Пятнадцать лепестков сакуры

— Ну что, а нас обслужишь? Или нам не по карману будет такая элитная шлюха, как ты, да? Чужой злой смех раздавался где-то над головой. Дазай уяснил ещё давно, что пытаться встать и заткнуть каждому рот было бы бесполезной тратой сил. Да и от этого он бы пал ещё ниже, чем находился. А дно пробивать не слишком-то хотелось, если он, конечно, уже этого не сделал. Шатен только удобнее устроился у обидчиков под ногами, свернувшись в клубок. Даже если задумают бить, то в спину не так больно, как в живот. Да и по лицу получать не хотелось — такое красивое лицо портить грех! Ясное дело, что Мори потом дома всё обработает, да все равно как-то неохота ждать, пока заживет. Осаму что-то пробормотал, втягивая голову в плечи. Из прилично разбитой губы тоненькой струйкой медленно стекала кровь, а форма помялась пуще прежнего и была испачкана пылью. А ещё в некоторых местах виднелись влажные пятна — то были плевки. — Что ты там бормочешь? — Один из старшеклассников присел на корточки, дергая парня за волосы. В глаза ему смотреть чаще всего избегали — Дазай умел смотреть так, что всё внутри в узел завязывалось. Детки из младших классов, которые имели с ним дело лично, между собой шептались так, будто он был сродни злому темному волшебнику. И Дазай с удовольствием эти слухи и страшилки поддерживал, наблюдая, как мелюзга жмется под стены. Холодный порыв ветра пробрал до костей всех четвертых, стоящих над ними. Все же конец октября это вам не шутки. И пусть зимы здесь не похожи на настоящие, с сугробами снега по колено и выше, и собачьим холодом, взамен по улицам гуляет порой уж очень морозный ветер, стучась в окна по ночам и встряхивая мирно стоящие деревья. — Что тут за движуха? — Недовольный голос раздался где-то вдалеке, узнали его не все. Но Дазай уж точно узнал. Даже увидел, когда в круг обидчиков пробился знакомый старшеклассник, скрестив руки на груди и опустив взгляд на лежащего на земле Осаму, который взглянул вверх в ответ, не сдержав наглой усмешки, из-за чего жжение в ранке на губе усилилось. Вот уж хоть раз он смотрит на Чую снизу вверх. Несколько жалких сантиметров разницы не давали Дазаю покоя, но шутить вслух он не осмеливался, боясь потерять и без того шаткое чужое расположение. — Чуя-кун, взгляни-ка. — Когда шатена больно дернули за волосы, ещё сильнее выворачивая в другую сторону, он болезненно шикнул. Так недолго и шею свернуть. — И что я должен увидеть? — Чуя звучал очень недовольным и скептично настроенным. Парни немного подрастерялись, но совсем на мгновение. — Блядину, — с самодовольным видом произнес тот, который держал Дазая, выставляя на обозрение так, словно парень сучка на выставке или его должны подобрать для случки как потенциального партнера. Гадость какая. — Ты разве не знаешь? Он даст кому угодно и даже за просто так. А то, что он строит из себя принцессу и недотрогу, это он себе цену набивает. — Это я тебе набью фингал, если не пустишь ребенка. — В смысле? Ч-Чуя, ты чего? Он же… — Ты меня слышал или нет? — Да чего ты заступаешься за мальчишку? Он тебе кто вообще, чтобы ты с ним носился?! — Раздраженный парень швырнул шатена так резко, что тот стукнулся пустой головешкой о землю, шикнув. Чуя без задней мысли подошел ближе и влепил парню пощечину. — Так ты себе ровню найди, дебил, а не сопляка, который сдачи не даст, — с презрением выплюнул Накахара. В такие моменты в глазах Дазая он был похож на большого рассерженного кота. Ему не хватало лишь пушистого хвоста, чтобы размахивать им. Осаму перекатился на живот, потихоньку приподнимаясь на руки. В голове немного кружилось, но это всё мелочи. Эти дурачки задирали его далеко не в первый и не в последний раз. Позже он устроит им веселье лично, а пока пусть наслаждаются этими унижениями. Всем же нужно как-то самоутвердиться, тем более в таком нежном возрасте. Кто Дазай такой, чтобы забирать у них эту