Пятнадцать лепестков сакуры

Чуя перекатился на спину, глядя в потолок. Вчера он чуть не убил дверью парнишку с младших классов, а до конца того же дня уже просил Карму узнать что-нибудь об этом «ребёнке», как они говорили между собой. Сам Накахара не интересовался никакими школьниками, не знал никого в лицо и по имени уж тем более. Он-то одноклассников своих забывал, о чем шла речь? Его заботили разве Тачихара и Карма. С Тачихарой они с детства бок о бок были — с того момента, как только Чуя оказался в детском саду и нашел там такого же рыжего сорванца, как он сам. С Кармой они познакомились уже в школе и Мичизо сначала задирал его некоторое время (его манеру общения Чуя приравнивал к звериным повадкам, поддевая не в меру темпераментного дружка), а потом они как-то незаметно подружились. Не иронично ли, что и милый Карма тоже оказался рыжим? Правда, не настолько ярким, как его друзья-задиры, которые то и дело выясняли отношения. Одним словом, юный Накахара мало кого знал в школе и не стремился завести побольше знакомств. У него вообще была плохая память на имена и лица. К тому же, чаще всего подружиться с ним старались те, кому такая дружба была выгодна по различным причинам. Кто-то хотел иметь в друзьях защитника, кому-то он нравился исключительно из-за своего шикарного телосложения. А вот Карма, например, откуда-то знал едва ли не всю школу. Кого-то лично, кого-то просто по рассказам или слухам. Таким оказался и Дазай Осаму — так, оказалось, звали мальчишку. Четырнадцатилетний пакостник из средней школы, вторая степень, вроде как. Славу он снискал себе дурную не только среди однолеток, но пошел дальше. Больше всего его вознесли случаи избиения, когда над ним потешались задиры и тот единственный случай, когда он пресёк такие забавы на некоторое время — когда решил «разукрасить» вещи обидчика собственной спермой. Чуя выслушивал это всё от своего друга поздним вечером, не зная, смеяться или задумываться, что за больной ребёнок ему встретился. Но Карма рассказывал с такой веселостью и с обычно присущим ему добродушием, что Накахара смягчился и посмеялся вместе с ним, признавая, что никогда бы не додумался до такой мести. Карма же в ответ отшутился, что Чуе бы никто никогда и не захотел переходить дорогу — он ведь с одного удара отправит к праотцам. Чего греха таить, доля правды в этих словах была. На самом деле Чуя ничего особенного и не узнал. Обычный мальчик, воспитывал его какой-то местный доктор, который, как оказалось, пользовался уважением. Сам Дазай не был замечен в компании каких-либо друзей, потому что у него их не было из-за подобных выходок. Единственное, чего Накахара не понимал, так это почему Осаму довольно часто обнаруживался в компании какого-то хилого мальчика из младшей школы, по виду лет семи-восьми. Тот вроде не был ему родственником, а иначе с чего бы ему присматривать за мелким? Маленький сплетник Карма пояснил, что гуляли и такие слухи, будто Дазай, постоянно обижаемый всеми, не мог согнать свою злость иначе и что-то плохое делал с мальчиком. Но потом все о ребёнке забыли, потому что Дазай всецело владел чужим вниманием, не позволяя ни крупице пасть мимо его славной личности. Чего только стоили его появления в школе в юбке! Разве после такого будешь помнить о каких-то детях, тенью жмущихся к стенам? Накахара потянулся, лежа на полу и краем ока проследил, как его кот ловко спрыгнул с подоконника, приближаясь к хозяину, ступая по раскиданным вокруг него тетрадкам. Чуя вдруг вспомнил, что он учился. А потом вспомнил, что на проводе у него Тачихара. — Ты умер, я надеюсь! — Раздалось вдруг у самого уха и Накахара нахмурился. Он настолько задумался о том, что узнал от Кармы о том мальчике вчерашнем, что забыл о их с Тачихарой разговоре. Удивительно, как он до этого не слышал возмущения друга, хоть он долго и не молчал. Так, отвлекся на секунду-вторую, подумаешь. — Надейся, надежда умирает последней! — В том же тоне отозвался Чуя, тяжело вздыхая и осознал, что он так ничего и не сделал, только устроил беспорядок. Его черный кот, который почему-то никак не разъедался до приличных кошачьих размеров, понюхал хозяйскую лодыжку и улегся на одной из тетрадок, шурша ею. Действительно, домашние питомцы похожи на своих хозяев. Вот и Арахабаки предпочел чинно развалиться на тетрадях, повторяя