Mirine

« ...Теперь Ли Бо понять совсем не трудно, Он утонул, ловя в воде луну.» (©СОН КАН)

Юнги отнёс Чимина ближе к реке, по направлению которой они шли всё это время. Нашёл какую-то скрытую в прибрежных скалах пещеру. Обустроил временное убежище там. Пока лис не поправится. Он надеялся. Он верил, что Пак должен поправиться. Должен. Что с ним может случиться? Он же бессмертный. Он сказал, что бессмертный. Почти. Чтобы убить лиса, нужно что-то посерьёзнее. Не может он умереть от какой-то мелкой стрелы. Не может! Наконечник небольшой тонкой стрелы, торчащий из лисьего бока, он не стал вытаскивать сразу. Слишком боялся потревожить. Боялся, что рана откроется, и будет только хуже. Хоть где-то пригодились уроки о первой помощи, впариваемые во всех учебных и неучебных учреждениях. Он не понимал, почему такая, казалось бы, незначительная рана так сильно повлияла на лиса. Он точно был уверен, что тот сносил и более серьёзные ранения, и эта для него была, как царапина. Чимина начало лихорадить примерно через полчаса, как он перенёс его в пещеру. Почувствовав, что лисий облик больше не нужен, он сменился на человеческий. А потом обратно на лисий. А потом ещё, и ещё. Лис ворочался. Его облик постоянно менялся, словно его организм не мог понять, в какой форме будет легче справиться с болезнью. Правда была в том, что ни в какой. Чимин не просыпался. Ничего не делать он больше не мог. С каждым таким превращением силы тратились быстрее, и лихорадка сильнее отнимала ворочащееся тело, до сих пор ни разу не открывшее глаза. Выгадав момент, в одно из таких превращений в человека, Юнги подтянул к себе брошенную на землю с пояса сумку. Достал бинты, свёрнутую в бумагу мазь из тёртых трав, которую Чимин приготовил специально для миновых ран и даже оставил, сделав побольше, и бутылёк соджу из дома кисэн, который он хотел оставить для лучшего момента. Подсев на коленях ближе, обломил наконечник стрелы, вошедшей почти наполовину. И, вздохнув для смелости, выдернул стрелу из бока парня полностью. Горячая кровь потекла из открывшейся раны. Пак вздохнул от боли, не открывая глаза, но во сне морщась и рефлекторно пытаясь схватить его за руки и оттолкнуть. Но Юнги ударил его по рукам, не давая это сделать. Потом, отодвинул вверх край нижней одежды, открывая место с раной на боку. Небольшая, но глубокая. Изначально с ровными краями, которые разодрал выдернувший стрелу Мин. Живот с напрягшимся от боли пресса вздымался от частого тяжёлого дыхания. Стрела попала прямо в сильные косые мышцы левого бока, раздирая медовую кожу. Он смочил платок, тоже оказавшийся в его скромных пожитках с редких рынков, выпивкой, и промыл рану, чтобы не занести заражение. Кровь почти не останавливалась. Юнги нанёс на неё обильный слой мази, молясь, что это хоть как-то поможет. И размотал бинты, собираясь перевязать. Затянуть, чтобы остановить кровь. Он верил, что его лис так просто не умрёт. Верил до последнего. Просто не мог не верить. Он проснётся. Проснётся уже на следующее утро. Проснётся и начнёт журить и ворчать на него за то, что он пошёл сюда под дождём, возможно, простудился, вместо того чтобы идти в тёплую деревню и найти там свой покой. Возможно, даже накричит. Нет. Точно накричит. Чимин не просыпался. Закат сменял рассвет. Чимин не открывал глаза. Ворочался. А потом замирал. У него начался жар. На следующий день он пошёл в деревню. Купил настоящую заживляющую мазь. Лекарства. Не знал, от чего. Воды. Совершенно забыл про еду для себя. На обратном пути наткнулся на разбойников. Они разыскивали. Деревня была в суматохе из-за обнаруженных перед своим порогом мёртвых тел. Не собираясь нарываться, пошёл обходным путём. Заблудился в лесу. Наткнулся на диких собак. Они загнали его в угол. Пришлось зарезать. Из-за дождя у него начался кашель. Юнги чувствовал слабость. Долго брёл по