Пятнадцать лепестков сакуры

С каждым днем становилось холоднее, а пасмурные дни лишили ребят возможности встречать солнце ранним утром, подобно тому разу, когда оба были умиротворены как никогда в жизни. Ноябрь медленно, но верно наступал, как бы намекая, что о том, чтобы погреться на солнышке, стоит уже забыть аж до первых весенних дней. Такой расклад больше всего разочаровывал кота Чуи, малыша Арахабаки, который вынужден был греть откормленные бока верхом на хозяине. Дазай был доволен тем утром, как никаким иным в своей жизни. Он знал, нутром чувствовал, что потом могут быть недомолвки и косые взгляды, неловкости и ещё чего хуже, потому что за хорошим всегда приходит плохое. Но даже эти знания, как он считал, не могли помешать ему наслаждаться воспоминаниями, чувствами и ощущениями, которые возобновлялись моментально, стоило ему в потемках раннего утра снова растянуться на своей пустой кровати. Как бы Осаму не был уверен в себе и в том, что он не будет сожалеть ни о чем, его главная беда была в самоуверенности. Чаще всего из-за этого приключались разные вещи и часто не самые хорошие. И Дазай не глупенький, он начинал это замечать, но признавать всё равно не хотел. Замечал, что его чаще стали одолевать невесть откуда взявшиеся сомнения и тревоги, стали опутывать едва ли не с головой и лишили сна. Он редко жаловался на бессонницу, не спал только потому, что занимался какими-то глупостями. Но теперь он ощутил её вкус в полной мере, ворочаясь с боку на бок и вновь погружаясь в мысли о том, действительно ли Чуя испытывает к нему отвращение или ему просто кажется. Дазай, такой догадливый малый, сперва изводил себя догадками, а затем стал спрашивать Чую об этом. Как-нибудь ненавязчиво, как-нибудь между делом, но всё же он с горящей в глазах хрупкой надеждой спрашивал рыжего, всё ли в порядке. В смысле…всё ли в порядке? Сначала Накахара, тугой на такие намеки и особые тона, не понимал, о чем речь. Но когда Дазай соизволил объясниться как-то несвязно и совсем на него не похожими словами, то Чуя отмахнулся, неловко потирая собственное плечо. Мол, ничего такого не случилось, извинения принесли друг другу и забыли. Но даже если рыжий перестал париться по этому поводу слишком быстро как для того, кто оказался зачинщиком, то Дазай никак не мог отойти. Потому ли, что отчаянно мечтал об этом? Так почему он теперь страдает оттого, что это произошло? Разрываемый противоречиями, он уже было проговорился Чуе обо всем начистоту — что он с одной стороны боится того, но вот это поджимает с другой стороны, а что творится с третьей! Но вовремя одергивал себя, ведь начни он бурный поток излияния чувств, Чуя бы не понял его и легкомысленно велел бы забить. Потому что сам никогда не умел заниматься глубоким анализом толково, а пожалеть ему об этом пришлось в разы меньше, чем порадоваться из-за этого. Но Чуя был Чуей, а Дазай превращался в параноика, загнанный в угол своим блестящим умом, играющим против него. Последствия постоянных мысленных и душевных терзаний оставили свой след не только на его внутреннем состоянии, которое итак почти никогда не знало баланса. Залегшие под глазами круги не портили его, но и симпатичнее тоже не делали. Неуклюжести в нем прибавилось ещё больше, а рассеянность достигла катастрофических размеров. Вплоть до того, что он посреди разговора мог отвлечься на свою развивавшуюся тревогу, а когда возвращался в реальность, то потерянно смотрел на собеседника, потому что совсем не помнил разговора. Мори обладал поразительным вниманием к деталям, но тут и не нужно было особо присматриваться, чтобы заметить перемены. Мальчишка перестал нормально есть (и это отличалось от его обычных попыток показать характер и взбунтоваться), спать и даже дерзить почти прекратил. Последнее настораживало воспитателя больше всего, ведь