за Чуей. — Долбоеб ты, Чуя. Так что, когда гулять? — От такого слышу. Не знаю, а вообще… — Ага, знаю я твои отмазки. Мамочка не отпускает, не так ли? Чуя отвлекся ещё раз, игнорируя чужие насмешки. Из-за громко игравшей внизу музыки ему приходилось прижимать телефон к уху так, что тот должен был вплавиться в нерадивую рыжую голову. Эта мелочь не была чем-то непривычным или раздражающим, даже наоборот — всего лишь достаточно веским поводом отмахнуться от любимых насмешек друга и повесить трубку. Накахара так и поступил, напоследок пообещав задать дружку трёпки при встрече и тот пообещал ждать с нетерпением. Это тетя Коё внизу работала таким образом. «Любовь» к работе у них, очевидно, семейное, ибо Чуя прекрасно знал, как она там работала на самом деле. Плеснет себе в красивый бокал из праздничного сервиза дорогого вина, присланного его дядей из Франции, и плавно двигается под музыку, пританцовывая и теряясь в собственных мыслях и заботах. И только изредка возвращается к ноутбуку, стоящему на кухонной стойке, чтобы что-то записать. Если это не работа мечты, то что? Неуважение, сказал бы Чуя, которому никогда так громко включать музыку на всю не разрешали. Но в нём говорила всего лишь легкая зависть. Озаки работала дизайнером или ещё бог весть кем — Чуя никогда не слушал толком её рассказы о работе, потому и не помнил. Знал только, что она «человек искусства». К тому же, тётушка каждый раз находила разные оправдания тому, зачем ей музыка или разбросанные по всей гостиной бумаги с непонятными рисунками. Чуя уже был достаточно сыт ими, чтобы больше не спрашивать, какого такого фига ей можно устраивать беспорядки и слушать музыку так громко, а ему нет. Об алкоголе у них вообще был отдельный разговор. Стоило отдать этой дамочке должное, ведь за всю жизнь с ней ему никогда не доводилось видеть её пьяной. Какое бы торжество или траур не случались, Коё никогда не позволяла себе напиваться до невменяемого состояния. Она могла скрасить скверное настроение бокальчиком-вторым вина, но по ней никогда и не скажешь, что она выпила. А вот её драгоценный племянник — совсем другое дело. Однажды он изъявил интерес к алкоголю, почувствовав себя достаточно взрослым и она не накричала, не отругала и не отвела в угол. А просто дала попробовать, считая, что лучше пусть под её пристальным присмотром пьет, чем шатается непонятно с кем и непонятно где, а потом навлечет ещё и ей, и себе беды на голову. Накахара, который всегда воздерживался от выпивки из-за своего здорового образа жизни в угоду любимому спорту, весь трепетал, но не догадывался, чем обернется всего лишь один жалкий раз. Алкоголь действовал на него моментально и каждый раз, стоило ему лишь заикнуться о желании отпраздновать по-взрослому, Коё с ехидством интересовалась, не помнит ли он предыдущий раз. Работало всегда безотказно, ибо Чуя предпочитал отступить. Его тётя Коё была и вправду удивительной женщиной. С таким сорванцом на руках, как он, ей всегда удавалось содержать дом в чистоте, заниматься готовкой и следить за собой без посторонней помощи. Чуя только повзрослев стал понимать лучше, как трудно было всем этим заниматься. Коё работала, воспитывала его в одиночку и немало времени уделяла своему первому по важности хобби — уходу за собой. Для Чуи было недоступным секретом то, как ей удавалось со всем справляться. Став старше, он пытался представить себя на её месте: с работой, с ребёнком, с немаленьким домом и своим карате в придачу. И, сказать честно, он бы сошел с ума к концу первой недели. А Коё провела так не один год и все ещё любила своего Чую также крепко, не обделяя вниманием. Скорее, даже чересчур опекая. Ещё лучше было бы, живи с ними его дядя. Он, такой спокойный и невозмутимый, всегда говорил ещё маленькому Чуе, что если тот убьется ненароком, то будет сам виноват и дядя Рандо не будет по нему плакать, потому что он непослушный мальчик. Это разительно отличалось от тети Коё, которая на повышенных тонах обещала воскресить его и убить собственными руками ещё раз! Эти двое уравновешивали друг друга, но пожить в их обществе удавалось не всегда. Да и они оба со своими странностями были, оттого иногда хотелось отлучиться и побыть наедине. Или хотя бы со своим верным, лучшим другом, который в этот миг валялся на тетрадках рядышком, всем своим видом как бы