Пятнадцать лепестков сакуры

Юноша поднял голову вслед за легким порывом ветра. Множество нежно-розовых и порой белых лепестков разлетались в разные стороны, кружась над головой, приземляясь даже в его вечно растрепанные волосы. У него нервно дернулся кадык — так просто, но так волшебно… Кареглазый совсем забыл, куда шел. Откуда, куда и который час — он забыл. Забыл о том, что гложет его в последнее время, забыл о том, что ещё утром у него болел живот. Забыл, что нервничал последние дни. Он обо всем забыл. О каждом лице, которое неоднократно видел каждый день. Для него теперь существовали только кружившиеся лепестки, которые ветер своровал у пушистых деревьев, а они все равно не становились меньше в объёме. Дазай бы прятался среди этих нежных ветвей, если бы только деревья угрожающе не жужжали в его сторону, как бы намекая, что делать ему в этой святыне святых нечего. Сейчас впервые и как никогда сильно захотелось сорвать с глаза мешающий бинт и швырнуть его прочь. Пусть бы его подхватил ветер, пусть бы отнес куда-нибудь или забросил в какую-нибудь канаву. Пусть бы вместе с этим бинтом все его страхи и сожаления тоже улетучились, легко порхая по воздуху, пропитанному сладостью наступившей поздней весны. Пусть бы он сейчас сорвал с себя все белоснежные ленты и пустил их по ветру, мечтая, чтобы те сгорели в полете, а от них остались лишь сказочно мерцающие искры. Шатен часто, почти всегда жаловался на погоду. На любую — слишком жарко, недостаточно тепло, чересчур холодно. Ему было невозможно угодить, да и погода не пыталась. Для этого у мальчика был его опекун. Но впервые за долгое время они были по разные стороны, друг напротив друга, а не рука об руку. А изменчивая погода вдруг стала такой идеальной, что Дазай даже не подозревал, что существуют идеальные для него условия. Было жарко, было солнечно, но было и дуновение ветерка. Были и белые небольшие тучки, мерно плывущие по небесной глади. Дазай не вовремя вспомнил, задрав голову и сощурившись, как в недалеком детстве его отец говорил ему, что эти тучи спешат за водой, чтобы потом полить землю. Осаму верил ему в те времена. И этому тоже. От яркого солнца заслезились глаза и юноша шмыгнул носом, не желая отворачиваться, отводить взгляд прочь. Каждая его попытка суицида была показательным шоу, он никогда в самом деле не допускал мысли, что собирается умереть и что умрет. Что-то каждый раз преграждало ему путь, а он не ценил этого, отмахиваясь. Он считал, что он неудачник, тогда как он был очень везучим. Никогда не осознавая настоящей ценности жизни и всей важности смерти, сейчас он, кажется, начинал понимать. Люди учат друг друга разным вещам, вбивают в чужую голову то, чему сами когда-то обучились или поняли. Но так часто из этого совсем ничего не получается. Почему? Потому что они обречены на провал ещё тогда, когда пытаются научить чему-то действительно важному. Этому нельзя научить, можно только дезориентировать и увести от истины, лежащей не так уж и глубоко. Человек должен сам понять большую часть вещей, которая составляет его смертное бытие. Только тогда у каждой осознанной крупицы будет цена и будет боль, причиненная именно этим осознанием и невозможностью смириться с неизбежным. И эта боль куда более благотворна, нежели та, которая родилась из-за нежелания учиться и настырности учителя. Осаму понял, глядя на обжигающее солнце, протягивающее свои лучи к нему словно руки для объятий, что значит «подходящий момент для того, чтобы проститься с жизнью.» Стоя среди цветущих деревьев, вдали от шума и суеты маленького города, вдалеке ото всех нелюбимых и неприятных сердцу людей, опьяненным запахами и их