Mirine

Юнги пригладил траву, чтобы под задницей ему попадалось поменьше земли. Присел, задумываясь, рядом с костром. С тех пор, как они убегали от собак на маленьком фестивале в небольшой деревне, прошла почти неделя. Срок истекал. Судя по словам Чимина, они были всего в дне пути от того места, куда он собирался его отвести. За это время, не произошло почти ничего. Не было никаких прорех в их физической стене. Почти никаких спонтанных объятий и поцелуев, никакой охоты. Никаких солдат. Только лес и деревья. За исключением редких перебранок, оставшийся путь был спокоен, словно непоколебимая гладь чистой озёрной воды. Лис приноровился спать рядом с ним, обнимая со спины, или, свернувшись калачиком в истинной пушистой форме, примоститься под боком. Всё и вправду было спокойно, как говорил Пак, словно перед морским штормом. Помимо некоторых моментов, у Чимина больше не возникало таких ярых проблем с приближением полнолуния. Или он не позволял видеть их Юнги. Во всяком случае, лис стал чаще отходить в лес, а когда лежал или сидел рядом с костром или засыпающим Мином, то всё чаще поглядывал на звёздное ночное небо, задумчиво жуя губу. Луна, растущая с каждым днём, всё больше и больше отражалась в чёрных расширенных зрачках, в густом цвете янтарных глаз. — Эй, Чимин-и, ты хорошо отсасываешь и целуешься. А что ты можешь делать ещё? — якобы задумчиво глядя в костёр, с бесячей улыбкой спросил Юнги, едва заметно глядя на выходящего из леса парня. — Покажешь мне? Пока он снова не ушёл. — Я тебе что? Бесплатная! Проститутка?! — тут же взбесился Пак, говоря каждое слово через раздражённый твёрдый шаг. — А разве я тебе не заплатил? — прикинулся Мин дурачком, глядя на взбесившегося парня снизу вверх. Честно, его немного раздражало то, что лис не позволяет себе лишний раз прикоснуться к нему, словно чего-то боится. Ну, вообще-то, не немного. Раздражало. Просто. Блять. Невыносимо. Касайся, нахуй, сколько влезет. Он уже на всё согласен. Он ценил свою жизнь. И не хотел умирать безвкусно. В этом мире у него всё равно никого нет. Опасность, которую он ещё не прочувствовал на своей шкуре, не особо пугала, как бы глупо и легкомысленно это ни звучало. Если дело касалось Чимина, то у него вообще всё выходило слишком легкомысленно. Даже ненавидя его, Пак внушал такое доверие, что не поддаваться ему было всё равно, что отказаться от тёплого одеяла в холодную зимнюю пору. Слишком сложно. Тяжело до безумия. И, при этом, лис знал только деспатичного императора. И ничего не знал о настоящем Юнги. Ни то, как он жил до этого. Ни то, как собирается жить дальше и что думает. Он понял, что лис даже не спрашивал ничего о нём за это время. То ли просто больше, чем он, уважая чужие личные границы, то ли продуманно собираясь как можно меньше привязываться. А ведь он даже не знал, верил ли Пак тому, что он не настоящий. Навряд ли. А если и верил, то точно сомневался. Всего лишь списывал странности на ту же потерю памяти, или ещё что. Так же делают разумные люди? Но, он понимал... Сложно в такое поверить, получается, лишь на слово... Он бы и сам не поверил, но требует это от других. Разве не лицемерно? — Хватит думать так громко, — раздражённо одёрнул его Пак, садясь рядом около костра. — Ты умеешь читать мысли? — Мин мгновенно подозрительно дёрнулся, глядя на него прищуренными глазами. Он уже ничему не верил. — Умею, — лис выглядел спокойно. Пошерудил палочкой основание костра, чтобы разгоралось сильнее. — Но только если влюбишься в меня слишком сильно и позовёшь. Поэтому я и сказал — не влюбляйся. Это раздражает. Сводит с ума. — Ты слышишь меня? — он повторил свой вопрос, напрягаясь так, что виски заболели. — Нет, — Пак задумался на секунду. Хмыкнул. — Но ты выглядишь подавляюще. Воздух напряжён. Юнги фыркнул. Отвернулся. Так значит, не успел. Ещё есть шанс выбраться? А он так нужен? Они последний день в пути. Завтра вечером они уже расстанутся. И