Mirine

Юнги бежал, как только мог. Настолько быстро, насколько могли передвигаться его ноги в этой кромешной тьме. Пока не увидел в тёмном лесу свет. Лагерь ублюдков находился в глубине леса. Не так уж далеко от деревни. Селение травников было неприкосновенным. Для солдат. Бандиты появились впервые здесь всего несколько лет назад. И были тихими, жалкими. Но, в какой-то момент, смогли где-то достать или создать невиданный прежде яд. И тогда, их банда стремительно начала расти. Нападки усилились. Они желали получить секретные рецепты редких лекарств, известные только жителям этой деревни, передававшиеся из поколения в поколение. И продать их на рынке. Но солдаты, что до пропажи императора каждые полгода обновлялись на посту стражи деревни, не позволяли воплотить все их планы в жизнь. Но императора больше нет. Ни на троне, ни в жизни. Осталась только оболочка с совершенно чужим существом внутри. А Чонгук, как сказал Чимин, не знает об этом месте. Следовательно — солдат отправлять некому. На посту, недалеко от входа, сидели на камнях двое бандитских стражников. Они выпивали. Разговаривали. Юнги пригнулся, прячась в темноте среди ветвистых деревьев. Оставаясь на расстоянии. — Бочки с порохом уже подготовлены? — выпивая из фляжки, спросил один. — Ага, — ответил второй, забирая фляжку с выпивкой. — Солдат нет. Скоро эта деревня взлетит на воздух. Не хотят отдавать свои секреты по-хорошему — мы будем по-плохому. Выживших зеберём в плен. Пусть приносят пользу. Четыре года. Четыре грёбанных года... А единственное, что нам удалось от них достать — это рецепт противоядия от собственного яда. — И всё благодаря императору, что почему-то счёл эту жалкую деревеньку полезной... — сквозь зубы процедил второй, вытирая усы и тут же, запровидывая голову, присосался к горлышку фляжки. Мин прятался, сжимая в руке рукоятку меча. Готовился в любой момент, что его обнаружат. Они разговаривают о нём? К горлу подобрался кашель. Голова снова закружилась. Он зажал себе рот рукой, чтобы не выдать ни звука. Староста диагностировал у него воспаление лёгких — результат долгих прогулок под дождём этих нескольких дней. Конечно же — пока ещё не в слишком тяжёлой форме. Ему и так было плохо. Чимин ещё как-то держался. И, если бы не он и его кровь, он бы уже не смог стоять на ногах. Он присел на колено. Прикусил губу, думая, как же ему сделать то, что он задумал. Рядом со входом, недалеко от которого сидели бандиты, на не слишком высоком заборчике из кольев, горели факелы. Стрелы из колчанов торчали из-за спин у обоих. Оставалось только выяснить, где именно у них хранился порох. — А куда они переставили порох? — спросил тот, что присосался к фляжке, снова расслабленно садясь и почесывая ногу. — Не хотелось бы потом случайно наткнуться на него ночью, когда захочется отлить. — Да вон там, — просто ответил второй, махнув рукой в сторону, показывая. — В палатках по обе стороны лагеря. По четыре бочки. Чтобы, если что — можно было быстро отсыпать... Кстати, про отлить... — он поднялся, поправляя штаны. — Хорошо, что напомнил. Вот почему нельзя пить на посту... Он повернулся, слегка пьяной походкой направляясь в кусты. Чуть поодаль от тех, где сидел Юнги. Зашёл в тёмные листья, расстёгивая пояс. И не успел. Глаза напоследок широко раскрылись. Горло перерезала тонкая сталь. Голос пропал. Он повалился на землю. — Эй, Пёнгун! Ты там скоро? — забеспокоился второй, не собираясь стоять на посту один оставшееся время. Поднялся. Такой же походкой — только недовольной — вразвалочку пошёл за ним, в те же кусты. — Обосрался, чтоли... Подтереться нечем?.. Но, в тех же тёмных кустах