намекая, чтобы его черное брюшко почесали. *** Шатен некоторое время до этого разглядывал сделанные им на телефон фотографии, которые были местами смазаны, местами объект слежки на них находился слишком далеко от объектива и разглядеть эту точку было сложно, а уж узнать, кто там изображен и подавно. Но Дазай знал. Знал и задумчиво смотрел на изображения, увеличивая их и то ли на самом деле видел что-то, то ли лишь дорисовывал в своем воображении огненно-рыжие волосы. Затем меланхоличное настроение захлестнуло шатена с головой и он включил себе услышанную им в какой-то драме музыку. Нежная мелодия и тихий голос певицы отлично сочетались, а сама песня неплохо сгодилась бы даже для чувственного парного танца. Шаг, второй, а за ним третий и понеслась… Кареглазый и не заметил того, как увлекся, кружась по комнате, словно танцевал со своим невидимым партнером. На месте партнера по танцам он не представлял себе никого определенного, но руки как-то сами опустились ниже, словно намекая, что рост его спутника почти такой же, как у самого Дазая. И юноша чуть было подался вперёд, почти ощущая чужое несуществующее тепло, ощущая слабый шлейф знакомого запаха, который крылся под резким мужским одеколоном. Сердце Дазая забилось с удвоенной силой от шальных нежданных мыслей о том, что на его талии могли сомкнуться те самые сильные руки, которые поднимали его с пола в школе. В любой другой раз Осаму бы непременно задумался о том, почему в памяти всплыл образ Чуи Накахары. Но только не когда он полностью был погружен в то редкое потоковое состояние удовольствия, едва ли не ощущая чужие невесомые касания и совершенно не думая о том, что рано или поздно должен будет очнуться и вернуться в реальность, где приятные иллюзии развеются. Бинта на глазу не было и без него ощущалось непривычно, пусть юноша и жмурился для полноты ощущений. Дазай в один момент почему-то допустил мысль, что был бы не прочь показать Чуе своё лицо без этой тканевой повязки. Что он на самом деле нормальный и бинты на его теле тоже не скрывают никаких уродств. Парочка шрамов или ожоги в некоторых местах были только жалкими отметинами, не имеющими никакого значения, ведь были у всех, пусть и не в таких количествах. Они не делали его хуже и никак не влияли на то, какой он человек… Всё это Осаму внушил его опекун, когда мальчик стал переживать по поводу своего тела, а те так прочно въелись, что он даже позабыл о их настоящем владельце. Дазай был уверен, что это его собственные выстраданные выводы и жутко расстроился бы, если бы осознал, что не властен даже над мыслями в собственной голове. Кареглазый продолжал свой танец, даже когда музыкальное сопровождение кончилось, а голова кружилась и сам он уже прилично устал. И, быть может, Осаму так бы и кружился, подобно фигурке балерины на детской шкатулке, если бы его не прервала открывшаяся без стука дверь. Дазай отпрыгнул так, что аж ударился ногой о кровать и шикнул. Слишком резко его стащили с небес на землю. А если быть точным, то в сам ад, куда уж там до земли! — Ты занят, мой мальчик? — Из дверного проема выглянула чужая голова. Мужчина не входил, только решил заглянуть. — Для тебя — да, — отмахнулся Дазай, не желая продолжать разговор дальше, делая максимально равнодушный вид. Мори лишь обратил внимание на растрёпанные волосы и сбитое дыхание, которое мальчик пытался поскорее вернуть в норму. Такие детали мужчина замечал сразу. Давным-давно, когда Дазай был маленьким ещё, то предпочитал уперто молчать о том, где ему больно или что его тревожит. Не из вредности, конечно — врединой он стал, когда подрос. А вот Огаю оставалось лишь догадываться, пристально изучая его взглядом. Но мужчина и этому научился через некоторое время, решив заполучить в свои руки мальчонку без остатка. И, надо признать, его упорство можно было похвалить, а затем поздравить его самого, ведь оно увенчалось успехом. Дазай стал более понятен и открыт для него. Для него одного. — Понятно, — усмехнулся темноволосый, а затем чуть склонил голову набок, лукаво оглядев его ещё раз с головы до ног. — Мальчик мой, я очень устал после тяжелого рабочего дня. Зайди ко мне. И с этими словами его папаша был таков. Дазаю захотелось бросить что-нибудь в закрывшуюся за ним дверь, но под рукой ничего не оказалось. Хоть сам кидайся на эту дверь! Тьфу! Юноша