наверняка навсегда. Выбраться нужно было, но заканчивать не хотелось. В душе он протестовал. Но сам себя убеждал, что так нужно. Чимин говорил, что так нужно. Какое будущее их ждёт, если они останутся вместе? Он тяжело вздохнул. С психу взял палочку, чтобы пошерудить разгорающийся огонь. Поленья догорали. Нужно было подкинуть ещё. — Ай! Он не учёл, что палка слишком короткая. Обжёгся. Разгоревшееся ярче пламя опалило ему пальцы, резко пробуждая старые, заплесневелые воспоминания. Окурок прижёг ему плечо. Голая кожа опалилась, запахло палёным. Он вскрикнул, со слезами на глазах глядя на мужчину, с холодной ненавистью глядящим на худой мальчишеский локоть, сжимаемый в крепкой загрубевшей руке. — Чего орёшь? Маленький ублюдок. Всё равно ведь сдохнешь в канаве, когда меня не станет. Так почему бы тебе не побыть полезным хоть раз в жизни и не послужить мне пепельницей? — Отвали! Мне уже давно плевать, полезен я тебе или нет! Ты мне уже не отец! Он вздрогнул, сжимая запястье ладонью. В глазах пронеслись болезненные воспоминания. Чёртовы флешбеки из прошлого, которые он уже почти успел забыть. Забыть и похоронить в глубинах израненного сердца. Сердца, как он думал, уже успевшего от них излечиться. — Эй, аккуратней, — Чимин среагировал почти мгновенно, мягко забирая его руку из его ладони и притягивая к себе. Это действие жёстко законтрастировало с тем, что он увидел в воспоминаниях, поселяя в мыслях Юнги острый диссонанс. Пак рассмотрел ожёг на пальцах. Кожа покраснела, до сих пор жгла. — Больно? Спросил, переводя взгляд на его лицо. Внимательный. Насыщенный. Протянул свободную руку, чтобы слегка отодвинуть раскинутые на плечах светлые волосы в сторону, рассматривая красно-алые синяки, вспыхнувшие на миновой шее. Уже заживающие. Почти зажившие. Чуть вздохнул. Прикрыл глаза. И боль начала мгновенно уходить с миновой кожи. Пятна на шее исчезали, оставляя после себя лишь приятное тепло. Ожоги на руке медленно, практически плавно перетекали на смуглую ладонь лиса, всё ещё державшего его за руку. Прикушенная почти до крови губа Юнги перестала ныть. Он удивлённо взглянул в приоткрытые глаза лиса. Тёмные, но яркие. Горящие в ночной темноте, в беспокойном пламени костра. На поджатых пухлых губах не несколько секунд появилась, но через такое же количество времени исчезла кровящая ранка, которая должна была остаться на миновой губе. На медовой шее расползались, и тут же медленно рассасывались бордовые синяки. Лис тихо выдохнул, словно ему было очень больно, но он хотел это скрыть. Прикрыл, а потом снова открыл глаза, отпуская его снова идеально-бледную ладонь. — Хватит ранить себя, — чуть раздражённо сказал он, но в голосе слышалось плохо скрываемое беспокойство. — Я не могу делать так слишком часто. А ты ещё должен будешь научиться выживать один. Юнги заторможенно кивнул, слегка краснея щеками. Может, незаметно в полутьме и отсветах костра, но глядя на лиса во все глаза. Никто. Никто ещё не принимал его боль на себя только ради того, чтобы он её не чувствовал. Чимин отстранился. Ненадолго встал на ноги, чтобы протопать чуть дальше и завалиться по другую часть костра, положив руки под голову. Полная луна отсвечивала в небе. Поднималась всё выше. — Ещё немного, и я уйду в лес, — Пак слегка пожевал губу, глядя на неё вверх. — ... Надолго. Возможно, меня не будет всю ночь. Не ищи меня. И не уходи никуда, если услышишь какой-то шум или чьи-то крики. Ложись спать. — Спасибо, — Юнги поджал губы, понимая, что лис перевёл его раны на своё тело, но не понимая, как. И он догадался, что делал тот так нечасто. — Как я могу тебе отплатить? Лис слегка удивился. Но решил не обращать особого внимания. Видимо, свою помощь он ценил не так уж высоко. — Отплати своим телом, — поверхностно хмыкнул он, наверняка припоминая все те глупые шуточки, что Мин отпускал на его счёт. Даже не взглянув на него. Не открывая глаза. Брошенная шутка растворилась