лесу, пока не услышал едва заметный шум реки. Пошёл на него. Добрался только к вечеру. Дождь пронизал до костей. Когда он добрался до Чимина, то не мог перестать трястись даже в сухой пещерке. Разложил лекарства. От лихорадки. Обезбаливающее. Для ран, заживляющее. — Если ты не придёшь в себя, я всё-таки покончу с собой, и все твои усилия пойдут насмарку, — холодно сказал Юнги, глупо надеясь, что от этого Чимин проснётся. Ему больше не нужно было строить из себя кого-то. Очерствевшая сущность вырвалась наружу. Её больше некому было сдерживать. Не для кого. Он бы даже перестал, если бы только Пак от этого проснулся. Никто ему не ответил. Он поджал губы. Тяжело вздохнул, разжимая. Отодвигая серые волосы, поцеловал лиса в холодный лоб. Когда он так безжизненно лежал, почти не двигаясь, едва дыша, было страшно. Когда он начинал ворочаться и тяжело дышать, покрываясь испариной и корча во сне лицо от боли, было страшнее. Ночью он услышал шум у входа пещеры. Он лежал, прижавшись к здоровому боку затихшего Чимина, чтобы уследить, когда ему снова будет плохо, и чтобы хоть немного согреться. Тут же поднял голову, переставая так чётко слышать звук медленно бьющегося сердца у себя под щекой. Приложил ладонь к прохладному лбу, проверяя. Только потом поднял меч и пошёл проверить. В кустах рядом со входом он обнаружил небольшого белого кролика. Поймал за шкирку пушистый комок. Поднял. Долго смотрел на него придирчивым почти пустым взглядом, раздумывая. Отпустил. Свежевать он не умел. И ещё не настолько оголодал, чтобы питаться сырым мясом. Чимин же ничего не ел. Закат сменял рассвет. Переходил в свет дневного солнца, которое в скором времени скрывалось красным светом за горизонтом. Бывали просветы, когда дождь прекращался. Тогда он проходил к реке, чтобы набрать воды. Ему казалось, что его клонит в сон. Его манило размытое отражение в более спокойной части у берега. Он умылся. Замер, слегка дрожа. В речной воде размытым, движущимся пятном отражалась луна. Он протянул к ней руку. Хотел дотронуться. В глазах всё плыло. Но эта расплывчатая полоска света в тёмной движущейся воде отражалась так чётко... Его ладонь замерла в воде. Холодные потоки обтекали её. Холод чувствовался всё меньше, хотя кости его отдались ледяной дрожью. Так... Красиво. Так, что хочется спать... Он выловил свой разум, когда его тело, на несколько секунд потеряв контроль, накоренилось к реке. Едва не плюхнулся в воду. В холодное течение, которое, не опомнись он раньше, уже несло бы его заледенелые останки на дно. Юнги отдёрнулся. Плюхнулся задом на землю — такую же холодную. Ему всё ещё казалось, будто и эта земля уходит у него из под ног, уносится течением. Если он умрёт, кто же будет заботиться о Чимине? Он сжал землю под руками. Борясь со страхом, сел на колени и помыл дрожащие руки в холодной реке. А потом, встав на ноги, отправился обратно в пещеру и сел рядом с лисом, больше не смыкая глаза весь остаток ночи, чтобы не уснуть слишком глубоким сном. Так, почти незаметно, пролетели два дня. Чимину становилось только хуже. Он думал идти за помощью, но не знал, к кому. Еда закончилась, воду приходилось брать лишь из реки. Больше он не знал, что ещё ему сделать. Он не знал, из-за чего так заболел Чимин. Не мог рисковать, спросив у кого-то из деревни совета. Селение травников: скажет, что стрелой ранили человека, — спросят, почему он не привёл его сюда? Скажет, что дикую лисицу подстрелили из лука разбойники — спросят, зачем ему спасать дикое животное вместо того, чтобы добить окончательно и прекратить мучения? Если приведёт в деревню, Пак может сменить форму в любую минуту, не контролируя себя. Хвосты не скроешь даже под одеждой. Жители ополчатся на него, завидев демона. С целой деревней он сражаться не сможет. Он слишком сильно боялся отходить далеко от лиса, который погружался в болезнь