись взглядом за его спину. Парень оглянулся и обнаружил на пороге церкви девицу, держащую телефон Лили, легко опознаваемый по под заказ сделанному чехлу. Ваня приблизился к девушке, отметив, что она очень молоденькая, почти девочка, хорошенькая, смуглая и темноглазая. — О, вы нашли наш телефон! Большое спасибо! — любезно «выкнул» он девчонке моложе его самого. Ваня протянул ладонь, всем видом намекая, что стоит отдать мобильник без лишних споров. Девчонка хихикнула и нырнула в храм. Ванька вздохнул и, пожав плечами, кинулся за ней. — Стой, Ваня! Не надо! — долетели до него слова Лили. Дверь за ним захлопнулась. За то время, что они с Лилей любовались пейзажем, в развалины набилась куча девчат, одинаково темноглазых, длинноволосых и смуглых. «Инстаграмщицы. Все на одну, пусть и смазливую, мордашку», — подумал он. — Ахахах, — залились смехом девчонки, схватили его за руки и стали кружить, напевая тихонько каждая себе под нос какую-то ерунду. Ваня чувствовал себя идиотом, глупо улыбался, но не решался разорвать цепь тел. — Ахахах. Первенец. Ахахах. Первенец. — Что? — не расслышал Ваня, то и дело спотыкавшийся о мусор, но подхватываемый девчатами. — Первенец? — Нет, не первенец, — ответил ему голос откуда-то сверху. Хоровод замедлился, но не остановился. Ваня поднял голову и обнаружил еще одну девушку, абсолютно голую, сидящую на перекрытии. Она была типичной славянской внешности, с большими голубыми глазами и розовым румянцем на по-детски пухлых щечках.– В помете было два щенка, старший умер в родах. — Девка подкинула вверх переданный ей телефон и поймала двумя пальцами. — А он и не знал. Ванька попытался вырвать ладони и остановиться, но у него ничего не получилось, — хоровод двигался неумолимо. Парень оглянулся на скрип двери, увидев, как Лиля смотрит на него из проема, не решаясь войти. — Ну, что же ты, милая, залетай! — приветствовала ее славянка. Лиля попятилась, закрывая дверь с наружной стороны. — Что же ты, что же! Часть хороводящих бросилась за ней, хохоча. Лиля кинулась бежать, но, как мог наблюдать Ваня, ее поймали на краю обрыва и притащили под руки. Его соседка сопротивлялась, извиваясь всем телом, и уже на входе в храм смиренно повисла между смуглянками. Казалось, их стальная хватка не оставила ей выбора. Настасья спустилась к Лиле по воздуху, нарочито медленно, с пафосом. Ее гибкое тело пронеслось мимо Вани, демонстрируя действительно яркие и ягодно-сочные соски. «Земляничные», — к чему-то вспомнилось парню. Не врала в этом легенда. Настасья обхватила лицо Лили руками и страстно поцеловала, зажав своим ее полуоткрытый рот. Лиля замычала что-то, пытаясь отклониться. — Не нравится? Вот и Тома сказала, что тебе не понравилось с ней, что ты больше по мальчикам, да по сказкам. Она тебе про любовь, а ты ей про Рапунцель, про косплей какой-то… Дурочка. Она тебя любила так, как только этот смог бы, — кивнула на Ваньку ведьма. — Душу за тебя готова была отдать, дьяволу себя предложить хотела, но испугалась, что любовь такая искусственная, значит, не на века… — Что ты хочешь? — спросил Ваня. — Что тебе от нас надо? Настасья, его проигнорировав, лизнула подбородок Лили, отклонив за волосы ее голову назад, прошлась языком по шее, оставляя красный раздраженный след, точно сняла поверхностный слой кожи. — Будешь моей подружкой, а? — хихикнула ведьма. — Глянь, сколько нас. — А что скажет твоя госпожа, если узнает, что ты ее украшения потеряла? — наугад брякнул Ванька, отвлекая на себя внимание. Настасья шикнула на него, но не повернулась. — Лилия, будешь нашим цветком? — Ведьма рванула куртку Лили, не церемонясь с застежками, провела длинным ногтем по свитеру, от ворота до конца, и шерсть разошлась вместе с пододетой майкой. Лиля была багровой от отвращения и стыда, она плюнула в лицо Настасье. Та только усмехнулась и вытерла слюну. — Где твоя госпожа?! — рявкнул парень. — Ты забыла ее разбудить?! — Я сама себе госпожа. И им — тоже. Лилия? — вкрадчиво прошептала ведьма, проведя языком по ключицам девушки. Она ногтем рассекла перемычку между чашками лифчика, отодвинула левую, накрыв объемную грудь ладонью. Кожа вокруг ее пальцев начала зеленеть, словно покрываясь плесенью. — Пусти. Меня. Сука! — тяжело дыша, просипела Лиля. — Это ты убила Тому! Ты! Я любила ее, как друга, сильно, до потери пульса. Мы были детьми, мы не понимали собственных чувств! — Тшш! — погружая ногти в плоть, зашелестела Настасья. Вокруг плесени брызнула багровыми бусинами кровь.