обнаружил только тело, лежащее на земле. Недовольно хмыкнул. Присел. — А я говорил тебе, Пёнгун: не умеешь пить — не надо... Он перевернул его на спину. Но, когда он наткнулся лишь на бездыханное тело и глубоко перерезанное горло, его глаза раскрылись от ужаса. Рот трупа был приоткрыт, не закрываясь. Он не успел вскочить. Тонкое и острое лезвие сделало с ним то же самое. Без крика. Без лишнего шума. Только едва слышный лязг клинка просвистел в темноте. Ещё одно тело упало рядом со вторым. Два ещё тёплых лежали рядом — так же как и умерли. Почувствовав, что скрываться пока больше не от кого, Юнги сильно закашлялся. Прикрыл рот рукавом, всё равно пытаясь сделать это хоть как-то тише. Упал на колено, едва не выпустив почти чистый после двух убийств меч из руки. Нужно было действовать, пока стражников на посту не хватились. Всё, что он знает, так это то, что для исцеления Чимину нужно принести свежее сердце. По крайней мере, так было с обычными ранами. Он не знал, поможет ли это при таком сильном заражении ядом, который, похоже, успел въесться так глубоко, что ни одно противоядие не очистит. Если Пак и правда уже давно верил, что он — не император, то было ясно, почему он ничего не сказал ему. Может быть, знал, что не поможет. А может быть, и вовсе этого не знал. В любом случае, он злится, но не удивлён, что лис ничего не сказал. Ведь ни разу за это время он не позволял ему делать хоть какую-то грязную работу. И не факт, что Юнги сможет убить человека своими руками. А потом — вырезать сердце. Он и сам не знал, сможет ли. Но то, как хладнокровно он убил этих двоих, то, как он нанизал на меч того солдата из леса в их первую встречу, — говорило обратное. Может, его разум и не привык к подобному. Но тело, что досталось ему от жестокого императора, прекрасно владеющим оружием и привыкшего к смерти вокруг себя, — знало своё дело. — Эй! А где патрульные? — кто-то, едва видимый из-за кустов, очевидно пришёл проверить тех двух человек, которых он только что убил. — Опять прохлаждаются? Завидев шевеление в кустах, он направился прямо в его сторону, чтобы проверить. Зашёл в можжевельные листья, прикрывающие собой в темноте почти всё, что хотелось скрыть. Только наткнулся на два лежащих под кустами трупа. Его сердце тут же прошил острый клинок. Третий упал рядом, бездыханный. Даже не успел ничего понять. Закашлявшись ещё сильнее, Юнги упал на колени. Прикрывал одной ладонью рот, зажимая непрерывный, дравший горло кашель. Добираясь сюда, он много раз падал на землю. Вторая рука, стёртая в кровь, вся в ссадинах — как и первая — сжимала меч. Чимин где-то далеко совсем ослаб. Воспаление лёгких всё больше давало о себе знать. Грудь драло, словно сталь тёрлась о внутренние мышцы, разрывала кости. Ему казалось, он выплюнет сейчас свои лёгкие вместе с кашлем. Понимая, что больше не может идти, он закашлялся ещё больше. Вокруг никого не было — только безжизненные трупы. И поэтому он дал волю слезам. Он не был магическим лисом. Он был всего лишь слабым человеком, со слабым телом, который всего лишь неплохо управляется с оружием. Его Чимин защищал всё это время. Он не знал, почему. Не знал, зачем. Но должен был спасти его. Хотя бы попытаться. Отплатить той же монетой. Хотя бы для того, чтобы узнать, почему Пак предпочёл пожертвовать жизнью ради него. Для него. Даже если придётся вырезать собственное сердце и скормить ему. Он не знал, почему, проводя всего две недели вместе, они готовы были пожертвовать жизнью друг ради друга. Естественно, никогда раньше по-настоящему не влюблявшись, он не знал, что это за чувство. Чимин не слышит его. Это ли не значит, что