возможность? Он мог только пожалеть, что из них полноценных людей не получится. Как и из него, впрочем. — Чуя, да это же была шутка! — Парень был чуть выше Накахары, но все равно боялся. И это отлично читалось в его распахнутых глазах. О пощечине он думал в последнюю очередь, ведь тут грозилось случиться что-то посерьезнее. — Ты что ли чувство юмора все растерял? — Да у него его отродясь не было! — Докинул кто-то стоящий совсем рядом с Дазаем. — Иди Тачихару позадирай, посмотрим, надолго ли тебя хватит. Заодно авторитет себе заработаешь. Уже поспешившие прочь парни во главе со своим самым резвым задирой отлично всё понимали — вздумай кто-то из них действительно попытаться задирать Тачихару Мичизо, они не авторитет бы себе заработали, а множественные переломы и черепно-мозговую травму. К слову, от Чуи Накахары их тоже можно было схлопотать с незавидной легкостью. Только вот кому оно надо? — Зачем? — Раздался едва слышный вопрос от Дазая, который предпочел в этот раз подняться сам. Чуе наверняка противно будет его касаться, ведь он весь грязный. Но вопреки ожиданиям его вздернули вверх за руку и отпустили после жалобного стона. Слишком резко. — Что значит «зачем»? Тебе нравится, когда тебя бьют и унижают? — Недоумевающе спросил хмурый, как туча рыжий. Он заступился не только потому, что Дазай для него был уже не просто школьником из младшего класса той же школы, в которой он сам учился. А ещё и потому, что он не терпел такого обращения со слабыми в общем. Если такие смелые, то пусть лезут к тем, кто посильнее будет, а то совсем уже в гнилье обратились, никакой совести и в помине нет. Дазай принялся отряхиваться, хотя делал это больше для вида, пытаясь чем-то занять руки. Палец неприятно мазнул по скользкой жиже на рукаве, и он брезгливо вытер влагу о штанину, незаметно вздрогнув. — Чуя, я знаю, что уже успел тебе надоесть, — вдруг подал голос Осаму и Чуя недоумевал, что вообще происходит. Ветер трепал собранные в низкий хвост волосы, пытаясь выбить оттуда несколько прядей. Не сегодня, ибо он воспользовался тётиными черными заколками, которые она почему-то называет «невидимками». Хотя вообще-то Чуя их видел. — Возиться с малолеткой так себе удовольствие. Не о чем поговорить, ребёнок недостаточно умный для тебя, да и в тягость твоей репутации. Подростки вообще болезненно переживают какие-либо удары по сложившейся репутации или даже её отсутствие, а такие крутые парни как ты — тем более. Тебе не нужно притворяться, Чуя-семпай, я понимаю, что достал тебя. Я просто ещё не смирился. Голубоглазый стоял там рядом с ним, смотрел на это недоразумение, которое говорило так, точно играло сейчас в драме на сцене. И что только нес этот глупый мальчишка? Чуе оставалось только гадать, откуда он начитался такой дряни. Наверняка из тех журналов, которые и Коё читала. Там даже отдельные разделы были отведены под разнообразные психологические статьи и всякое такое заумное. Откуда Чуя знал, что там в этих журнальчиках? Да неважно! Главное, что знал. — Дазай, ты может… — но договорить ему никто не дал и не собирался. — Да-да, Чуя, я могу всё, но это определенно сложно. Я очень уважаю тебя на самом деле, поэтому я постараюсь тебе не докучать. А то аж обидно смотреть, как тебя подкалывают только из-за…меня. Я того не стою, знаешь. Да знаешь конечно, рано или поздно ты бы сам эти слова сказал, а так я помогу тебе высказать всё наболевшее. Дазай бы трещал дальше без умолку, а в итоге бы залился горькими слезами и воздел руки к небу, спрашивая, за что боги дали ему такую непосильную ношу и тяжелую судьбу. Но Чуя был намерен прекратить это до того, как случится такая сцена, поэтому просто протянул руку и зажал этому треплу рот. Тот непонимающе взглянул на него, красноречиво шевеля бровями. Сначала хмурясь, потом вскидывая то одну, то вторую бровь, а затем сводя их домиком. — Заткнись ты, — простодушно пояснил Накахара и