всё больше и больше. Нести его куда-то, не зная, есть ли хотя бы шанс на безопасность, было слишком опасно. Чимин и так был на последнем издыхании. Перетаскивать его туда-сюда — было верным залогом смерти. Два дня и две ночи прошли незаметно, болезненно. Погрязли в лихорадке и холодном поту, в болезненном, всё больше затихающем дыхании, в холодном журчании реки и пении цикад. На ночь после второго дня, лис всё же смог вернуть себе сознание. Ненадолго. Схватил за руку удивлённого Юнги, который в это время менял повязку. Поморщился, тяжело дыша. С трудом сохраняя сознание. Словно тратил на это последние свои силы. — Не поможет, — слабо выдохнул он, не отпуская его руку. — Уходи. Радость от того, что лис пришёл в себя, тут же пропала. Опустила себя, вызывая ещё большее беспокойство. — Как тебе помочь? — Юнги даже не обратил внимания на его слова, напористо наклоняясь. Хватая руку в ответ. — Никак... Я сам... Убирайся отсюда. Мин едва сдержался, чтобы не ударить его по лицу, приводя в чувство. Выбивая всю упрямую дурь. — Мне плевать, что ты там говоришь, — он прошипел. — Скажи, как помочь тебе! Чимин тяжело вздохнул, с силой сохраняя остатки разума и сдерживаясь, чтобы не провалиться обратно в сон. Снова на секунду открыл глаза, натыкаясь мутными глазами лишь на упрямое выражение лица императора, сидевшего рядом с бинтами в дрожащих руках, с налипшими ко лбу мокрыми волосами. Понимая, что его всё равно не будут слушать. Юнги даже не понимал, почему всё так. Почему всё обратилось этим. Ему казалось, что в любую секунду, когда лис закроет глаза, он больше их не откроет. Он боялся. Просто бился в своей беспомощности. Когда всё успело придти именно к этому? Он судорожно вздохнул, сильно сжимая в своих руках слабую медовую ладонь. Болью не позволяя провалиться обратно в сон. Бросить его. — Яд... — голос Чимина звучал слабо, слова практически превращались в хриплые выдохи. — Если хочешь помочь, иди к старосте деревни... Он что-нибудь сделает... Наверное... — Хорошо. — Мин тут же собрался встать. Лис снова поймал его за руку. Схватил за запястье, не отпуская. Хватка получилась слабой, но Юнги не вырывался. — Зачем ты так себя измождаешь? Лучше бы оставил меня там. Я ведь отверг тебя... Разве тебе не больно?.. — Я не дам тебе умереть! — упрямо взглянул на него Юнги. В глазах плескались решительность. Страх. — Тебе меня не спасти... Голос затих. Лис закрыл глаза. И больше не открывал... Проснётся... Дыхание стало ещё чуть тише, стало почти неслышным. И эта почти-тишина была чудовищно оглушающей. Юнги разозлился. Зло и отчаянно. Упал на колени, упираясь руками в холодную землю. — Эй, не смей умирать! Вернись и трахни меня нормально!... Эй! Мы ещё не закончили! Его голос пустыми угрозами прозвучал в холодных стенах пещеры. Заглох у шуме дождя снаружи. Затих в трепетном, молящем об ответе сердце. Потух в закрытых глазах лиса, прежде горевших огненно-жёлтым. Он почувствовал, как холод болезненным оглушением распространился в его костях. Ему никто не ответил.

***

Дождь лил, как из ведра. Почти не прекращался даже днём, а ночью и вовсе бушевал. Юнги мчался на всех парах, неся в руках белую, запачканную в крови и воде, лисицу. Стояла ночь. Тучи заполонили небо, не давая прорваться даже самым маленьким звёздам. Опустевшие в ночи улицы деревни едва освещались редким светом из окон. Даже факелы и фонари было не зажечь из-за дождя. В глубокой ночи, в дом старосты деревни донёсся стук. Уже давно дремавший старик пошёл открывать дверь, сетуя на нерадивых гостей. Но, когда открыл, удивился. За порогом стоял человек. Насквозь промокший. Худощавый, невысокий, в намокшей, налипшей к телу грязной посеревшей одежде. Под открытой верхней рубахой у него, в руках лежал грязный от воды серо-белый комок с хвостом. В серой мокрой шерсти проглядывались кровавые пятна.