в чуть разряженном воздухе, даже не предполагая, что станет резким толчком и выльется в какие-то последствия. Лис всё ещё лежал, подложив руки под голову. Наверное, до самого пика полнолуния оставалось ещё какое-то время, и он решил недолго передохнуть. Ночь предстояла тяжёлая. Юнги понимал это. И, именно поэтому, решил сразу использовать, как свой шанс. Тихо встал, развязывая шнурки на брюках. Грубая, но мягкая тонкая ткань упала к ногам, и он шагнул вперёд. Чимин не сразу открыл глаза, когда сверху его придавило чьим-то весом. Хотя, чуть удивлённо вздохнул. Мин перекинул через него ногу, усаживаясь чуть ниже твёрдого живота. Потянул руку к верхней одежде, скидывая волосы с плеча и стягивая с него воротник рубашки, открывая острые косточки ключиц и белую кожу. Её окропило уличной прохладой. По голой шее мгновенно прошли мурашки. — Это была шутка, если ты не понял, — заметил Чимин, приоткрывая один глаз. Но даже Юнги заметил, как внимательно приоткрывшиеся глаза припали к оголившемуся участку кожи. — По мне видно, что я шучу? Хрипло. Тихо. Но твёрдо. Его ладони поползли на одежду Чимина, отодвигая шёлковую ткань тёмно-зелёной накидки. Оттягивая, касаясь гладкой кожи. Почувствовав негромкий выдох под ладонью. Глаза Пака оставались всё такими же прищуренными, хотя внимательно проглатывали каждое его движение. Руки за чуть приподнятой головой напряглись, зашевелили пальцами, словно невольно порываясь вырваться. Правильно. Продолжай. Подумал Мин, не совсем понимая, обращено это было к лежащему под его бёдрами лису, или же к нему самому. Он приподнялся, почти не отстраняясь, чтобы протянуть руку к брошенным рядом штанам. Достал из кармана этого комка ткани эфирное масло, так продуманно припрятанное им ещё с дома кисэн. Едва прикусил губу, чуть принюхиваясь, когда лил его на пальцы: кажется, масло, которое он взял, пахло сладковато-медовыми цветками жасмина. — Нет... — проговорил Пак, когда Юнги слегка наклонился, чтобы медленно завести смазанные блестящим маслом пальцы себе за спину, к приподнятым голым бёдрам. Почти выдохнул. В его глазах сверкнуло что-то завороженное. Руки выбрались из под головы, всё ещё опасались прикоснуться к нему. Юнги мысленно заликовал. Тени пламени игрались на его коже. Перемещались по белому горлу, окропили косточки оголённых ключиц и обвели подёргивающийся кадык, облизнув его своим пламенем. Он ввёл в себя два пальца почти сразу, не желая долго тянуть. Тихо выдохнул, наклоняясь ещё ниже, щекоча шелковистым золотом волос чужую кожу на ключицах. Мышцы туго, по поддались. С небольшим трудом и выдержкой проскользнули глубже, выдавая пошлый звук вместе с его хриплым вздохом. Пусть он давно не трахался, но опыта у него было достаточно. Как и того понимания, что выдержка парня скоро полетит к чертям. Пожалуйста. — Не стоит этого делать, — тяжело выдохнул Пак, не отрывая глаз от его действий. — Я серьёзно. Юнги проигнорировал. Может, это и было чистой воды эгоизмом. Может, он сделает этим больнее не только себе. Но он хотел провести последнюю ночь с ним, а не в одиночестве, слушая крики из леса. Он готов ухватиться даже за этот маленький шанс. Крохотный, но такой реальный, всё больше заполняющий мозг, словно дно большого тёмного озера. Почему бы... Просто... Не довериться..? Ему и вправду не важно, если он рискует. Своё тело было просто глинянным горшком. А душа даже не принадлежала самому себе. Когда они расстанутся, он скорее всего будет влачить жалкое существование, пока не умрёт. Ну, а так... он хотя бы не будет ни о чём жалеть. — Ты ведь не понимаешь, что делаешь, — звучал тихий хриплый голос. На грани. Ещё чуть-чуть — и сорвётся. И, всё же, не рискуя скинуть его с себя. Отвергнуть. Юнги низко и протяжно застонал, подавляя стон тем, что прикусил губу. Проглатывая. Слегка запрокинул голову, сладко растягивая этот стон с почти закрытым ртом. И лис тут же заткнулся. Замер, безотрывно глядя