с этим сталкивался уже не впервые, чтобы не знать, что ему следовало делать дальше. Больше на автомате, заучив порядок действий ранее, он подошел к шкафу, сердито дернул за дверцу и принялся рыться там, недовольно пыхтя и ворча. «Устал он на работе! А я тоже устал! От тебя! И что же теперь?» — бубнил себе под нос шатен, выгребая из шкафа искомую одежду. Кареглазый юноша причитал, что всё это несправедливо и что Мори вообще-то сказали, что на него нет времени, параллельно с тем сдергивая с себя штаны нервными, резкими движениями. Пнув их в одну сторону комнаты вместе с трусами, он решил оставить майку — пусть Мори сам этим занимается, если так надо. Розовые кружевные трусики он натягивал более небрежно, чем нежно-розовые, совсем тоненькие и легкие чулки, украшенные маленькими бантиками насыщенного красного цвета. Когда пришла их очередь, ему пришлось быть поосторожнее, хотя внутри всё бурлило и ему хотелось плюнуть на всё, порвать их и пойти размахивать ими перед носом мужчины с воплями о том, что он отказывается играть в опрокидывающуюся гейшу! Подумать только! «Папочка устал после работы, зайди к нему и побудь с ним немножко» со временем переросло в постоянную практику. Мори просто обнаглел, как считал Дазай, каждый раз вынужденный чередовать свои скромные наряды. Хотя это нарядом-то и не сильно назовешь — так, отдельные мелочи, подобно вишенке на тортик. Когда всё было готово, он направился к мужчине, прежде даже растеряв несколько бинтов. На руках и шее они немного размотались, и он просто сорвал их, бросив под ноги. На самих ногах и бедрах бинтов быть не должно было, он уже и не пытался ими там обматываться. Помнится, когда-то знакомые Огая умилялись этому, считая, что мальчик просто пользуется тем, что папочка доктор и что доступ к бинтам у него неограниченный. Но всё было куда прозаичнее — десятилетний мальчик скрывал распускавшиеся диковинными цветами следы крепкой любви своего опекуна. Бинты всегда были ему верными друзьями. Они могли скрыть его шрамы, ожоги, чужие укусы и засосы, синяки от избиений. А еще могли помочь ему хотя бы одним глазом не видеть всей той мерзости, которую он видел каждый день. Всей той жизни, которая с ним происходила. — Значит, так, — Дазай с порога озвучил требования, скрестив руки на груди и вскинув голову. — Я тебе отсасываю и мы расходимся на этом. На другие условия я не согласен! Темноволосый мужчина предпочел промолчать, лишь мягко усмехаясь и заодно решил закрыть рот мальчишке раньше, чем посыплются новые требования, ограничения и так далее. Он подозвал его, сам подошел поближе, а затем слегка приобнял, поглаживая по щеке и не позволяя опустить голову, желая, чтобы шатен смотрел на воспитателя. Пусть смотрит. Пусть смотрит, как умеет — сначала с неуместной гордостью и ненавистью, презрением даже. Но с каждым движением чужих ласковых рук, проникающих под неснятую майку и в трусики, юноша все менее самоуверен и капризен. Мори всегда довольно быстро расправлялся с его недовольством. Вот и в эту минуту он едва ощутимо касался губами шеи своего мальчика, потираясь о неё кончиком носа и шарил руками по ещё формирующемуся юношескому телу, оглаживая его. Не прошло и десяти полных минут, когда Огай ощутил, что чужое тельце избавилось от напряжения и само льнуло к нему скорее бессознательно, упираясь в ногу небольшой выпуклостью в области паха. Когда кареглазый оказался на постели, то уткнулся лицом в свежевыстиранное постельное белье, глубоко вдыхая. Только-только стирали, а уже пропахло им насквозь. Мерзость какая. Но долго думать ему не пришлось, ведь настойчивые, но нежные ласки чужих умелых рук стали напирать больше, двигаться дальше, сминать ягодицы, скользить длинными пальцами меж них. Дазай сейчас с удовольствием плюнул бы ему в лицо, если бы мог обернуться. Если бы только Огай грубо пихнул его на постель, если бы ударил его, если бы всадил ему несколько пальцев в задницу без промедления и обзывал последними словами. В таком случае Дазаю было бы проще простого отстоять свою втоптанную в грязь честь. Но проблема была в том, что все эти «если бы» так и оставались этими самыми «если бы». Потому что Огай далеко не дурак. Огай не станет лупить его ни за что и издеваться над ним так, что вся постель после их игр будет заляпана кровью, а едва вздыхающее тело