Дазай бы съязвил, если бы мог. Действительно, что же ещё Чуя мог от него хотеть таким жестом? — Ты мне надоел, это точно. Но ты б моего мнения спросил по этому поводу хотя бы, а то напридумал себе черте что, а я выслушивать весь этот бред должен. Мне надоели твои постоянные концерты и все эти речи книжные. Осаму молча внимательно слушал, борясь с желанием облизать чужую мозолистую ладонь. Нужно было серьезно и сосредоточенно слушать Чую, ведь он сейчас задействовал весь свой скудный словарный запас, силясь как можно доступнее донести свою мысль. Да и вообще, открывался сейчас с той стороны, с которой его не каждый день увидишь. Самому Чуе было непомерно сложно переступить через свой устоявшийся образ сурового мужчины, но ситуация того требовала. Он сам не знал, почему это ради какого-то там Дазая он с собой тут борется, но этот вопрос отошел в сторону и затерялся навсегда, решенный автоматически — ему нужно было донести Дазаю, что он не ненужная вещь в чуином кармане. Не вещь вовсе, раз уж на то пошло. — Дазай, мы с тобой…кхм…подружились за последнее время неплохо, — каждое слово Чуе давалось с определенным усердием, а рука перекочевала на плечо Осаму. Ладонь его чуть запачкалась кровью, но он этого не заметил или просто не придал значения. Также, как и Дазай уже не придавал никакого значения ничему вокруг — он как-то уж слишком внимательно слушал Чую, чьи уши неумолимо краснели. — Так что ты для меня прям…ну…не только ебнутый мальчик, которого я нашел на дереве у своего дома. У шатена едва-едва не вырвалось «а кто я для тебя ещё?», но он благоразумно поджал губы и сцепил зубы. От греха подальше. — У меня братьев и сестер нету, но ты точно будто младший брательник — вечно ввязываешься в проблемы, а мне потом их за тебя расхлебывать. — Наконец выдал Чуя, отводя взгляд вбок. Дазай аж не поверил, какие милости тут говорил ему этот брутал. Его рука на плече Осаму сжалась так, что тот ойкнул и Чуя тут же отпустил, не успев извиниться — Дазай вдруг бросился его обнимать, сжимая так, словно хотел в него влиться. Накахара первые несколько раз дернулся в попытке освободиться, оттолкнуть парнишку, но Дазай оказался упертым (вот так открытие). Поэтому Чуе пришлось поддаться и две крепкие руки на несколько мгновений обвились в ответ вокруг Дазая, обнимая больше для вида, нежели действительно со всем сердцем. Но кареглазому и этого было достаточно. Он всегда использовал такие умные слова, такие красивые и высокопарные речи вылетали из его уст, что заслушаешься, но цена им грош. В них было мало души и много бестолковой драмы, которой можно было только потешаться. И вот в противовес ему Чуя говорил нескладно и неловко, совсем некрасиво, но настолько важные вещи, что слушать его хотелось и вправду вечность. Каждая потасовка, в которой Дазая валяли по земле, как собачонку, сопровождалась язвительными подколами со стороны обиженного мальчишки. Он никогда не терял лица, всегда кривя губы в пародии на усмешку и огрызаясь порой в ответ, но после этого рано или поздно настигала разрядка. Маски спадали, а под ними оказывался немного удрученный юноша, тяжко вздыхающий и потирающий голову обеими руками, успокаивающий себя вот так. Мори всегда латал его, приводил в порядок его юное тело и успокаивал поглаживаниями. Наставительные его речи чаще всего были о том, что вся жизнь состоит из вот таких вот обидчиков, а Дазаю придется научиться защищать себя так или иначе. И Дазай защищал себя своими методами — мерзко пакостя спустя время, не упуская возможности припомнить чужие грехи, о которых уже, казалось бы, пора забыть. Мстительность в нем была от природы, но ещё больше незримо подпитывалась воспитателем. И вот, впервые вступивший в часть его будней Чуя не стоял в стороне и не смотрел на это непотребство, а пошел и заступился за него, не позволяя обижать. Дазай бы сказал ему, что это ничего, что он позже как-нибудь