на него. Впитывая в себя каждое его движение, каждый выдох на чуть дрожащих губах, каждый сантиметр всё больше оголяющейся кожи на немного худощавых плечах. Ткань спадала и сминалась на его предплечьях с каждым намеренным и ненамеренным движением. Мин мог бы так ещё долго. Но время поджимало. Не-ет. Получать удовольствие только от собственных пальцев не входило в его планы. — Нет, — повторил Чимин, резко впиваясь руками ему в ляжки, из последних сил пытаясь вразумить, когда Мин приподнялся, обхватывая чужую горячую плоть под тонкой тканью, упирающуюся ему всё это время в копчик. Дыхание перехватило. А Юнги так опрометчиво не боялся. И именно поэтому лис смотрел большими испуганными глазами. Опасения, что в нём было, хватило бы на них двоих. Тело под миновыми бёдрами было напряжённым. Каждый выдох чувствовался, словно проникая под кожу. Пальцы впивались чуть ниже бёдер, заставляя нежную кожу больно натянуться и побледнеть. Но, так губительно, не оставляя выбора, с каждым тяжёлым выдохом чувствуя всё сильнее вес и тепло чужого тела. Влажность горячих разведённых бёдер, поблескивающих и скользящих от растёртого масла в огненных бликах горящего пламени. Вылавливая чувствительным слухом и горячим телом каждый выдох и тихий стон, срывавшийся с покрасневших тонких губ. И, понимая это, вместо того, чтобы послушаться, Мин опустил голову чуть вниз. Свободной рукой проскальзывая по чужой груди, чувствуя, как сильно бьётся чужое сердце. Как сильно вздымаются рёбра. Из-за него. Из-за него. Пожалуйста. Только сейчас. Мин тихо проговорил, спокойно, но с нотками горечи, за которые даже ему вдруг стало стыдно: — Если я тебе не нужен... то я уйду. Но сейчас... Сейчас... ... я здесь. Я здесь. Не договорил. Не знал, как это будет звучать. Слишком эгоистично: удовлетвори меня, пока я ещё здесь, останься со мной, даже если я умру. Юнги склонился, едва накрывая чужие губы своими. Белые волосы мягким шёлком коснулись чужого лица, прикрывая его бледным золотом. Он скользнул под резинку чужих штанов, обхватывая плоть бледной ладонью. Размазал скользкую смазку по головке большим пальцем, чувствуя чужой выдох. И, выпрямляясь и направляя между чуть раздвинутых бёдер, опустился. Совсем не сдерживая тихий гортанный стон. Выпрямился, приподнимаясь. И снова, слегка подрагивая на ослабевших коленях, опустился, медленно двигаясь. Слыша только чужой хриплый сдавленный стон где-то внизу, за закрытыми глазами. Пальцы на его бёдрах сжались сильнее, до синяков. Свет луны и тёплое мерцание костра выделило его бледное приподнятое лицо своим светом. Он накрыл ладонью золотистую в этом свечении руку на своём бедре. Поднял её выше, чтобы она дотронулась до горячей кожи, пробралась пальцами под рубашку. Делая меньше препятствий между ними. Под свободной ладонью чувствуя твёрдые напрягшиеся мышцы пресса, подтянутого живота и едва выступающих рёбер. Обжигаясь о кожу сквозь тонкую ткань. Обжигаясь от чужого дыхания, трения тел и горячего члена внутри. Рывок. Тормоза сняты. Юнги победил. Чимин не выдержал, резко поднимаясь и прижимаясь жадным ртом к покусанным губам Юнги. Позволяя переплестись влажным и рваным дыханиям. Подхватывая его обеими руками под талию, заставляя чуть выгнуться и прижаться ближе. Сжал ладонями смятую приспущенную на плечах рубашку, остервенело сдёргивая её вниз — на локти. На его лице проступали красные узоры. Искусной росписью по бумаге. Словно кто-то за несколько секунд нарисовал их на лисьем теле. Полная луна сияла высоко в небе. От такого положения тел член вошёл глубже, и Мин снова не стал сдерживать хриплый стон в чужие губы. Уже громче. Хватаясь бледными пальцами за чужие плечи. Поддаваясь поцелую и слегка откидываясь назад. Но продолжая двигаться. Так, чтобы клубок из тел был единым целым. Чтобы вздохи и тихие стоны не обрывались, а лис напряжёнными губами продолжал сжимать его рот, скользя между губ языком, подныривая под