сладостью, ему стало горько. Совсем немного, да и горечь эта была по ощущениями такой нужной, что не хватило бы человеческих слов, чтобы рассказать о ней. Он не заметил, как по щеке покатилась одинокая слеза, искрясь и сверкая на солнечном свету. Оно, солнце, слизало бы его соленые слёзы, если бы только смогло дотянуться. Он бы с готовностью сгорел вместе с ним, если бы только смог дотянуться. Дышать было свободно и наконец он смог полной грудью. Здесь он был бы счастлив расстаться с жизнью, вот именно тут. Где его бы никто не нашел, не обнаружил. Где никому бы не пришло в голову разыскивать его. Где он сполна осознает, что никто и не ищет его, он никому не нужен просто потому, что его…не любят. Но другие теряют любое свое значение и важность здесь. Здесь он наедине со всей той красотой, которую так и не научился ценить за всю свою недолгую жизнь. Хотелось хлестать этими пышноцветущими, медовыми ветвями по лицу любое человеческое существо и кричать, что мимо них проходит такое! И почему?! Потому что они вот так позволяют этому происходить! — Дазай? Дазай, ты оглох что ли? Я зову тебя уже целую вечность! Этот голос Дазай не спутал бы ни с чем. Голос, который ему снился, голос, который он слышал в своей голове так часто. Голос, чей обладатель был всегда немного резок, порой и груб, но может даже против собственной воли делился лаской, молча извиняясь за это. Дазай не хотел оборачиваться, потому что ощущал, что непременно накричит на него. Что он забыл здесь?! Зачем пришел?! Осаму в сердцах обернулся, не в силах сдержать невесть откуда восставший гнев, когда его всего лишь секунды назад переполняла щемящая сердце и душу любовь. Глубоко заблуждается тот, кто говорит, будто разбалованные дети не умеют любить. Любить умеет каждый, потому что не жил бы без этой любви. Но настолько своеобразная любовь чаще порицается, нежели воспринимается всерьёз. Дазая можно было называть бессердечным, бездушным, жестоким, но он всегда умел любить. Только не все это умели разглядеть. — Ты…! В следующий миг он осекся. Вся его ярость сошла на нет, как только его вместо солнца ослепили яркие рыжие вихры, вьющиеся и мешающие их хозяину нормально видеть худую фигуру бинтованного мальчика перед собой. Дазая прошибло так, словно он падал с моста вниз головой. В такие моменты часто снисходит множество истин, за которыми гонишься всю жизнь. Это как прощальный подарок, не лишенный злой иронии. Бесконечная небесная гладь, такая светлая и успокаивающая, была заключена в чужих глазах. Опаляющее солнце, согревающее и сжигающее вместе с тем, переливалось в рыжих вихрах, разметавшихся по крепким плечам. Розовые лепестки, подхватываемые слабым ветерком, оказались тонкой нитью недовольно поджатых губ. — Выглядишь как псих. — Поделился тот, в чьем обличье воплотилось всё то, что только что едва не лишило кареглазого чувств и так сильно въелось в память. Юноша лишь судорожно выдохнул. Любой кошмар было вынести легче, чем то, что он видел перед собой. Воздуха не хватало и дышать было больше нечем. Тело пробила дрожь и ноги предали. Падать на колени было бы больно, если бы не свежая сочная трава под ногами. Где-то над ним чужой голос все говорил что-то, ворчливо и негромко. С глаза все же сорвали бинт и Дазай не успел ухватиться за него, бессильно потянувшись рукой вверх, шаря ею, словно слепой котенок лапкой. Вместо бинта, который тот просил немым жестом, лишь жалко всхлипывая, его поймали за худое запястье и потащили вверх, поднимая. Ему не дали остаться здесь, там, где он был один и давился слезами от красоты, и одновременно от горького осознания всего, что от него укрывалось в глубинах