поквитается с этими дураками, но Чуя бы и слушать не стал — встряхнул бы за ворот гакурана и сказал, что это всё детские глупости. Что нужно не допускать с собой такого обращения вообще. И Дазая поражал этот контраст меж двумя ключевыми фигурами в его жизни очень сильно. — Ну всё-всё, харе. Пусти, а то как пидорасы какие-то. — Заворчал Чуя, задергавшись активнее и Дазай отлип от него с такой счастливой улыбкой, что Накахаре стало чуточку стыдно за свое поведение. — Ах, Чуя-семпай боится, что посчитают, будто он нетрадиционной ориентации? — Бля, прекращай умничать, — недовольно фыркнул Чуя, а затем решительно посмотрел на Дазая. — Скажи «пидорас». — Чуя. — Да не мое имя, дурак, а… погоди… — Чуя, который сначала шутки не понял, нахмурился, а затем вскинул бровь, раскрыв рот. То, с какой скоростью сменялись эмоции на его лице, было до невозможного забавным. Дазай в голос засмеялся, отпрыгивая, потому что Накахара намеревался дать ему подзатыльник. Парни ещё несколько минут возились: Дазай пытался увернуться, а Чуя надавать ему тумаков. Выглядели они нелепо, зато прилично согрелись от такой физкультуры. И к слову о ней… — Стой-ка, Дазай. У меня сегодня тренировка, так что я гулять никуда не пойду, — Чуя вовремя вспомнил об этом и Осаму пожал плечами. — И не вздумай следить за мной. Послышался очень наигранный разочарованный вздох. — Ла-а-а-адно, как господин пожелает. — Сам такой. Пиши, если чего. Будут ещё доставать — отбивайся, а не лежи камнем. — Ну-у-у, а я думал, ты скажешь пожаловаться тебе. — Осаму надул щечки, на что Накахара вскинул бровью — А я тебе мамочка что ли, защищать тебя от задир? — Можешь побыть моим папочкой, если хочешь. — Кончик языка пробежался по потрескавшимся губам, слизывая запекшуюся на губе кровь, а во взгляде появилась игривость. Чуя скривился так, будто съел целый лимон махом. — Прекращай. — Предупреждающе сказал рыжий, а затем поднял руку и дал пять Дазаю на прощание, уходя. У него-то уроки раньше кончились, он уже на тренировку ушел. А вот Осаму тут ещё бродить целый урок, который, кажется, вот-вот начинался. Интересно, а у Акутагавы уроки ещё есть? Стоило бы пройтись и отыскать их расписание, висящее в одном из коридоров. Только бы вспомнить, в каком классе этот мелкий. Дазай помнил расположение нужных кабинетов и куда там приводить Рюноскэ, но поймал себя на том, что забыл, в каком малыш классе. Свою молчаливую чернушку Осаму нашел в коридоре, ведущем к раздевалкам. Тот стоял лицом к стенке, едва ли не прижавшись к ней и Дазай нахмурился. Либо у мелкого начала развиваться шизофрения и он говорит со стенами, либо он что-то там нашел. Шатену хотелось, чтобы это было вторым. Но вышло совсем третье. Чем ближе Дазай подходил, тем отчетливее видел, какой малыш потрепанный. Сам-то он был не в лучшем виде, но уже успел немножко привести себя в порядок и чуть пригладить волосы, стереть кровь с губы. — Акутагава. — Позвал его Дазай и мальчик тут же оторвался от такой интересной стенки, поднимая голову вверх. Тогда юноша наконец понял, что с ним не так. Потрепанная форма была ещё ничего. Растрепанные волосы тоже мелочь на фоне того, что Осаму заметил, когда присел перед ребенком, внимательно осматривая. Если одним глазом он смотрел нормально, то второй всё время жмурил. А ещё тот слезился. — Что это с тобой произошло? — Дазай оперся руками о колени, запуская пятерню в чужие волосы и приглаживая их и эти глупые прядки. Хигучи пора было задуматься о стрижке младшего брата, потому что он выглядел слишком уж нелепо. Одежду на нем отряхнул шатен, ведь сам Рюноскэ не догадался. В ответ Осаму не получил ничего, а дважды требовать он не привык, потому что терпения у него крайне мало бывало в такие моменты. И его не стало вовсе, когда он поближе присмотрелся, заметив припухлость под слезящимся глазом. — Акутагава, я задал вопрос. — Уже более строго сказал шатен, но мальчик все равно