заткнуть Осаму рот нельзя было ничем и никак, разве только запаять. А тут само по себе случилось и явно не к добру. Осаму очень вяло откликался и также реагировал на вечерние семейные разговоры в просторной кухне. Мори что-то говорил ему, помахивал рукой для пущей убедительности и смотрел в глаза, но вот сам Дазай глядел скорее сквозь него. Совершенно отвлеченный, он бездумно помешивал одним вечером свой чай, подсунутый Мори, который уже понял, что разговаривать его воспитанник с ним не собирался. Опомнился шатен только когда чай оказался ужасно соленой мешаниной, которую он тут же выплюнул обратно. Неделей-второй раньше Дазай бы уже вскочил да запустил этой ложкой в него, но в тот вечер он жалобно свел брови, одним лишь взглядом словно спрашивая, за что он заслужил такое. Мори стало бы даже совестно, останься у него совесть к нынешним годам. Тогда он решил не заходить издалека и сказал прямо, что догадаться о причинах такого поведения труда не составит даже слепому. И Огай всё отлично понимает, хотя сам, конечно, в юности был благочестивым и непорочным (разве не все родители говорят это своим отпрыскам в такие моменты?). Опекун предупреждал спокойно, глядя одним из своих уж больно хищных взглядов, в котором ко всему примешалась искра нездоровой любви — до восемнадцати Дазай был под его ответственностью, в его руках, а потому должен быть любезен не помереть до тех пор от любовных мук. Или хотя бы сделать одолжение и не забывать, что не стоит и думать о том, чтобы гулять во всю со своим избранником или избранницей, а то и вовсе податься в бега. Дазай отлично знал, что Мори только с виду такой спокойный и галантный мужчина, говорящий без крика, но с предупреждающими нотками в голосе. Такой, который в лицо тебе будет ворковать и гладить тебя по волосам, но за твоей спиной он не побрезгует любыми путями отвадить от тебя твоих близких, твоих друзей или кого-то ещё. Только потому, что он собственник. С того вечера Осаму внезапно сделался ещё более нервозным. Он понял слова Мори по-своему. Огай всего лишь предупреждал, что Дазаю не стоило терять голову и что первая любовь — это не серьезно. Но юноша всё понял так, словно доктор намекал, что шатену не стоит привязываться ни к кому, нельзя ни в кого влюбляться. Потому что у него уже есть тот, кого он должен любить. И с каждым пролетающим днем Осаму всё больше верил в это, будучи уверенным, что Мори именно это и подразумевал — он пришибет того, кто посмел завладеть вниманием и сердцем Дазая. И сделает это так, что у Осаму сердце треснет ещё сильнее, чем прежде. Мучиться не любит никто, Осаму тоже не любил, хотя со стороны и не скажешь, наблюдая за тем, как он ночь за ночью изводит себя непрошеными слезами. Он сам не понимал, почему вдруг превратился в сопливую массу, которую можно было надколоть уже любым незначительным происшествием или словом. То было на него не похоже совсем, но вполне себе ожидаемым исходом, им самим непредусмотренным — мальчик думал, что он сильнее всех на свете и что переплюнул человеческие законы жизни. Мальчик думал, что если забить на нужду в любви, признать за слабость, то можно отодвинуть её на задворки жизни и никогда не вспоминать. Только вот она всё время росла и вдруг поглотила так резко, требуя человеческого тепла, что мальчик не смог справиться. Только не сам. Интуитивно ведомый, он вдруг додумался до прекрасной идеи в один из дней. Нужно было посетить соревнование по карате, которое проводилось в конце недели. Он видел объявления в школе, слышал от кого-то, да и сам Чуя усерднее работал в последнее время, может даже словом обмолвился разок-второй, что соревнования будут и нужно отстоять честь своего учителя перед приезжими учениками. Дазай думал, что если придет поддержать Чую, заявится туда без приглашения с сюрпризом, то Накахара обрадуется