он ещё далёк от настоящей любви, и его сердце заполняет только эта поверхностная влюблённость? Тогда почему? Почему он делает ради другого существа то, на что никогда бы не решился ради себя? Необъяснимо. Он резко встал на ноги, сдерживая кашель, чтобы забыть о нём. Забрал у одного из трупов колчан с парой стрел и помчался в сторону входа в ворота. Быстро, прямо на натянутой тетиве, опустил железный наконечник в пламя факела. Обмазанный ядом кончик быстро вспыхнул, загоревшись ярким огнём. Та-ак. Две палатки по обе стороны лагеря. В них даже видно с краю наполненные порохом бочки. Он прицелился. Руки немного дрожали. Отпустил. Горящая стрела попала точно в одну из торчащих сбоку бочек. Та вспыхнула ярким пламенем. Мгновенно взорвалась, наполнив одну часть бандитского лагеря громкими криками. Людей, которые стояли неподалёку, разнесло на куски, оставляя только обугленные останки. Его заметили. Он быстро натянул на тетиву вторую стрелу, проделывая то же самое. Не промахнулся. Ещё до того, как до него успели добежать, вторая сторона лагеря вспыхнула убийственным пламенем. Крики оглушили, смешались со звуком взрыва. Забыв о болезни и слабости в теле, он бросил лук и схватился за меч. И, яростно сжимая холодную рукоятку, направился прямиком между двумя пожарами — прямо. К самой большой палатке, стоящей между этих двух. Остатки выживших тут же набросились на него. Он рубил их всех, продолжая свой путь. Почти не останавливаясь. Почти не замедляясь. Его поглощала холодная ярость. Только вспомнив, как безжизненно лежал Чимин на земле, а потом — на лежанке в доме старосты — его тут же охватывала неконтролируемая, тёмная злость. Чёрные глаза резали вместе с клинком. Руки и ноги двигались сами по себе. Из-за них. Из-за этих ублюдков... Он не потеряет его по такой глупой причине... — Как ты смеешь?.. — ядовитым аспидом прошипел Юнги, глядя страшными, налившимися кровью глазами на мужчину, которому протыкал горло, вонзая лезвие почти наполовину. Так, что оно выходило из другой части шеи. Бандит захрипел. Мин не увидел стеклянные глаза, но мужчина увидел перед смертью адские чёрные зрачки, в которых отражались бушующие вокруг языки пламени. И, прежде чем его горло пронзило мечом, едва не умер от ужаса. Светлые волосы рассыпались по плечам. Вынимая из мёртвого тела меч, он выпрямился. Вся одежда была в бурых пятнах. Теперь его руки были в крови по локоть. И он собирался добавить, чтобы полностью омыться чужой кровью. Бандитской. Плевать. Он не Император. Но живёт в его теле. Так почему бы ему не соответствовать? Выпрямляясь, таща за собой меч, он прошёл по мёртвым телам. Прошёл мимо обуглившихся голов, мимо отрезанных рук и других частей тела. Земля смешалась с пеплом, пепел смешался с кровью. Кровь мешалась с языками пламени, пляшущими в его глазах и покрывающими всё вокруг. Прошагав спокойно, словно ступал к собственному трону, он вошёл в палатку. Отодвинул красную ткань кровавой рукой. В палатке находился мужчина, торопливо собирающий свои пожитки — всё самое ценное. Вот, что он делал, вместо того, чтобы спасти раненных. — Кто ты? — в его глазах отобразилось недоумение и ужас. Светловолосый человек, зашедший в его палатку, выглядел изящно и, в какой-то степени, для мужчины — даже хрупко. Он не казался тем, кто способен уничтожить весь лагерь. Но кровь, обагрившая красивое бледное лицо и немного поношенную одежду с рукавами, расшитыми золотыми драконами, говорила обратное. — Твой правитель, — холодно отозвался Юнги, переводя на него одни только глаза. Узнай свою правду перед смертью. Его глаза, словно созданные из пепла и крови, были страшнее