уперто молчал, поджимая дрожащие губы. Сейчас только не хватало, чтобы он разнылся. Но этого не произошло, потому что Дазай поднялся на ноги и, ухватив Рюноскэ за ворот формы, с силой встряхнул, крепко держа, чтобы не выпустить ребенка ненароком. — Я не слышу ответа! Повысив голос, Дазай ожидал добиться результата и добился его. Акутагава зажмурился и как на духу в паре слов выложил, что случилось. Оказалось, его били, но не пару человек, а всего один — крупный одноклассник-задира, а другие просто смотрели. Осаму прищурился, удивляясь, как всё так сложилось — ранее днем мутузили его самого, а теперь Акутагаву. До смешного странные совпадения. — И кто же конкретно тебя побил? Покажи мне. Акутагава сначала снова молчал, но Дазай легонько постучал по его макушке, и мальчик со вздохом повел его за собой, взяв за руку. Осаму заглянул через приоткрытую дверь в раздевалку, где этот мальчик вместе остальными как раз готовился к физкультуре. Дазай убедился точно, что это именно тот ребёнок и отошел за угол вместе со своим малышом. — Иди пока одевайся, а потом жди меня на улице. Сегодня не пойдешь на урок, завтра скажешь, что тебе было очень плохо, понял? — Понял. — Кивнул черноволосый и потопал прочь, очень нехотя расставаясь с Дазаем. Бывало такое, что Осаму вот так велел ждать его, а потом приходил едва ли не через час, а то и больше. Но Рюноскэ верил ему каждый раз, зная, что если семпай сказал — значит надо сделать. Любое несоответствие его действий своим словам Акутагава оправдывал в силу возможностей. Тем временем Дазай засунул руки в карманы, прислонившись к стене и притворившись частью интерьера. Когда наконец все ребятишки ушли в спортивный зал, Дазай заметил того пухляша одним из последних и в пару шагов нагнал, схватил за ворот и затащил обратно в раздевалку раньше, чем мальчик догадался вскричать. — Ты кто? — Растерянно попятился ребенок вглубь комнаты, а Дазай прикрыл за собой дверь, скосив взгляд на мальчишку перед собой. — Я — твой ночной кошмар. — Вот ещё! Отвали, лестница! — С хозяйским видом и тоном заявил мальчик, уперев руки в бока. Не так уж ему и страшно было, если дерзил. Но все же недостаточно смелый, ведь не стремился выйти прочь, минуя Дазая. — А тебя со взрослыми разговаривать не учили, да? — Дазай неспешно пошел вперед, разглядывая комнату, ища что-то. — Да какой ты взрослый! Ты — сопляк! Дазай прыснул, не сдержался. Вот до чего дожил, дети его сопляком называют! Но долго он не веселился. Одним точным движением он схватил ребенка за ухо, скрутив его так, что чудом не оторвал. Любые чужие крики он предупредил, больно взяв за щеки и сжав их так крепко, что даже Чуя оценил бы хватку. Если бы он только давал тискать свои щечки, конечно… — Не ори, — предупреждающе прошептал Дазай и уставился одним открытым глазом на дергающегося, хнычущего мальчика перед собой. Тот замер, глядя в чужой глаз. Так, как смотрел Осаму, смотрят только душевнобольные или маньяки. — Это ты Акутагаве зад надрал? — Я-я…да я… он… — поток несвязной речи Дазаю не понравился и он чуть ослабил хватку, второй рукой вместо уха теперь потянув за отросшие кудрявые волосы. — Да он так смотрел, как я ем, будто хотел у меня эту еду отобрать! Шатен закатил глаза, а затем разогнулся и поволок мальчишку за собой, подходя к одному из шкафчиков. Неизвестно, чей он там был, но главное, что открытый и внутри кроме обуви ничего больше нет. Тесноват оказался, но в качестве карцера сгодился — Дазай замахнулся той рукой, которой держал мальчика за волосы настолько, насколько смог и забросил ребёнка прямо в этот шкафчик, услышав глухой стук. Это, должно быть, больно. Но не больнее, чем получать в глаз. В ответ раздался уже откровенный плач, но Дазай останавливаться не собирался. Он тут же захлопнул дверцу, которая немного с трудом поддалась, заставив мальчишку внутри сложиться покомпактнее. Осаму прокрутил ключик в замочной