рубашку и безрукавку на спине, слегка царапая когтями нежную кожу. Быть ближе. Ещё ближе. Выгибаясь, поддаваясь губами навстречу. Продолжая безостановочно двигаться, чувствуя, как горячая плоть скользит внутри, входит глубже. Как громко дышит Чимин в его рот, судорожно сжимая руками его кожу. Ещё... Зная, что он хочет его. Доказывая, что хочет. Только его. Только Юнги. Только Мин Юнги. Поселенца в теле жестокого Императора. Никем не любимого. Никому ненужного, испорченного человека. Ненавистного. Судорожно хватаясь за чужие гладкие, твёрдые плечи, выбившиеся из-под сползшей вниз накидки. Рвано выдыхая, когда чужой язык выскальзывает, пухлые губы скользят по уголку рта, соскальзывая ниже. Влажно покусывают шею. Облизывают выступающий кадык на бледном горле. Обводят языком тонкие ключицы, прикусывая. Неистово. Жарко. Горячо. С каждым лёгким покусыванием всё сильнее смыкая зубы на нежной коже. Заставляя его громче постанывать и сильнее кусать губы. Сжимая когтями и пальцами кожу на его боках, так, что все старания по заживлению этого тела остались впустую. Помогая ему двигаться со своей плотью внутри. Сильнее насаживая. Раздвигая мышцы. Слетая с катушек. Превращая это слияние тел в неистовый комок чувств и эмоций. Дикий, как сущность первобытного зверя, поймавшего свою добычу в капкан из острых клыков. Он не знал, как на Чимина действует полнолуние. И не имел столько ответственности, чтобы гарантировать, что он его остановит. Удовольствие шумом крови заглушало все мысли, все звуки в ушах, оставляя место лишь для чужого дыхания. Плевать. Он первый раз поставил на кон всё. Первый раз выбрал — безопасность или секс. Безопасность или последняя ночь с тем человеком, с которым он хотел бы остаться подольше. Полная луна проливала свой мерный свет на мерцающие огоньки костра, пребывавшие в вечном беспокойстве. Движение. Такое слившееся друг с другом сияние на разных частях леса, что почти невозможно понять — где какое. Маленький огонёк костра и полная луна, озаряющая холодным голубоватым сиянием весь лес и половину земного шара. Где что? Разве это важно? Разве важнее, чем то, что происходит сейчас? Где вообще находится этот мир? Сильнее. Юнги прикусывает дрожащую губу почти до крови и тяжело дышит. Почти не слышит свои рваные стоны. Заострившиеся зубы оставляют неглубокие укусы на его шее. Ранят кожу, обжигая. Едва-едва прокусывая. Мягкие до этого руки смыкаются на его спине и бёдрах грубее, впиваясь когтями, словно капкан, из которого, если бы он хотел, было бы невозможно выбраться. Из-за своих грёз он даже не сразу замечает острую боль в надплечье. Острые — почти нечеловеческие — зубы впиваются в его плоть, разрезая нежную кожу, словно туповатые лезвия. Юнги не кричит, даже не думая останавливаться. Тяжело дыша. Продолжая и дальше двигаться в медленном темпе. Вверх-вниз. По его плечу бежит что-то тёплое. Щекочет кожу, словно густая капля дождя. Медленно. Стекает вниз, теряясь в складках приспущенной одежды. Зубы впиваются сильнее, больнее. Пока ему не кажется, что ему сейчас выдерут кусок мяса. А его руки на чужих плечах не начинают сжиматься отчаянно и хаотично. Дрожать. Из горла не выходит даже крика — только хрип: — Чи... мин... Вместе с выдохом. Пак разжимает зубы. Плоть с тупой болью освобождается, позволяя вылиться из раны небольшому потоку крови, и на её месте чувствуется влажный горячий язык. — Вкусный. С горящими глазами. Юнги уронил голову ему на плечо, всё так же обнимая за шею и тяжело дыша. Прошло всего несколько секунд, прежде чем Чимин сделал резкий судорожный вдох, позволяя вместе с кислородом влиться в мозг осознанию. И резко оттолкнул его от себя, выпуская из рук. — Я же сказал тебе — нет! Юнги ничего не понимал. Не особо напуганный, но ошарашенный такой внезапной переменой эмоций. Сидя на земле, чуть влажной холодной траве голыми ногами и слегка прикрываясь длинной белой рубашкой. Глядя на его