ему, будет воодушевлен и покажет там всем высший класс, как и хотел. Осаму был более, чем уверен, что этот день должен будет помочь им обоим. Его подбодрит и поможет наладить разладившиеся, на его взгляд, отношения, которых вообще-то и нет, а Чуе просто будет приятно. В конце концов, шатен даже задумался, не притащить ли букет цветов, а потом всё же вернулся к здравым мыслям — он на день рождения идет, что ли? Или к девчонке? Чуя бы отходил его по лицу этим букетом, разумеется. Кареглазый было даже приложил ладонь к щеке, хмыкнув — каково это, когда тебя лупят нежными лепестками роз или лилий? А если в розах есть колючки и они вопьются в кожу? Нет разницы. Если бить ими его будет Чуя, то он готов даже на колючки. И прежде он бы брызгал слюной от недовольства, ведь так опуститься ради какого-то старшеклассника было ниже его достоинства, но в этот момент он сворачивался в клубок и тихонько сопел, пойманный в капкан из чувств, которые так долго держал взаперти. Осаму нетерпеливо отсчитывал день за день, так, словно у него была свадьба в пятницу, не иначе. Для него вдруг этот треклятый день стал каким-то чертовски особенным, точкой отсчета, которая вдруг магическим образом вызволит его из порочного круга никому ненужного анализа их с Чуей связей. Дазай большую часть времени расстраивался, а когда пытался подбодрить себя, то только тяжело вздыхал. Вот, кажется, думал о чем-то хорошем, а потом вновь накрывало. Чего только стоил тот случай, когда они как-то прогуливались вместе после произошедшего и Дазай без задней мысли протянул руку, переплетая свои пальцы с чуиными. Какая досада, что Накахара выдернул их почти сразу, неловко заправляя прядь рыжих волос за ухо. Кареглазому бы не хватило собственных пальцев, чтобы пересчитать, сколько было таких моментов, когда он ненавязчиво касался или пытался обнять в немного ином, нежели дружеском, ключе, но рыжий демонстрировал недовольство и очень явное. Такое, что оно вот-вот могло бы стать материальным. Из последних сил Дазай гнал от себя всё это и уже в конце проклятой недели направлялся к секции, путь к которой он, к слову, у Чуи никогда не спрашивал. Но Осаму тогда и думать забыл о том, что Накахара отлично поймет, что Дазай следил за ним и здесь. На всё вообще было все равно — всё забылось и утратило свою важность перед лицом соревнования, за которое Дазай переживал так, словно это ему сейчас идти и бить кому-то морды своими хилыми ручонками. Вообще очень часто случается так, что ожидания не сбываются. Очень часто, к сожалению, случается так, что мы терпим неудачи. И там уже всё зависит только от нас, от самого человека — справимся мы с ними или же дадим слабину, и она нас задавит своим весом. Не всегда человек может быть силен, потому и должен быть предусмотрителен, оценивать риски и никогда не строить воздушных замков, воображая, что что-нибудь по мановению волшебной палочки в его жизни изменится и спасет его. Дазай забыл об этом, как и обо всем на свете, за что и поплатился. В ту пятницу он пришел как раз перед началом маленького торжества, но почти полчаса топтался неподалеку от здания секции, из-за чего припозднился. Его вновь мучила накатившая тревога, но в конце концов он её победил, собой довольный. А в тот раз стоило бы прислушаться к сомнениям и идти прочь. Бежать. Проскользнув во время суматохи и перерыва в раздевалки, он надеялся наткнуться на Чую, который бы победно ухмылялся, весь мокрый от пота и выпил бы залпом целую бутылку приготовленной воды, пыхтя. Дазай отчетливо мог себе представить чужие литые мышцы, которые скрывались под формой и чуть растрепавшиеся волосы. Капельку, стекающую с тонких губ по подбородку, капающую на пол между широко расставленных ног. Осаму шел навстречу этой картине, только чтобы та в итоге была порвана реальностью в клочья. Меньше