скважине шкафчика и закрыл его там с концами. Тесно, темно и крайне мало воздуха — как раз то, что надо. Кареглазый присел рядом со шкафчиком на корточки, глядя в пол перед собой. Кровь распалилась от таких забав не на шутку. Он без стыда признавал, что был благодарен этому мальчику, который ударил Акутагаву, тем самым подписавшись на пытки. — А теперь слушай меня, — Дазай чуть склонил голову набок, поближе к дверце. — Ещё раз обидишь Рюноскэ и я приду к тебе снова. Вставлю в задницу зонт и открою его там, ясно? Вместо рева теперь настала тишина и Осаму не сдержал усмешки, и без того с трудом сдерживая тихий смех, рвущийся наружу. Шатен поднялся, собираясь уходить, а потом взглянул вниз. — Или высосу глаза. Хочешь, чтобы я высосал тебе глаза? В ответ послышался жалкий скулеж, который одновременно радовал, но и раздражал не меньше. Дазай отошел только на шаг-второй, а рев стал ещё громче и это его разбесило. Он вернулся и, замахнувшись посильнее, пнул по шкафчику так, что аж собственную ногу прошило острой болью. Тишина тогда настала мгновенно, а Осаму задержал дыхание, подняв голову к потолку и медленно выдохнул. «Вот выблядок…» — прошептал на выдохе Осаму, а затем быстрым шагом пошел прочь, намереваясь захватить свои вещи и найти Акутагаву, смиренно ждущего на улице. Вопреки ожиданиям, ветер на улице унялся и Рюноскэ не мерз, а тихонько стоял и ждал его с портфелем в руках. Дазай не заметил на нем шарф и нахмурился, уже подойдя вплотную к малышу. — И где твой шарф? Что, снова украли? -М-м, — покачал головой из стороны в сторону Рюноскэ, а затем опустил глаза. — Порвали. Не успел Дазай и слова вставить, как Акутагава шмыгнул. — Снова ревешь? — Осаму звучал то ли удивленным, то ли укорял, и Рюноскэ поспешил тут же вытереть лицо рукавом, шумно дыша и едва не плача из-за болящего глазика. — Я простудился. — Тут же ответил малыш, на что Дазай тяжело вздохнул. Мальчик ожидал очередной порции возмущений и знал, что заслужил их, но Осаму всего лишь размотал свой собственный шарф и укутал Акутагаву поплотнее, даже рот. А потом заставил его высморкаться ему в ладонь, стряхнув затем прозрачную жижу на землю. — Ну конечно простудился, чего ты ещё ожидал? Кому до тебя есть дело, чтобы ты здоровым ходил? — Дазай каждый раз причитал по разным поводам, но его действия расходились с его словами чаще всего. Он мог говорить что-то страшное или даже обидное, но все равно каждый раз брал его за ручку или сажал себе на колени. — Если б меня не было, у тебя бы уже давно сгорели легкие и ты бы умер. Осаму был тупым настолько же, насколько умным. Это был идеальный баланс. И бедный малыш Акутагава, который едва ли не вприпрыжку шел рядом с Осаму прочь, страшно испугался, растолковав слова Дазая по-своему. Он-то его понял так, будто если Дазай уйдет когда-нибудь от него, то у него непременно сгорят легкие и он умрет. Умирать Акутагаве не хотелось, потому что некому будет помогать дома Хигучи, пусть он и неуклюжий, как она постоянно говорит. Но больше всего ему не хотелось расставаться с Дазаем. По пути к детской площадке, где Дазай проводил с ним время порой, Рюноскэ совсем затерялся в жутких мыслях, едва не плача. Но ему удалось немного успокоиться, когда Дазай сел на лавочку рядом с качелями и затащил Акутагаву себе на колени, оставив их сумки рядом. Малыш устроился удобнее, приникая к чужой грудной клетке и пряча лицо у него на шее, глубоко вдыхая уже почти родной запах. Дазай поддерживал его спинку одной рукой, чтобы сидеть было удобнее. Пока Рюноскэ тихонько пыхтел ему в шею, он пальцами свободной руки провел по его волосам. Чистые, мытые. Хоть это-то ты можешь, Хигучи. Может ещё не все потеряно. Вдруг Дазай чуть наклонился и взглянул на мальчика. Тот поднял голову на семпая. — Научись давать сдачи, а то тебя так изобьют до смерти однажды. — Поучительным тоном сказал шатен, погрозив указательным пальцем. — Я