– Твое сердце горит, оно рвется ко мне, оно плачет! Отдай его мне, отдай… — Вы что стали?! Ваша госпожа умерла из-за таких эгоистов как эта! Она присвоила ее корону, ее бусы и браслеты, но она — не та несчастная, что лежит в саркофаге! — взревел Ваня, пытаясь вырваться, но ладони рабынь, восставших из вечного покоя, цементно держали его взмокшие от пота руки. — Она самозванка! Настасья досадливо поморщилась. Она отлетела от Лили и царапнула его по щеке. — Да как ты смеешь, щенок? Мамкин ублюдок? Ты хоть знаешь, как она тебя не хотела? Как проклинала тот день, когда возлегла с твоим отцом, без желания, из любопытства? Как ненавидела плод всю беременность и пыталась вытравить тебя из чрева, пока бабка не надавала ей пощечин? И даже потом, приняв участь, плакала о первенце, мальчишке, родившемся на полчаса раньше, зная наперед, что он мог бы быть лучше тебя, честнее, умнее, краше? — Неправда, тварь! Это ты никому не была нужна! Всей родне была в тягость, а суженый даже не удосужился поберечь девичью честь… Или у него даже не встал на тебя? А? — искаженный злобой заорал Ванька. Настасья ударила его по губам, но в лице не изменилась. Ваня попытался пнуть ее — ведьма воспарила в воздухе, легко зависнув в нем, точно за ее спиной были невидимые крылья. — Повесьте ее на косах. А он пусть смотрит и живет с этим, — бросила она рабыням, возвращаясь на свой насест. — Где корона царевны? Где ее украшения? Скифские девы! Посмотрите на нее. Разве она похожа на ту, следом за которой вы выбрали смерть? Разве говорили вы на русском? Это она вам внушила чужой язык, она вызволила вас из тишины и сладкого сна! Она совершает убийства от чужого лица! — пытался вразумить мертвых дев Ваня. Те на него не смотрели, ведя себя отрешенно, хотя прежде хоровод водили с энтузиазмом. Лишь одна, самая, наверно, молоденькая, бросила на его задумчивый взгляд. — Вам не стыдно?! Волосы Лили, уложенные в два колоска, сложенных вдвое, расправили, подняли их концы к балке, на которой прежде, должно быть, висели светильники. Шустрые как мартышки девки, подняли одну из своих в воздух, держа за ноги, параллельно так же возвысив Лилю, но на таком расстоянии, чтобы она не могла дотянуться руками до смуглянки, перебрасывающей через балку косу. — Корона истлела, не приняв тебя. Знаешь, почему? Ты ушла от идеи мести так далеко, что забыла о ней напрочь. Ты убивала не только взрослых мужчин, первенцев своих матерей, виноватых в разных грехах, но и детей, младенцев, невинных девочек и мальчиков. Венец скифской царицы, поруганной и преданной, отказался сидеть на твоей бесстыжей голове, хотя терпел до последнего — кольца с браслетами исчезли прежде, их не было уже шесть лет назад, когда ты убивала Тому, — прокричала Лиля, держась за рану на груди. Она наконец-то получила свободу своим пальцам, ранее сжимаемым рабынями. — Узри же нательный крест своего суженого! Все было не так, легенду переврали… Ты совращала его до венчания и вымолила принести тебе украшения, а потом убила! Семен не трогал тебя… — Лиля нашарила во внутреннем кармане куртки левой рукой что-то и вскинула ее вверх. — Я последняя из рода Федоровых и я никогда не верила в эту паршивую байку про соблазнение сиротки! Настасья замерла, недоверчиво вскинув голову, повела носом, точно принюхивалась. — Ложь! — взвизгнула она. — У него не было детей! Убери это, убери! — У него был младший брат, мой трижды прадед. — Ложь! Ложь! Ложь! Вешайте ее, вешайте! Но девы неожиданно притормозились, глядя то на Настасью, то на Лилю, сжимающую крест. Что-то медленно поворачивалось в их давно умерших головах, что-то отматывалось на полтора с лишним века назад, когда они мирно спали подле саркофага госпожи. Тела их были рассыпаны прахом, но души были покойны и полны мира, безотчетной любви к скифской царевне. Они так хотели, чтобы она была жива, чтобы она вновь смеялась, и они вместе кружились в танце… — Это не ваш храм! Это не ваша вера, не ваше время, не ваша царевна. Она спит, ей снятся дурные сны, где вас нет рядом, где вы живы, а