***

— Вы поможете ему? Юнги сидел около небольшой лежанки, снимая насквозь промокшую рубашку, чтобы просушить её. Лис, которого он буквально с тяжёлой душой оторвал от рук, лежал на ней. Лежал безжизненно, тихо. Точно таким же, каким он его сюда принёс. Бинты испачкались от крови, от дождя. Он не знал, знал ли старик Чимина, сталкивался ли раньше с кумихо. Но он отнёсся к пушистым хвостам и перевоплотившемуся парню довольно спокойно. Императора он в нём узнал. И вёл себя вполне адекватно. Кротко, слегка обеспокоенно. — Ваш лис был ранен ядовитой стрелой, Ваше Величество. Я дам ему противоядие, но поможет ли оно — вопрос времени. Юнги нахмурился. Понимая, что всё-таки старик не слишком удивлён, что видит магического лиса, решил говорить напрямую. — То есть, оно может не помочь? Как так? Он же почти бессмертный. Как жалкий яд мог навредить ему? — Вы сказали, «почти», Ваше Величество. Значит, так прежде говорил и этот лис. Вы лучше меня должны понимать, что это значит. — Что? — Юнги упрямо взглянул на него. Что это может значить? — Возможно, так только у этого лиса, — старик стоял недалеко от него, его глубокий хриплый голос разносился почти над ухом. — Может быть, у всех духов лисы есть подобная слабость. Сейчас уже, нам, простым смертным, не узнать. Но у этого лиса, по всей видимости, очень слабый иммунитет к ядам... Он действует на него, не как на человека... — Вздох. — Нет. Даже сильнее... Возможно, эта слабость исчезнет, как только этот дух достигнет ранга девяти хвостов, по истечении тысячи лет. Но сейчас... Он сделал паузу. И эта пауза напряжённому совсем Юнги не понравилась. — Так вы можете ему помочь? — ему не терпелось перейти к делу, вместо того чтобы слушать заунылые речи старика о лисьей природе. Даже если он и понимал, что это важно. Он хотел, чтобы лис проснулся. Неважно, как. Желательно — поскорее. — Я не знаю, — староста тяжело вздохнул. — Обычные люди после этого яда умирают от лихорадки спустя неделю, полной мучений. Этот яд очень силён. Но действует намного медленнее, чем в вашем случае... — Так что? — Мне нужно время... Вас ведь тоже ранили, господин... Почему бы вам пока что не заняться этим? Юнги поджал губы, отворачивая лицо. Понимая, на что ему намекают. Чтобы не мешал. Поглядел на царапины, оставленные теми же стрелами, что отравили лиса. Они даже не загноились. Хотя за то время, пока он смотрел за Чимином, он о них полностью позабыл. Через некоторое время, он сам обрабатывал раны на теле данной старостой мазью. Закончив, протянул руку к чарке с противоядием. Попробовал. Горько. Поморщился. Выпил через силу. Перед ним стояла небольшая чашка с подогретой кашей. Он почти не ел больше суток. Но чувствовал, что если попробует, то обязательно подавится и его вырвет прямо на этот стол. Желудок тянул от голода, во рту ощущался кислый привкус, но в горло не лезло и ложки. — Почему на меня яд не действует? — поджав губы, глядя на еду, спросил он, не поворачиваясь. — Кажется, вы в близких отношениях с этим лисом, — слегка улыбнулся староста, осматривая лисье тело, распластанное на лежанке. Но, отвечая, чуть повернулся к нему. — Возможно такое, что он давал вам своей крови? Или укусить? Перед глазами пронеслось два случая. Целых два раза Пак позволил себя укусить. Первый раз — пользуясь эффектом неожиданности. Второй — добровольно. Он столько для него сделал — для того, кто поселился в теле его врага... Он просто не мог не испытывать боли и тоски, думая об этом. Немного подумав о том, насколько личным был вопрос, и не время сейчас думать о подобном, он тихо ответил: — ... Да. Было. — По легендам, мясо девятихвостой лисицы исцеляет от всех болезней, даёт исключительно здоровье и иммунитет