же не всегда буду рядом, дурачок. Эти слова послужили спусковым крючком и Акутагава не сдержался, начиная плакать так, словно на его глазах родителей убили или ещё чего хуже. Дазай недоуменно взглянул на него. Он очень плохо умел утешать расстроенных детей. Он же не Мори, у которого натуральная близость с детьми не только фетиш, но ещё и талант от природы. — Да что ты снова ревешь?! — Несдержанно прикрикнул Дазай, тем не менее одной рукой прижимая его к себе сильнее. Маленькие ручки схватили его за шею так, что мало не покажется. Это не Акутагава умрет, это Дазай сейчас умрет, если малыш не прекратит так сильно за него цепляться. — Дазай-семпай, Дазай-семпай, пожалуйста, не бросайте меня! Я не хочу умирать! Не хочу, чтобы вы уходили, Дазай-семпай! — Мальчишка рыдал взахлеб, сжимая его так крепко, что Дазай шумно вдохнул, пытаясь не покинуть этот мир и Акутагаву прямо сейчас. Кое-как он отцепил ребенка, а затем понял, о чем он говорит и рассмеялся, откидываясь на лавочку. Внезапный приступ веселья старшего поумерил истерику ребенка и Рюноскэ, шмыгая, уставился на Осаму. — Вот ты глупый! Я же имел в виду, что ты бы заболел, если бы я не приглядывал за тобой! Если я куда-то уйду от тебя, ты не умрешь, не неси чушь! — Дазай сквозь смех сказал это ему с широкой улыбкой, а затем наконец отсмеялся и прижал к себе мальчика снова, вытирая его зареванную мордочку. Что с этого Акотявы возьмешь? Рюноскэ успокоился и даже немного обрадовался, что всё на самом деле не так плохо. Он сидел у него на коленках тихонько, пока Дазай задумчиво смотрел куда-то вдаль, думая о своих взрослых делах. Наверняка важных, Акутагава не знал на самом деле. Да и не стремился — ему и без этого было очень даже хорошо, а главное безопасно у семпая на коленях и в руках, ощущать его теплое дыхание на своей макушке. Спустя некоторое время мальчик поднял голову, глядя на юношу и тот наконец скосил глаз вниз на него. — Чего тебе? Малыш неопределенно повел плечами, набравшись этому явно у Дазая и вздохнул. Осаму знал этого маленького котёнка наизусть, поэтому вздохнул уже он. — Доставай. Просиявший мальчик потянулся к своему портфелю и достал оттуда пару листов, на которых они на уроке учились каллиграфии. Это был любимый предмет Акутагавы и он старался изо всех сил, выводя каждую черточку с особым усердием. Дазай никогда каллиграфию не любил и плевался из-за неё, поэтому и почерк у него был почти как у врача. Хотя не сказать, у Мори вот почерк был безукоризненный и Осаму ему как-то сказал, что он не настоящий врач, если так красиво пишет. Дазай не любил разглядывать эти каракули, потому что не видел в этом смысла, но Акутагава так любил их показывать и делиться своими небольшими успехами, что Осаму порой сдавался под его напором. Он сомневался, что та же Хигучи хотя бы знает, какой у её брата любимый предмет в школе. Просматривая каждый лист, проводя пальцами по линиям и что-то спрашивая у довольного мальчика, который с важным видом пояснял всё то, что Дазай уже давным-давно без него знал, Осаму задумался, как все плохо обстоит. Даже маленький ребенок, неиспорченный и не тронутый гнильцой, которая проняла большинство людей вокруг него, просил его не уходить только потому, что ему было нужно что-то от него. Не потому, что просто любил или что-то вроде того. Ему просто нужен кто-то, кто бы заботился о нем, а что там нужно самому Дазаю — никого не волновало. Такие мысли заставили нахмуриться, осознавая всю плачевность положения. Но отвлечься от таких плохих размышлений можно было проверенным способом. На разбитых губах расцвела хитрая улыбка — завтра или по крайней мере послезавтра ему устроят знатную взбучку родители того невоспитанного жирного мальчонки. Он ждет этого с предвкушением, пока что рассматривая иероглифы, выведенные Акутагавой и второй рукой треплет его по волосам. — На этот раз ровнее. Молодец, Акотява, далеко пойдешь.