пожара, медленно охватывающего и его палатку. Несмотря на значительную разницу в габаритах, сердце взрослого мужчины охватил ужас. Юнги шагнул вперёд, медленно направляясь в его сторону. Окровавленный меч волочился за ним следом, издавая ужасающий лязг, скрип по земле, кончиком по полу. Сердце почернело. Налилось одной только ненавистью и неугасимой яростью, что потушить можно только кровью человека, виноватого во всём этом. — Скажи, — его голос прозвучал холодно, заставляя застывать кровь в жилах, — что бы ты делал, попади тебе в руки живой кумихо?.. — Они не существуют, — не понимая, о чём он, главарь дрожащими руками схватился за собственную широкополую саблю. — Говори. Что бы ты сделал, если бы тебе в руки попал девятихвостый лис?.. — Это сказки! — он был на грани паники. — Говори! — Что ещё можно с ними сделать?! Продал бы подороже! Или трахнул! Или и то, и другое! Каждый бы сделал то же самое! Кумихо ведь невероятно красивы, по легендам...! Он не успел договорить. Юнги замахнулся, глядя налившимися кровью глазами. Но мужчина успел отскочить, оставляя лишь неглубокую длинную рану на груди. Но только потому что Мин позволил... Он не понимал, что с каждым словом, вырывающимся из его рта, холодный чёрный огонь разгорался в нём ещё больше. Теперь его было невозможно погасить. Юнги едва двигался, наступая на него. Мужчина был так напуган и стушёван, что его попытки отбиваться были чудовищно жалкими. Он располосовал его всего. В конце концов, пока атаман не повалился с ног, истекая кровью. Но всё ещё был жив. Была бы его воля, он бы уже давно проткнул ему сердце. А потом ещё отрубил голову. Но пока что было ещё рано... Он наступил ботинком ещё дышащему человеку на голову. Глядя абсолютно холодным взглядом. Убедился, что тот и вправду не может двигаться.

***

Он спокойно тащил по лесу связанного человека, который был почти в два раза больше него. Тот шёл, запинаясь, озираясь и глядя на него испуганными глазами, но не мог вымолвить и слова. Его рот был завязан тряпкой. Руки и тело скованы верёвкой. Он едва мог идти, весь в ранениях, но у него не было выбора. Юнги дотащил его до того места, где деревья редели. Не так уж и далеко виднелся свет освещённой факелами и фонариками деревни. — Стоять, — холодно приказал он, дергая за верёвки. Связанный и абсолютно растерянный от ужаса атаман едва не упал. Мин подтолкнул его, помогая ему завалиться лицом на землю. Он перевернул его, наступая сапогом на живот. Вдавливая связанные спереди руки в живот. Мужчина замычал от боли, глядя на него большими глазами. Он абсолютно не понимал, что с ним собираются делать. Но Юнги достал из-за пояса спрятанный под верхней одеждой кинжал. И он замычал ещё громче, извиваясь под его сапогом и пытаясь вырваться. Но Мин не обращал на его недо-крики абсолютно никакого внимания. Поморщился. Наклонился. Он вспоминал, в какой же стороне у людей находится сердце. С какой же стороны Чимин разрывал грудную клетку, чтобы добраться до нужного органа? Он всегда безошибочно определял его положение, находя с первого раза... Посередине. Чуть влево. В нижней части грудной клетки. Стараясь прицелиться ровно посередине, чтобы попасть в свободное пространство между рёбер, он воткнул нож острой стороной так, чтобы он вошёл не слишком глубоко, но достаточно, чтобы проткнуть верхние ткани и мышцы. Человек под ним выгнулся, закричал в плотную ткань, заполняющую рот. Рука не дрогнула. Из раны полилась кровь. Юнги не обратил внимания. И, резко, чтобы не тянуть это странное удовлетворение от чужих приглушённых криков, опустил лезвие вниз. Крик был просто невыносим. Казалось, это