ко всем ядам. Полагаю, что даже крови достаточно, как и семи хвостов. Может, он ещё не вошёл в полную силу, но этот лис безумно силён... — И сейчас лежит на лежанке, не в силах даже открыть глаза, умирая от какого-то жалкого яда, — Юнги стиснул зубы, переходя на тихий шёпот: — Хотя клялся мне, что не умрёт... — У великой силы великие слабости. Это закон природы. Равновесие. Всё живое умрёт. Даже боги когда-то нас покинут. Юнги пустодушно фыркнул. — Разве они когда-нибудь были с нами? Старик удивился. Улыбнулся. — Похоже, Ваше Величество много пережил, раз говорит подобное. Но, всё же, если когда-нибудь вернётесь на трон, вам не следует говорить такое при подданных. Простые люди слишком трепетно относятся к Воле Небес. Юнги промолчал. Почему все так верят, что он вернётся на трон? Его пытались убить. Он хотел лишь выжить. Но сейчас больше всего хотел, лишь чтобы выжил он. Он попытался съесть хотя бы ложку каши. Нужно было. Чтобы набраться сил. Но, только положив её в рот, резко закашлялся. Подавился, прикрываясь рукавом. В горле першило. Глаза защипало, словно он съел целый флак красного перца. Хотя каша была даже почти не солёной — ведь откуда у простых крестьян соль и сахар? — Кажется, беспокоясь о лисе, господин не заметил, как и сам заболел, — догадался старик, глядя на его осунувшееся лицо. Юнги отвернулся. Только-только освободившись от ноши лисицы на своих руках, слегка поумерив адреналин, он сразу почувствовал то, чего не замечал всё это время. То, на что не обращал внимания. Он заболел. Кажется, даже сильнее, чем раньше. Наверное, ещё в ту первую ночь под дождём, когда Чимина ранили. Ему стало хуже после того, как он сходил в деревню за лекарствами. А сегодняшняя пробежка под такими же холодными каплями от реки и до самой деревни, добила его окончательно. Но когда ему было думать об этом? Ведь Чимину было намного хуже. Оказывается, лёгкие всё это время разрывались от боли. Тянули, жгли. Но он не собирался себе в этом признаваться. Голова была тяжёлой, клонило в сон. Какое-то инстинктивное желание упасть и не проснуться преследовало его безостановочно всё это время. Но он не обращал внимания. Менял повязки. Почти не позволял себе спать, чтобы быть начеку и не уснуть глубоким сном. Оказывается, всё это время руки перманентно дрожали. Сменяясь с мелкой дрожи на крупную. Но откуда ему было знать? Ведь, когда он протирал мокрым платком чужой лоб или менял повязку, его глаза смотрели только на Чимина. На его побледневшее лицо, на холодный пот, выступающий на теле, на болезненно покрасневшие от жара щёки и потрескавшиеся пухлые губы, потерявшие свой алый цвет. Холодная вода из чистой, но ледяной реки раздирала ему горло, воспаляла гланды при каждом глотке. Ведь все эти дни шёл дождь. Было холодно. Дождь, даже будучи за стенами пещеры, пронизал до костей одним своим звуком. Костёр без помощи Чимина развести он бы не смог. К тому же, сухих веток нигде не осталось. Пещера была полна земли и песка, твёрдых камней. Корни деревьев, что росли из земли и выглядывали в потолке пещеры, были живые, и на растопку совсем не годились. Изнеженное тело императора давало о себе знать своим дурным характером как никогда раньше. А теперь, сидя в тепле и уюте, он не знал, что ему делать. Чувствовал себя только ещё хуже. — Вы сказали, что кровь Чимина не даёт болезням и яду мне навредить. Тогда почему я так легко простужаюсь? — Может быть, ваше тело недостаточно привыкло к такой грубой жизни. И даже кровь этого лиса не способна защитить вас от всего. А возможно, это происходит, потому что этот лис ещё не вошёл в полную силу, как и сила его магии... — Тогда какой в этом смысл? — хрипло проговорил Юнги, глядя на свою руку, кожа