всего на свете Дазай жаждал увидеть недовольные чужие лица, хмурые, как погода снаружи. Меньше всего он ожидал увидеть тут того самого рыжего наглеца Тачихару, который был по совместительству близким другом Чуи. Меньше всего Дазай ожидал, что ему не удастся ускользнуть прочь также, как он сюда попал, потому что Мичизо быстрее и заметил его сразу же, недобро сощурившись. Чужие губы дрогнули в презрительной усмешке, из-за шума снаружи было слышно не особо хорошо. — Опа, а ты здесь откуда? Чуя позвал? — Тачихара провел рукой по отросшим волосам, чуть зачесывая назад и этот жест выдался таким нервным, что Дазай понимал прекрасно — лучше молча мотать отсюда, пока ему самому не отбили ничего за непрошеный визит. — Сам пришел. — Негромко выдал мальчик, словно застыв на месте. Позже он ещё не раз себя за это проклянет, как и всех, кто был там, как и всю эту секцию, и город, и мир. — Сам, значит пришел? Прикольно, че, — парень плюхнулся на скамейку, тяжело выдыхая и склоняя голову, опираясь локтями на колени. Острые лопатки выпирали, чуть натягивая кимоно, в котором они несколько минут назад щеголяли перед гостями. — Пацан, нахуя ты за этим садовым гномом таскаешься, как сука за кобелем? Осаму, у которого язык был подвешен, мог выплюнуть в ответ сотню острот. В любой другой день помимо сегодняшнего, потому что пришибленный морально, он мог только глупо хлопать глазами, с опозданием понимая суть сказанного. Тачихара, видимо, прекрасно всё понял из красноречивого молчания. — Че, много чести со мной говорить? Ну, тогда я скажу, — юноша поднялся с места рывком, в пару шагов преодолел между ними расстояние и приблизился к Дазаю, оказавшись даже чуточку выше. — Вопрос на миллион — хули только этот долбоеб о тебе печется? Что, пару раз за щеку тебе дал и уже всё, любовь до гроба? Вместе везде будете за ручку таскаться? Или у тебя фетиш — ходить за ним, как щенок за сукой? Осаму слушал молча, почти не мигая. Неужели эти слова ему не послышались и всё вокруг было взаправду? — Нахуя ты вообще лезешь в нашу тусовку? Ты че, в друзья набиться пытаешься или как? Если так, то ты тупее, чем я думал. Нахуя ты кому нужен, тем более ему? У тебя взгляд как у психа, бля. Какой нормальный вообще захочет иметь с тобой дело? Ты постоянно заматываешься в эти бинты, как какой-то погоревший. Что у тебя под ними? Засосы прячешь от тех, кто опустился и не брезгует тебя трахать? Или это твой очередной заеб? Ну хули ты молчишь блять, ты язык проглотил?! Тачихара любил задираться и охотно делал это в свободное время. Но всегда приходилось держать себя в руках, ведь каждый день провоцировать окружающих на серьезные скандалы означало лишиться всех близких, нажить себе одних лишь врагов. А тут подвернулась такая кандидатура, чтобы устроить разнос, что Мичизо не жалел никаких слов. Но молчание уже начинало раздражать, и он несдержанно схватился за ворот куртки шатена, тряхнув им. Как раз в этот момент зашел Чуя и ещё несколько парней. Даже не зашел, а влетел, с силой толкая дверь и на ходу выпутываясь из своего кимоно, сведя брови к переносице, играя желваками. И дураку было понятно, что у них что-то не вязалось. Таким злым Дазаю ещё не доводилось его видеть и именно тогда он вдруг решил, что Накахара будет зол со всем миром, с Тачихарой, со своими соперниками, но не с ним. Дазай хотел позвать его, подойти, обнять, отшутиться, но не успел и рта открыть, как был перебит. — А вот и ты приперся. Чего ты не хвастался, что ты свою блядину сюда притащишь? Ты бы хоть постеснялся перед пацанами. Или хотя бы перед тёткой, Чуя-Чуя. — Тачихара оскалился, вдруг швырнув Дазая к Чуе и тот не успел сориентироваться, только вытянул руку, чтобы поймать что-то, на него летящее. Этим «чем-то» оказался Осаму, который не сумел удержать равновесие и вовремя устоять на ногах, поэтому