будет валяться среди всего этого великолепия. Нет, такие фантазии остались в далеком прошлом, потому что когда-то он уже претворил их в реальность и они утратили свой вкус. Оттого они и отстали, а на старости лет, так сказать, хотелось иного. Дазай сам не заметил, когда начал жалобно скулить, изворачиваясь на постели и так, и сяк, желая избежать той пытки, которую терпеть не мог. Огай слишком долго возился с ним, слишком нежно гладил его, слишком точно трогал. Слишком аккуратно ласкал и слишком бережно готовил к неизбежному. Слишком прислушивался к каждой реакции юношеского тела, не обделяя вниманием и лаской влажный бугорок под кружевным бельем, которое чуть сползло. Осаму ненавидел его. Ненавидел скотину за то, что он так любовно и ласково вел себя, нависал над ним сзади и целовал везде, где дотягивался. Потому что под таким напором безграничной ласки парнишка непременно быстро таял, не в силах долго ненавидеть опекуна и желать ему зла. Слишком быстро его защита сходила на нет, упрямство растворялось, а перед глазами мутилось. Огай шептал ему свою похабщину каждый раз, но Дазай почти не слушал и совсем не слышал. Не различал отдельных слов, жмурясь только от опаляющего то одно, то второе ухо дыхания, низкого и хрипловатого сейчас голоса. Мори был безусловным победителем каждый чертов раз. И каждый раз такими нечестными методами. Но на войне все способы хороши, истина стара как мир, спору нет. Дазай в очередной раз прогнулся, задыхаясь от накатившего шквала ощущений и чуть приподнялся, стараясь повернуть голову и заглянуть через плечо назад. Мори тут же опустил голову ему на плечо, прижимаясь щекой к щеке и притерся, не прекращая свои действия ни на минуту. Внезапная дрожь, пронзившая небольшое тело под ним, послужила хорошим знаком, призывая добавить ещё палец. — Что такое, мой мальчик? Ты хочешь мне что-то сказать? — Шепотом поинтересовался Мори, чуть сменяя положение и кончиком носа проводя по его виску вниз, к заалевшей щеке. Дазай дернулся едва заметно, дыша через приоткрытые губы так тяжело, словно бежал несколько километров без продыху. — Н-не хочу б-больше…- тяжело выдохнул юноша, прогибаясь сильнее, едва ли не опускаясь грудью на кровать. — Глупости, малыш. Ты разве не хочешь побыть с папочкой? Папочка по тебе так соскучился, он так любит своего малыша, что только о нём и думает. Не расстраивай так папочку, — он говорил тихо-тихо, так вкрадчиво, что Дазай чувствовал, как его душат не только чужие действия, но и слова. Он всегда просил быть хорошим мальчиком, всегда просил обнять папочку и сесть ему на колени, всегда просил открыть ротик или раздвинуть ножки для любимого папочки. У него, черт возьми, никогда не закрывался этот рот поганый. Который, к слову, обладал мастерством не хуже дазаевского. И в искусстве слова тоже, если вдруг. — Пап… А-а-ах…- Дазай уже утратил возможность говорить связно и пытаться донести свою мысль по-человечески. Огай похвалил его за это, целуя в красное ушко и широко лизнул, втягивая мочку уха меж губ, ощутимо прикусывая. Дазай едва не запищал, расправляя плечи и Огай снисходительно улыбнулся, напоследок потираясь лбом о его висок. Вот ведь славный мальчик — самый лучший сын, которого только можно хотеть. Мори его без шуток обожал. И потому спешил как можно скорее показать, насколько сильно он любит своего сыночка, когда поднимался на колени позади дрожащего шатена. Юркий язык увлажнил губы, растянутые в хищной улыбке. Дазай любим, обожаем и ему спешат это немедленно доказать. Шатен успел лишь на миг ухватиться взглядом за клочок неба в большом окне, едва видя перед собой из-за слёз возбуждения. На дворе потихоньку сгущались сумерки, но ещё не стемнело. Наверняка на улице веял теплый ветерок, теряясь в листве деревьев и унося парочку цветных листков с собою. Дазай зажмурился, подумав, что всё самобичевание он оставит на потом. Следом подумал вдруг о Чуе. Подумал вдруг о том, что ему даже стало немного легче дышать при вспыхнувшем в памяти озадаченном лице и рыжих вихрах. Где-то у себя дома в тот момент и Чуя лежал со своим котом, разлегшимся на крепкой хозяйской груди. И тоже смотрел в окно, наблюдая, как плывут по небу одинокие тучи, медленно скрываясь за оконной рамой. Накахара прикрыл глаза и задумался, почему именно в этот миг ему вспомнился тот самый Дазай.