которой побледнела ещё сильнее, и сквозь неё сильнее начали просвечиваться голубые венки. Как у трупа, у утопленника. Спрашивал не только у старика. Но и у себя. У Чимина. У всего этого мира, что так нещадно не давал ему прожить свою жизнь спокойно, без трагедий, без всей этой боли. — Но ведь яд разбойников на вас не действует, — сделав небольшую паузу, понимая его самотерзания, ответил старик. — Однако, противоядие выпить всё же стоит. Яд ещё не вывелся из организма. Кровь — не мясо. Если этот лис умрёт, его кровь тут же перестанет вас защищать... — Умрёт?! — Юнги тут же дёрнулся в его сторону. Деревянная ложка выпала из руки. Старик хотел что-то ещё сказать, но захлопнул рот, понимая, что оговорился. И, пусть он уже несколько раз говорил «умирает» и «умирающий». В глубине его сердца всё ещё селилась надежда, что всё каким-то магическим, чудным образом разрешится. Он всеми силами верил, что лис проснётся. Верил так, как никогда и ни во что. Верил в Чимина так, как никогда не верил в себя. Он не был готов это осознать. Так просто. Так, словно это не про Чимина... В его жизни, он только раз сталкивался со смертью родного человека... Но тогда, глядя на закрывающуюся крышку гроба над его мёртвым отцом, он понимал, что ничего не чувствует. Этот человек не был ему отцом. Нет. Он не мог его им признать. Этот человек не принёс ему ничего, кроме боли и беспросветно потраченных детских лет. Мать он не видел, она умерла вскоре после его рождения. Грустить, даже если и хотелось, было не о чем. Воспоминаний не было. Она не оставила. Ни плохих. Ни хороших. У него даже никогда не было домашнего питомца. Хосок его единственный друг, что остался на всю жизнь. На такое долгое время. Единственный, до Чимина, что втёрся так близко. И, если подумать, смерть преследовала его с самого детства. Наступала на пятки. Но, полностью прочувствовать всю её скорбь, всё её глубину, он так и не смог. Потому что построил вокруг себя такую стену, в которую пробьётся только самая напористая душа. Таких, как он, было много... У них убили юность. А они продолжают убивать свою жизнь. Думают, что никакого просвета в ней быть и не может. Борятся за жизнь, не искушаясь самых мерзких способов, но отчаянно ждут своей смерти. Но она почему-то задевает только окружающих их людей... Он не знал, каково это — терять кого-то навсегда. Осознавать, что вы не просто в разных городах, на разных работах, в разных концах света. Осознавать, что этого человека больше нет. Совсем. Ведь вот он — только что был живой. Улыбался. Грустил. Плакал. Радовался. Жил... Был живой. А теперь — нет. Только пустая оболочка трупа, что никогда не возвратится к жизни. Мысли и чувства, переживания, радость и ненависть этого человека растворились в пустоте. Исчезли. И Чимин... тоже... Он не был готов. И сейчас, наверное, чувствовал то же, что чувствовал его свихнувшийся от алкоголизма отец, сидящий рядом с лежащей на больничной койке матерью. Сознание просто не хотело это воспринимать. Отталкивало. Он разозлился. Поначалу на старосту, с такой безжалостностью сказавшего ему такие жестокие слова. Вынесшего приговор. Но потом, во время затяжного молчания и так и не прозвучавшего ответа понял, что старик ни в чём не виноват. И лишь тогда, скрываясь в полной темноте своей души, в полной мере смог ощутить своё бессилие... Его силы словно сдуваются, исчезает из тела желание жить. Холодеют кончики пальцев. — Что это значит? — онемевшими губами произносит он. — Он... он же такой сильный... Он всё это время так пёкся о своей жизни. Но ему в голову даже не приходило, что Чимин тоже может умереть. Когда он взглянул на старосту, его глаза были красными. Грудь драло жестоким приговором. Сердце