очутился в руках Чуи. В чужих руках, которые так дрожали от напряжения, что кареглазому сделалось страшно. — Ты?.. — Злость на лице рыжего сменилась замешательством, если не самым настоящим испугом. Дазай, который был повергнут в ступор всем происходящим и реакцией Чуи в том числе, сглотнул и вскинул бровь, дыша через приоткрытый рот. — Я-я. А ты не…не рад меня видеть? Я пришел сюда поддержать тебя, чтобы ты победил и…и… — парень не нашел больше подходящих слов, путаясь в них. Хватка рыжего вдруг стала болезненной. — Зачем ты пришел? — Вдруг выпалил Чуя, рвано дыша. — Кто тебя просил сюда лезть? Откуда ты вообще знаешь дорогу? Ты опять ведь следил?! Опять лезешь в мою жизнь?! Ты в каждый угол собрался залезть, да?! Чуя повысил голос, сгоняя накопившуюся ярость, которая закипала в нем не только последние часы, но и последнее время. Тачихара одобрительно хмыкнул позади, добавив недружелюбное «я бы пересчитал ему ребра, да только ты ж не будешь ебать мешок с костями, а, коротышка». — Но я хотел… — Дазай поднял руку, чтобы потянуться к Чуе, но тот вдруг резко отпустил его и шлепнул по руке с такой силой, что Осаму стало больно и не только физически. Что такого творилось с Чуей, что он был похож на одержимого, а не на того Чую, которого Дазай знал? — Ты всегда чего-то хочешь, что, блять, плохо кончается! Нахуя ты приперся?! — Чуя вызверился, а Тачихара позади Дазая скрестил руки с кривой усмешкой, наблюдая за развернувшимся действом. Убитые неудачей парни вокруг тоже были недовольны и теперь искоса смотрели на разворачивающуюся сцену. В раздевалке царила крайне напряженная атмосфера злости и отчаяния. — Чуя, прости, я!.. — Осаму решил пойти на попятную, зная, что это должно спасти, пусть он и не понимал, почему и за что он должен был извиняться. Но других выборов у него не было, а сетовать на несправедливость он будет попозже. — Проеби. — Сквозь зубы прошипел рыжий. Последней каплей стала вошедшая к ним женщина, которая свысока оглядела окружающих, а затем взглянула на Чую, который стоял непозволительно близко к Дазаю и тяжело дышал. Раздувающиеся ноздри выдавали его нарастающую злобу и воинственность. — Чуя, ты забыл, как нужно себя вести с гостями? Как нужно выходить из зала, а не лететь сломя голову прочь? — Недовольно спросила та, вскинув тонкую бровь, когда Чуя глянул на нее взглядом таким странным и не читаемым до конца. В нем удивительно слаженно концентрировались ярость со страхом, словно его застали за убийством. Взгляд женщины обратился к растерянному, мелко дрожащему шатену, которого она видела впервые. — А ты ещё кто, юноша? Сюда нельзя посторонним, выйди. Дазай не двинулся с места, открыв и закрыв рот, словно рыба, хватающая воздух, стоило ей оказаться на суше. Мичизо снова что-то говорил, но Дазай его уже не слышал, у него сердце билось едва ли не в горле, а голову заняла громкая пульсация, не позволяя расслышать ничего вокруг, даже если бы на него орали. Чуя, у которого на виске билась венка, был близок к этому состоянию. Его тетя сделала пару шагов в раздевалку, глядя холодно и с неприязнью. — Ты не услышал меня? Чуя, что это за неопрятный мальчишка? Он к тебе пришел? Немедленно объяснись, Чуя Накахара, кто это и что здесь делает. — Стальные нотки в голосе не предвещали ничего хорошего, а Чуя становился все более напряженным, казалось, сейчас вот-вот взорвется. Кареглазый так бы и стоял столбом, задыхаясь, если бы сзади Тачихара не прошептал хрипло, что «бинтованному ублюдку» стоит убираться, прежде чем тётушка прихлопнет его за то, что совращает задницу её драгоценного племянничка. Шатен на негнущихся ногах пошел назад, спиной, напоролся на второго рыжего, который отпихнул его от себя с явным отвращением. Тогда уже Осаму поспешил прочь, из последних сил выбираясь на улицу, а затем не просто топая