она мертва. Идите к ней! — закричала Лиля. — Идите! Смуглянки переглянулись между собой и что-то затараторили на неведомом Ване языке. Они отпустили его, стали спорить между собой. Одна, маленькая и щуплая, та самая, что стащила телефон и задумчиво на него смотрела, отчаянно жестикулировала и быстро-быстро говорила другим. Наконец, девицы пришли к единодушному мнению и опустили Лилю на землю, подтолкнув ее к Ваньке. Тот осторожно приобнял дрожащую соседку, выступив на шаг вперед, готовый броситься на ее защиту. — Кого вы слушаете? Вы снова хотите лежать в могиле и спать? Ваша жизнь была такой короткой, вы даже не успели познать мужчин… — Девы стали подпрыгивать, пытаясь поймать ведьму за пятки, но та поднялась выше. — Дуры, тьфу… Куриное стадо. Зря вас только разбудила… Маленькая смуглянка погрозила ей пальцем и буквально выплюнула какое-то короткое слово. Настасья ахнула и свалилась на землю. Девы кинулись к ней, истошно вопя. Раздался отчетливый хруст костей, тупой звук разрывающейся плоти, а потом чавканье. Изголодавшиеся покойницы с наслаждений жевали плоть ведьмы, кровь сбегала по их подбородкам, глаза жадно горели. Мелкая, не принимавшая участия в этой вакханалии, грозно рыкнула на них, мол, ведите себя с достоинством. Девы стыдливо расступились. От Настасьи остался остов — ребра с висящими клочками мышц, пустые кости таза и голова, обглоданная так, что свод черепа отсутствовал, как и его содержимое. Ваня почувствовал приступ тошноты, но подавил его, сглотнув обжигающую желчно-пищевую массу. Лиля прижалась к нему, до боли вцепившись в плечо. Девы, виновато пряча глаза, одна за другой прошли мимо них, покинув церковь. Ребята вышли следом, не желая оставаться рядом с трупом ведьмы. Ваня оглянулся: мелкая что-то шептала, проводя ладонью над останками, а потом, то ли думая, что ее никто не видит, то ли желая выполнить часть обряда, вгрызлась в череп и насадилась на него ртом. «Как будто удав поглотил кролика», — подумал Ваня. Он не сомневался, что за головой последует все остальное, отлично вместившись в тщедушном теле. — Куда они? — тихо спросила Лиля. Мелкая, закончив, судя по всему, с трапезой, прошла мимо пары, слегка задев Ваньку локтем. — В землю? Девы вереницей входили туда, откуда пришли — в холм. Сначала их стопы погружались в почву во время ходьбы, потом колени, бедра, плечи, а затем и полностью, одна за другой, они исчезли, будто спустились в погреб или бункер. Мелкая пропала последней. — Ну и денек… — выдохнул Ваня, вытирая взмокший лоб. — Ты как? Лиля без стеснения распахнула куртку и подняла край порванного свитера. Плесень с груди исчезла, от пальцев Настасьи остались багровые следы, кровь запеклась. — Рана поверхностная, но след, наверно, останется, — пробурчала она, обратно запахиваясь. — Эй, а у тебя что на руке? — Ваня посмотрел на пальцы. Там, где красовался формирующийся рубчик от пореза ножом, появилось солнце, крошечное, созданное бугорками плоти, точно кожу здесь собрали в складку и обметали ниткой по шаблону. — Болит? — Нет. Но я понятия не имею, откуда это взялось. А, слегка щиплет. Смотри-смотри! Солнце исчезло, забрав с собой и рубчик. Палец пришел к своему первозданному состоянию. Ваня, ничего не говоря, по-хозяйски распахнул куртку Лили и, до того момента, когда она успела возмутиться, присвистнул. — Все исчезло. Ты снова прекрасна с головы до пят, — сказал он и тут же прикусил язык, отворачиваясь. — Это символ не Настасьи, а дев. Они нам сейчас реверанс сделали. А ты, правда, Федорова? — Да, это фамильная жуткая сказка, — рассмеялась Лиля, застегиваясь. — Но крест мой личный, ему всего лет двадцать. Мальчик, ты больно дерзкий, тебе не кажется? Так беспалевно на сиськи мои… — Нет, — ответил Ваня, хватая ее за плечи и целуя в губы, быстро, уверенно, пытаясь уложиться в то мгновение, пока его храбрость еще при нем. — Ты мне нравишься, принцесса Лея. — Падме, — усмехнулась Лиля, смущенная, но менее красная, чем Ваня. — Вряд ли у нас что-то может получиться, малыш. Я тебя… — Тсс! — велел ей Ваня, прикладывая палец к губам. Он носом коснулся ее щеки, нежно-нежно, будто мягким майским ветром. — Пожалуйста, отшей меня в другой день. Хоть завтра, но не сейчас. Лиля послушно кивнула, погладив его по волосам.