он покачнул деревья, зашелестевшие от лёгкого ветра. Звук прорезанных кожных тканей тоже резанул по ушам. Выругавшись, Юнги одном быстрым движением вынул кинжал. И, не теряя времени, опустил руку во вспоротую грудь. Пятерню обволокло тепло чужих мягких органов. Он поморщился. Нащупал орган, отдающий бит в ладонь. И, проникнув между сломанных костей, обхватил его и вырвал. Атаман, ещё едва дышащий какое-то время со вспоротой грудью, затих. Тело окончательно расслабилось. Стеклянные глаза смотрели в пустоту. Слёзы, сопли и другие жидкости, размазанные по лицу, застыли на грязной смуглой коже. Вырванный орган ещё несколько рад отбил медленный ритм в его ладони. А затем затих. Тёплое сердце в его окровавленной руке замерло. Так вот, что чувствует Чимин каждый раз, когда охотится? Нужно торопиться. Он быстро встал, доставая небольшой мешочек, и положил туда ещё тёплое сердце. А потом, даже не посмотрев на труп за своей спиной, бросил его прямо там и пошёл к деревне. Нужно было торопиться. Но сердце должно быть максимально свежим. И только поэтому он не убил его на месте. Теперь его руки были все в крови. Одежда пропиталась запахом гари и пеплом, кровью и криками умерших. К счастью, ночью на улицах было безлюдно. Его никто не увидел. Он торопливо постучал в дверь, кашляя. Когда её открыли, привалился к косяку. Протянул старосте пропитавшийся густой жидкостью мешочек. Со дна капала кровь. — Это..? — старик взглянул на него большими испуганными глазами, заглядывая в него. — Он ещё жив? — не обращая на него внимания, спросил Юнги. — Да. Но... — Хорошо. Даже не глядя на старика, он прошёл дальше. Продолжая кашлять, уселся на край лежанки, на которой лежал Чимин. Он уже никак не двигался. Дыхание было едва заметным. Затихало. — Добавьте это в лекарство, — сказал он, не отрывая взгляда от бледного лица лиса, даже не заметив, как тон стал приказным. Староста хотел что-то сказать, спросить, но замолчал, понимая, что на его вопросы всё равно не собираются отвечать. Но не осмелился ослушаться. Ещё до того времени, когда успевает догореть одна благовонная палочка, лекарство было готово. Чимин всё ещё дышал. Но, казалось, каждый выдох скоро станет последним. Юнги, вместе с ним, становилось всё хуже и хуже — его болезнь воспалилась ещё сильнее от этой прогулки, а лисья кровь, казалось, уже не спасала. Дрожащими руками он принял чарку с противоядием, смешанным с размолотым в кашу сердцем. Приподнял Чимина за плечи, заставляя сесть в сидячее положение. Бессознательное, почти безжизненное тело податливо привалилось к его плечу. Это причиняло такую боль. Было страшно. — Ну же, пей, — он поднёс чарку с противоядием к закрытым губам, но тело даже не реагировало на знакомый запах. Не собираясь сдаваться, свободной рукой, обнимающей лиса за шею, обхватил подбородок и слегка запрокинул чужую голову, заставляя рот приоткрыться. И торопливо влил туда лекарство. Через несколько секунд, лис подавился. Захлебнулся кровью, смешанной со снадобьем. Не просыпаясь. Но, даже так, это не могло не радовать. Хоть какая-то реакция. Он хотел приставить чарку обратно сразу, как только Пак перестал захлёбываться. Но, как только поднёс её к пухлым губам, лис тут же прижался к ней губами, жадно глотая из чарки в его руках. Всё так же не просыпаясь. Просто поддаваясь инстинктам. Когда чарка с противоядием опустела, Чимин снова затих. Привалился к его плечу, не падая только потому, что Мин не позволял. — Теперь остаётся только ждать, — грузным голосом сказал староста, глядя на опустевшую кровавую посуду. И Юнги ждал... Столько, сколько мог. Хоть целую вечность... Ради него...