домой, но сбегая прочь. Он не любил физкультуру, предпочитал прогуливать, бегал медленно и после этого легкие жгло, но в тот момент он бежал так, как никакие гепарды на этой несчастной земле не способны. Бежал, даже не понимая, что плачет. Бежал, спотыкаясь, да так, что даже один раз упал лицом вниз, но даже это его не остановило — он поднялся так же быстро, как полетел на землю, а затем продолжил бежать прочь, наплевав на то, что испачкался. Он бежал просто прочь, не думая, куда, но почему-то место, куда принесли его ноги, оказался именно нелюбимый отчий дом, из которого он сбегал, как только появлялся повод. Шатен не думал о том, дома Мори или на работе, не знал, куда ему идти — к себе наверх, умыться в ванную или просто пойти и упасть в гостиной лицом в ковер и рыдать в голос. Так далеко, как парень подумывал, ему уйти не случилось. Едва он затащился в прихожую и скинул с себя верхнюю одежду прямо на пол, а следом обувь, то услышал шаги со стороны кухни. В гостиной он лицом к лицу столкнулся с Огаем. Тот стоял около окон, на другом конце комнаты, а Дазай только сделал шаг внутрь, миновав арку. — Что с тобой случилось? — Сразу спросил мужчина, выглядевший уж очень зловеще, потому что из-за света из окна его лицо оставалось в тени, а Дазай и без того видел слишком размыто. Мори понял, что ответа ему никто не даст, поэтому предпочел не расспрашивать, а отвести его умыться. Усадить его на бортик ванной, чтобы вытереть слезы и обработать царапины, неизвестно где заработанные. Темноволосый молчал, не требуя от мальчика лишний раз никаких пояснений. Рано или поздно он должен сам рассказать, что с ним случилось. Пока мужчину устраивало и то, что он сидел перед ним и послушно давал себя обтирать, дал снять с себя свитер и даже позволил размотать часть бинтов, в том числе и бинт с глаза. Осаму никогда не отдавал его, предпочитая носить даже дома, но сейчас сидел безвольной куклой, периодически всхлипывая и вздрагивая. Мори мог предположить, закатывая рукава рубашки, во что он встрял и оказался бы скорее прав, нежели нет. Он всегда каким-то непостижимым образом оказывался прав. Когда на ранки были наклеены пластыри, а лицо непутевого сына было умыто, мужчина сложил всё обратно в шкафчик над раковиной и глянул на юношу позади себя в зеркало. — Я пойду к себе в кабинет. Думаю, у тебя есть свои дела. — Негромко проронил Мори, направляясь прочь из ванной. И он бы ушел, если бы его не остановил громкий всхлип, эхом отразившийся от кафельных плиток небольшой ванной комнаты. Он замер, уже взявшись за дверную ручку. — Не бросай меня. — Почти проскулил шатен, глядя себе под ноги невидящим взглядом. Огай понял, что недооценил степень проблемы — редко Дазая таким застанешь. А ещё реже, почти никогда таким, чтобы он сам просил его остаться. Но опекун и рад, разумеется. — Хочешь побыть со мной? — Мори немного наглел, в такой момент надавливая и вынуждая говорить то, что бы ему так хотелось услышать, но Дазай промолчал и просто яростно закивал, а каштановые прядки запрыгали следом. Казалось бы, когда он подал ему руку и повел в гостиную, чтобы усадить на диван рядом с собой, то мальчик должен был успокоиться. Наладить дыхание и расслабиться в этой тишине, в атмосфере пасмурного ноябрьского дня за окном, за полупрозрачными голубыми шторами. Но едва Мори сел и усадил Дазая рядом с собой, тот зарыдал ещё более надрывно, чем прежде, прижимаясь к груди того, кого постоянно отталкивал и продолжает делать это до сих пор. На мгновение на лице мужчины проскользнуло удивление, а руки приподнялись, когда Дазай вцепился в него, утыкаясь лицом в грудь и сотрясаясь в рыданиях. Вскоре он весь прижался к нему, подобрав ноги под себя. Мори вздохнул, приобняв его одной рукой, а второй принялся не спеша поглаживать по голове. Но от таких незамысловатых