удивлённый и жалкий вид, Пак только ещё больше разозлился. Глаза горели. Клыки проявились, и сейчас были окроплены кровью. На лице, ладонях и всех оголённых участках кожи виднелись ясные красные узоры, словно нарисованные изящной кистью. Сейчас он выглядел безумно дико. Словно зверь, который по ошибке оказался в каком-то жалком вальере. Он резко обратился лисицей. Мин хотел протянуть руку, чтобы успокоить его, но лис зарычал и предупреждающе клацнул зубами. А затем, едва махнув белым хвостом с ярким красным кончиком, рванул в лес. Всё закончилось так же быстро и неожиданно, как и началось. Он пробыл там два часа. Два часа, может — чуть больше. Юнги успел подкинуть прутьев в костёр, грустно смотря на разгорающийся огонь, и натянуть белую рубашку обратно на плечи, не особо заботясь о штанах. Не до них сейчас было. Из леса не доносилось ни звука. Даже сверчки и цикады затихли. Лис предупредил его, что может быть шумно, но, наверное, и сам не догадывался, каким бесшумным и пугающим мог быть во время охоты. Когда Мин уже подумал, что тот не вернётся до самого утра, серебристый лис с шуршанием вышел из леса. Морда была в крови. Он тут же отвлёкся от своих стенаний. Подполз к нему. Зверь прижал уши к голове и предупреждающе зарычал, опасно прижимаясь передом к земле. Но Юнги всё равно упрямо коснулся прохладного носа. Всё ещё рычащий лис прикусил его за ладонь. Не кусая по-настоящему — просто зажимая ладонь между острыми зубами. — Чимин, давай закончим, — Мин прикусил уголок губы, чтобы не зашипеть — Пак тут же прикусил его ладонь по-настоящему, больно впиваясь зубами в кожу, но не прокусывая. Не обращая на это внимания, он подполз ещё ближе. Рубашка чуть спала с плеча, открывая всё ещё кровящий глубокий укус рядом с шеей. — Ты злишься? Мне не больно. Правда. Он упрямо не собирался убирать руку, даже когда рычащий лис сам её отпустил, яростно клацая зубами. Делая вид, что собирается отхерачить её к чертям и съесть. Естественно, он ничего не ответил. Лисы не умеют разговаривать. Зато очень доходчиво злятся. Глаза лисицы горели жёлтым, что в темноте погасающего костра смотрелось особенно жутко. Тело опасно припало к земле, словно в любой момент готовое напасть. Хвост — снова полностью белый, мотался из стороны в сторону. Юнги удивлённо чуть наклонил голову вбок. — Чем ты так расстроен? Он не мог отступиться. Дать слабину. Жёлтые глаза только сильнее потемнели. Мин действительно словно бы не понимал. Или заставлял себя так думать. Стараясь не задумываться, зачем он это делает, но в глубине сознания всё равно понимая. — Мне не больно, — со всей своей искренностью соврал он ещё раз, пытаясь добиться своего. Фальшивый Император старательно прикидывался дурачком. А серебристый лис бесился. Чимин зарычал. Тут же обратился обратно, резко нависая над ним и заставляя откинуться спиной на землю. — Как же ты неубедительно врёшь, — прошипел он, и этот хриплый яростный шёпот заставил Юнги покрыться мурашками. Пак схватил миновы руки, которые пытались вцепиться за его руки, и завёл их ему за голову, прижимая к холодной траве, зарычал: — Ты просто маленькое недоразумение! Проблема. Почему ты не слушаешь, что я говорю? Разве ты не прицепился ко мне потому, что хотел жить? Так почему хочешь умереть по такой глупости? Ты словно бельмо на глазу!..Почему ты до сих пор жив? Что мне с тобой делать?!.. Чимин спустился и провёл носом по шее и ключицам, выдыхая воздух. Заставляя снова тяжело задышавшего Мина задержать дыхание. Рана на плече снова открылась и болела от такого положения рук почти невыносимо. Но он терпел. Потому что они оба понимали, что выходящие сейчас из лисьего рта ядовитые слова — только от этой странной, необъяснимой привязанности. — Может, мне сожрать тебя, а? Почему ты до сих пор жив? Почему я до сих пор не убил тебя? Почему же я так тебя жалею?.. Почему ты меня не боишься? С каждым его словом, боль из бледного плеча