старика, невольно вспомнившего своего сына, погибшего от той же смертельной стрелы, сжалось от жалости. — Я сказал, что время покажет, поможет ли лекарство, — голос старика звучал надрывно, грустно. — Но время так же сыграло свою роль. Возможно, оно бы помогло, прими он его сразу, в первые пять минут после заражения. Но сейчас — спустя почти два дня, тело лиса слишком ослабло, чтобы хоть как-то бороться с ядом. Юнги словно окатили ушатом холодной воды. А потом ещё и запихнули в сердце ледник. Он не таял. Но его промёрзшие воды заполоняли мерзлотой всё его тело, проникали в мозг, почти физически болезненно. Не зная, что думать и делать, он разозлился на себя. Но потом понял, что не знал, что ему нужно было сделать. Даже не знал про яд. Разозлился на Чимина. В те несколько минут пребывая в сознании, Пак ведь знал, чем это закончится. Почему предпочёл утешить его и сказать уходить? Почему не воспользовался этим шансом спастись, сказав ему всё сразу же, а не решившись только больше суток спустя, когда убедился в упрямости Юнги? Когда всё уже было бесполезно... Затем, снова разозлился на себя. Почему он раньше не рискнул отнесли Чимина в деревню? Почему сам не догадался? Почему он не наплевал на то, что обычные жители могут заметить истинную сущность лиса? Почему просто не решил в случае чего пригрозить мечом, заставив вылечить? Почему сделал именно так? А теперь... Он поглядел на лежащего на лежанке лиса, уже обратившегося в парня. Жар немного спал от лекарств, и теперь тот лежал спокойно, перевернувшись на бок. Чуть приоткрывая бледные потрескавшиеся губы. Лицо было бледным. Дыхание — медленным. Юнги подсел ближе, убирая пальцами серые пряди со лба. Даже его лицо было холодным. — Боюсь, он не переживёт эту ночь... — глядя на эту картину с тяжёлым сердцем, проговорил старик, склоняя голову. — Мне очень жаль. Чувства Юнги не успели окрепнуть за это время. Он не успел досконально влюбиться. «...он не переживёт эту ночь...» Тогда почему плаксивые слова впились в его сердце безжалостными голодными собаками, которых так боялся этот лис? Исполосовали на кусочки и разорвали, оставляя от его души лишь ошмётки. Правда. То, что он обходил стороной в своей голове. То, что отрицал всё это время, как и собственную болезнь. То, к чему шло всё, что он наблюдал в пещере, всеми силами стараясь поддержать существование страдающего от боли тела. Затихающее дыхание... Затухающая жизнь... Правда... Он не мог её принять. Просто не смел. Она сама вонзалась в его разум жестокими когтями, медленно, болезненно проникая в сознание холодным остриём. Нанизая его тело на острый металл. Зачем? Зачем лис закрыл его собой? Зачем последовал за ним, чтобы убедиться, что он дойдёт в целости?.. Чтобы потом умереть?.. Зачем? Юнги сидел около безжизненно лежащего на лежанке тела. Его рот приоткрылся. В груди всё похолодело, и он стал бледнее, чем снег на дальних верхушках гор. Тело пронизывало сильнее, чем от дождя. Чимин лежал на боку, слегка подтянув ноги к себе. Его дыхание было тихим, и лишь иногда становилось чаще. Расслабленное лицо хмурилось, словно ему снилось что-то плохое. И лишь это всё ещё свидетельствовало об уходящей жизни. Он уже был готов к своей смерти... Ещё тогда, когда в тело ему вонзилась отравленная стрела. Делал вид, словно всё в порядке, чтобы Юнги не возился с ним, а шёл своей дорогой. Он был готов тогда, когда велел ему идти к старосте. Знал, что тот ничем не поможет. Что никто не поможет. Но сделал это, чтобы Юнги не сидел в холодной пещере, задыхаясь от какой-то слишком сильной простуды, губил свою жизнь, только чтобы спасти безжалостно упущенную его. Он знал, что его не спасти. И от этого сердце заныло от холода.