родительских ласк мальчик никак не успокаивался, плача так горько, что аж сердце разрывалось. Сам он ощущал, как постепенно падает всё ниже и ниже. Тот, к кому он обещал и пальцем не касаться, тот, кого он ненавидел, тот, кому хотел плюнуть в лицо, тот, кто позволял себе творить с ним невесть что! Тот, кого хотелось побить и обругать, и тот, кто выдавал себя за благодетеля, сейчас ласково поглаживал его по голове, рыдающего и разбитого. Самое мерзкое было в том, что Дазай не мог от него оторваться. Не потому, что Мори бы не позволил или зажал его, совсем нет. Просто сейчас ему было до смерти нужно попасть в чьи-то надежные объятья. Скрыться в чьем-то кольце рук, прижаться к чьему-то теплу и вдохнуть чужой запах. Так нужно было, больше чем воздух. Иначе он бы умер, он мог поклясться всем самым ценным, что может предложить, что он бы умер, был растерзан на куски невозможной болью и тяжестью, если бы некому было его приласкать. Горячие слезы катились из зажмуренных глаз нескончаемым потоком, а теплая отцовская ладонь спустилась на щеку, стирая влагу большим пальцем и поглаживая его. Чужие губы прижались к макушке шатена, а рука на спине чуть крепче придавила его, но для Дазая все эти жесты были именно такими, какими нужно, именно тем, что он сейчас хотел. И он изнемогал от того, что он опустился до выпрашивания этих самых обыкновенных, ничего не стоящих действий от того, кого клялся презирать и от кого клялся вырваться в свободную жизнь. Было досадно это осознавать. Это было последним ударом по разрушенной чаше. Ведь легче было принять то, что тебя просто не отпускают и держат изо всех сил, чем мириться с тем, что тебе не хватает сил отречься от того, кто тебя пленил, и бежать прочь. Дазай должен был бежать от него, но в это мгновение для него во всем холодном, жестоком и опасном мире существовал только он. Это утешало и одновременно было таким мерзким ударом под дых, что не реветь было невозможно. Осаму на задворках сознания думал, что у него вот-вот взорвется голова от боли. — Этот мир жесток, мой мальчик. Ты был недостаточно подготовлен, и он нанес тебе удар, — Мори опустил подбородок на его макушку, глядя пустым взглядом на ковер перед собой, витая где-то далеко в рассуждениях и мыслях, по инерции поглаживая трясущуюся чужую спинку. — Кто бы не обидел тебя и что бы с тобой не случилось, я всегда буду с тобой. Я всегда поддержу тебя, потому что люблю, милый. Осаму на мгновение притих, а затем сам не заметил, как с собственных уст сорвалось приглушенное «пап», отчего он вновь разразился рыданиями, с ужасом понимая, что даже собственный поганый рот не может контролировать. Вот он снова и снова попадается в эту проклятую паутину, вот он вновь и вновь падает в бездну, вверяя свою болящую душу этому демону, который улыбнулся уголками губ, сводя брови к переносице и опустил взгляд на трясущееся тело. — Да, сынок, папа с тобой, папа рядом… — почти неслышно прошептал Мори, прикрыв следом глаза. Уголки губ мужчины нервно подергивались, почти напоминая улыбку. Рано или поздно этот бунтарь приходил к нему и падал в ноги. Мори оставалось только ждать этого, чтобы прижаться губами к горячему лбу и запечатлеть ласковый поцелуй. Напомнить, что только ему он нужен. Только он причиняет боль, которую Осаму под силу вынести. Этот ребенок был его малышом, его драгоценным сыном, которого он никак не мог упустить. Которого он любил крепко и как умел, своей особенной любовью. И от этой любви мальчишке было не суждено никуда деться, кроме как сдаться под её напором и принять её. И если он не хотел принимать её в здравии, то ему придется тянуться за ней, как за последней надеждой в горе. Огай не винил его и не обижался, совсем нет. Просто всегда знал, что будет дальше и услужливо стоял за спиной, готовый поймать цепкими руками в нужный момент.