уходила. Рана медленно исчезала, и разрасталась — на медовом, под едва отодвинувшимся воротником тёмно зелёной накидки. Медленно, мучительно срастаясь. Юнги не мог перестать на это смотреть. Но здесь, просто не мог заставить себя отвести глаза и не поглядеть в разозлённые глаза лиса. — Потому что я видел монстров гораздо более страшных, чем ты, — горькая усмешка на чуть искревлённом странной болью лице. — И каких же? — глаза Чимина прищурились. — Человека. Прикрытые глаза Юнги открылись, чтобы ясными спокойными зрачками прямо посмотреть на него. Взглядом чистым, с примесью горького налёта от старых воспоминаний. Сравнения. Пак поднял голову, всё ещё хмуря брови, но глядя в ясные глаза чуть удивлёнными. И только тогда отпустил. Юнги лежал ещё какие-то несколько мгновений, приходя в себя, чуть тяжело дыша. А потом приподнялся. Стараясь не слишком торопиться, но странным порывом повернулся к нему спиной, решаясь на что-то. Под внимательный и острый взгляд, он скинул вниз свою рубашку, снимая её окончательно. Стянул через голову тонкую безрукавку. Убрал волосы, тонкими нитями спадающие на спину, в бок. — На моём настоящем теле... по всей спине, и даже на руках и плечах... были шрамы, — с чем-то мысленно смиряясь и с горьким равнодушием смотря перед собой, сказал он. — Не помогала ни одна мазь — они просто становились чуть тоньше, но не зарастали. Врач сказал, что это из-за каких-то особенностей кожи. Чимин молчал, слушая. Позади раздавалось лишь тихое дыхание. — Они остались, потому что в детстве больной на голову отец часто избивал меня. Мне казалось, что эти шрамы, как напоминания, тянут меня вниз, к прошлому. Я их ненавидел. Поэтому, пришлось искать другой способ... — его тихий голос слегка оборвался, чуть вздрогнул. — Я сделал татуировку почти на всю спину — по большей части на левой стороне, потому что там шрамы были особенно глубокими и уродливыми. Даже на тех редких и тонких, что были на руках. Не знаю, почему именно цветы вишни... наверное, просто потому что красиво. Или, может, просто хотел привнести хоть какой-то символ удачи в свою жизнь... Он затих, стараясь не прислушиваться к каждому движению за спиной. Губы дрожали. Он не хотел вызвать жалость. Но... он никогда никому об этом не рассказывал. Даже Хосоку. Хотя, может, тот и сам догадывался, просто не говорил. Просто... Тихо добавил: — ... Не знаю, выживу ли я, останусь ли здесь, в этом теле навечно, но, если хочешь... если ты когда-нибудь доживёшь до моего времени, ты сможешь опознать меня по этим цветам... Они расстанутся. Всё опять начнётся по новой. Он хотел рассказать о своей боли хоть кому-то. Ему не нужен был определённый ответ. Было бы достаточно и того, что Чимин бы просто промолчал. Но... Что-то тёплое мягко прикоснулось к его спине, обжигая, чуть выше лопатки. Аккуратная горячая ладонь легла поверх спины, прижимаясь к белой, чистой и незапятнанной коже императорского тела. Пухлые губы прижались к спине, на то место, где самым уродливым потоком на его настоящем теле растекались шрамы. Юнги тихо вздохнул, прикрывая глаза. Сжал пальцами ткань лежавшей вокруг его бёдер рубашки. Губы задрожали. Глаза защипало, но он не проронил ни слезинки. Слишком привык держать всё в себе. Только прикрыл глаза и поджал губы, робко прижимаясь, когда чужая ладонь соскользнула со спины и мягко поднырнула под талию и на живот, обнимая. Мягкая и горячая щека прижалась к затылку. — Чимин... — тихо позвал он, чувствуя, как дрожат губы. — М? — Не бросай меня... Его голос сочился слабостью и... отчаянием. Он только почувствовал. Ощутил это чувство едва всколошившим дуновением сердца. От одной только мысли, что вновь придётся столкнуться один на один с этим жестоким миром, его рассудок и сердце заливались жестокой, тоскливой болью. Ему ничего не ответили. Пак лишь придвинулся ближе в его сторону, чтобы прижать свободной рукой к себе его голову, мягко перебирая тонкие пряди.