подсознания. *** — Дазай, твою мать… — ворчал Чуя, который будил его уже несколько минут и вместо адекватной реакции он получил чреду совсем уж несчастных всхлипов. Поняв, что мальчишке снится кошмар или вроде того, Чуя решил пойти в наступление, но Дазай всё никак не желал просыпаться. Тогда Накахара все же вылез из постели с тяжелым вздохом и попытался растрясти бестолковое тело, в последнюю очередь думая, как тут оказался вообще и почему они с Дазаем полуголые. Помимо прочего, Чуя со странным удовлетворением отмечал каждый раз отсутствие бинта на глазу. Когда рыжий затряс его, тот только ещё больше заскулил, явно не желая просыпаться и Чуя аж задумался. А если помрет так? Сердце там разорвется или что-нибудь ещё эдакое? Он, конечно, о таком не слышал, но в этой жизни вообще всякое бывает. Мало там чего в свете есть, о чем Накахара не подозревал, а оно есть. Вон как Дазай — он и не подозревал, что где-то там в мире есть юноша, который в свои-то годы может похвастаться высоким IQ, а все равно тот ещё тупица. Дазай вдруг потянулся рукой вверх, слабо шевеля пальцами, словно пытаясь за что-то ухватиться. Чуе это больше напомнило маленьких детей, когда они просятся на руки — мнут крохотные кулачки, без слов напрашиваясь. Чуя всегда сначала делал и только потом задавался вопросом, зачем и почему. Рыжий схватил его за руку и дернул на себя, вынуждая сесть в постели. В процессе сознание пронзила мысль, что если Дазай так и не проснется, то упадет обратно и со всей дури ударится о изголовье кровати. И уж тогда гадать о чужой смерти не придется. Тачихара бы умер со смеху, узнай он об этом — Чуя, весь такой убежденный гомофоб, как и он сам, мало того, что провел ночь с мальчишкой в постели, так ещё и ненароком убил его в этой кровати. За такие мысли отчего-то стало стыдно совсем немного и юноша фыркнул на грани слышимости, и пользуясь преимуществами своей быстрой реакции, подхватил Дазая под теплую спину. Соня от таких резких телодвижений проснулся, ошалело озираясь вокруг. — Чуя! — А ты ожидал увидеть кого-то ещё, что ли? — Чуя недовольно пробормотал, не понимая удивления на лице Осаму, который только что едва сопли во сне не пускал. Что ж ему такого снилось? Также вел себя Баки после своих кошмаров — прибегал с громким мяуканьем к хозяину и лез на руки, и плевать, что там Чуя делал. Кота мало волновало, он хотел только утешения. Вот и Дазай недалеко ушел от его чернушки, неожиданно вцепившись в Накахару мертвой хваткой. Чуя и не подозревал, что у этого хиляка может быть настолько стальная хватка. — З-задушишь! — Хрипло проговорил рыжий, а потом несколько секунд метался в сомнениях — отпихнуть от себя кареглазого, который вцепился в него как ребенок в мать после долгой разлуки или все же… Руки неуверенно обвились вокруг прижавшегося шатена. Одна ладонь устроилась на спине судорожно дышащего мальчишки, а второй он грубовато почесывал его по голове, как кота, запустив пятерню в волосы. Дазай вжался в него как можно сильнее, шмыгнув носом еле слышно. За окном солнце только-только поднималось, ещё не залив светлую комнату шатена светом. Всю неделю было холодно и пасмурно, так хоть сегодня прояснится. Чуя, всё ещё немного сонный и тем более прижатый к теплому сонному парню, невольно прикрыл глаза. Голова совсем чуть-чуть побаливала, но игнорировать это он мог. Запросто. Дазай не сдерживался, не волновался ни о чем. Он потерся лицом о чужой пресс, ощущая жгучее тепло от обнаженной кожи. Накахара бы в любое другое время за волосы его оттащил, может бы ещё выругался, но сейчас он стоял тихо и Дазай терся то одной, то другой щекой о него, жмурясь и восстанавливая дыхание. Может это…оно?