Пятнадцать лепестков сакуры

«Я уезжаю. Потом встретимся.» Дазай перечитывал это сообщение несколько раз. Выхватывал каждое слово, пробегался глазами по черному контуру каждой буквы, но до него все равно плохо доходил смысл написанного. Он попытался написать Чуе, спросить в конце концов, что произошло и почему так, но не получилось — парень не просто ограничил доступ, чтобы ему нельзя было писать. Он удалил аккаунты, которые были активны и исчез с концами. Осаму казалось, что это всё глупая детская выходка или очень плохой, совершенно лишенный юмора розыгрыш и вот-вот он встретит в школьных коридорах рыжую троицу, подмигнет Чуе и состроит скромную мордочку. Вот точно, так всё и будет — завтра он встанет, пойдет в школу, а там будет Чуя и всё, что происходило до этого, наверняка было только плохим сном. Но дни сменяли друг друга, а ничего не происходило. Шатен просыпался по утрам, когда ему удавалось заснуть хотя бы ненадолго, и сразу же тянулся к телефону, ожидая увидеть хоть одно сообщение от Накахары. И каждый раз он ничего не находил там. А ведь так отчаянно жаждал хоть одного несчастного сообщения, что ему это даже снилось, заставляя после пробуждения тихо, бессильно хныкать. Кареглазый не понимал, почему это происходит. Что же такого плохого он натворил? Куда делся Чуя? Ненавидит ли он его теперь? Разумеется, он его видеть не может, и знать не хочет, это уж точно. Это заставляло губы задрожать всякий раз, а брови сойтись к переносице и вот снова крупные, горячие капли скатывались по щекам. За что он с ним так? Кто ещё у него есть кроме Чуи?.. Состояние Дазая оставляло желать лучшего. Для него каждый день был похож на вчерашний, словно он застрял во временной петле и ничего не менялось. Всё те же действия, всё те же лица, даже порой всё те же слова и разговоры. Казалось, прошла либо вечность, либо всего лишь одна долгая, нудная неделя. Время стало тянуться медленнее, когда ему уже было нечем рыдать. Вечно мокрая подушка наконец-то высохла, а постоянная нервная дрожь стихла. Желание спрятаться в чьих-то объятьях сменилось на отсутствие всяких желаний, и он подозревал, что это апатия. На самом деле Осаму без зазрения совести приписал себе едва ли не затяжную, глубокую депрессию, отчего ему стало ещё хуже, когда он вот так лежал и думал, какой же он больной и несчастный. Ненависть к себе в какой-то мере обострилась, а его аппетит, пропавший недавно, неожиданно вспыхивал моментами и он ел все подряд, до чего только мог дотянуться. Вплоть до того, что Мори выставлял его из кухни и говорил, что будет следить за его приемами пищи лично. Дазай на это не реагировал. Да и честно говоря, он вообще через раз слушал, что там Мори ему говорил. До него скорее долетали обрывки слов, несвязные и бесполезные. Там не было слова «Чуя», так зачем его слушать? Точно также Осаму не слушал, когда Огай отнимал у него кухонные ножи, отчитывая и прерывал его попытки расчертить себя ещё большим количеством уродливых шрамов. Мори знал, что кричать на мальчишку или угрожать ему было бесполезно, а его нотации Дазай пропускал мимо ушей самым наглым образом. Хоть бери и на скотч в угол приклеивай, так этот паршивец всё равно задержит дыхание и попытается так себя угробить. Или начнет биться лбом об стену. Он был упертым и по натуре, и потому, что пошел в папочку. Долго гадать, как его отвадить от дурацкого нового хобби, Огаю не пришлось — Дазай сам в какой-то миг осознал, что причиняемая ему самим собой физическая боль уже перестала нести изначальную смысловую нагрузку. Он начал делать это из-за того, что ему было плохо морально, из-за Чуи, как он себе вообразил. Но сам не заметил, как это переросло в самые обычные попытки насолить опекуну. Ощутив прилив омерзения к себе, Осаму бросил это. Потому что даже здесь Мори ему мешал, черт его возьми. Чисто случайно на глаза Дазаю в один из дней попался календарь и при взгляде на него внутри все сжалось — прошло едва ли не два месяца! Но как?! Шатен тряхнул головой, протер глаза, внимательнее присмотрелся. Даже подумал было сходить взять очки Мори, в которых тот читал по вечерам в постели, но зрение его не обманывало — почти два месяца незаметно прошли с тех пор, как случился тот инцидент и Чуя сказал, что куда-то уходит. Загадкой для Дазая было еще и то, что насчет школы, ведь Накахара выпускник. Загадкой было и то, как отнеслась его тётка к этому, и ещё множество вопросов не давали покоя мальчишке, но никто не спешил на них отвечать. Как и обычно — ему всё приходилось добывать самому и с превеликим трудом. И не то, чтобы он слишком жаловался, жизнь на то и жизнь, чтобы устраивать испытания, но когда ты совсем во тьме и без единого огонька в руках, то что тогда? Куда идти, если не ощущаешь даже слабого порыва ветерка, чтобы подсказал, в каком направлении двигаться? Он полностью слеп, а то и связан по рукам и ногам, заткнутый своей мнимой свободой. Став относиться ко всему наплевательски и не придавать значения происходящему вокруг него, Дазай спокойнее относился и к Мори с его плотскими нуждами, которые время от времени давали о себе знать. Огай много работал и ему тоже нужна была разрядка. И если раньше Дазай щетинился и скандалил, то в эти разы он позволял себя раздевать, обнимать и даже сам с явным безразличием расстегивал чужую рубашку, вздрагивая от слишком горячих чужих ладоней, сминающих его ягодицы. Мальчик не ощущал в эти моменты ни омерзения, ни страха, ни недовольства — ничего. Просто обнимал мужчину за шею, чувствуя, как легонько Мори проводит кончиком носа по его шее, оголенной от бинтов и вдыхает. Как он целует, как медленно и умело возбуждает тело, но не самого мальчишку. Дазай дрожит в его руках, прогибается, но в голове его пусто, равно как и во взгляде, который не сменяется даже во время оргазма. В один из таких вечеров шатен лежал в кровати приемного отца, устроившись рядом с ним, пока тот читал очередную художественную книгу или что-то в этом роде. Мори вообще любил читать и в свободное время старался приятно провести вечер у камина, с книгой из своей домашней библиотеки, часть из которой он уже перечитывал несметное количество раз. Свет от небольшой настольной лампы был приглушенным, недостаточно сильным, чтобы осветить всю большую спальню, но достаточным для Огая, чтобы видеть перед собой страницы и ровные ряды мелких букв. Очки его чуть съехали ниже, волосы в кои-то веке были не собраны, и парочка прядей выбилась из-за уха. Дазай молчал с момента, как только вошел в эти двери. Кроме всхлипов и стонов с его губ не сорвалось ни единого слова. Ничего он не говорил и лежа вымотанным рядом с мужчиной, будучи укрытым только по пояс, как и отец. Он всегда чувствовал себя без бинтов как без кожи, но в этот раз ему было как-то всё равно. На глаза случайно попадались оставленные на нем засосы, а то и старые шрамы или ожоги. Мальчик старался не смотреть, ведь это угнетало ещё больше. Он смотрел в потолок, на стены, в окна, на темную ночь. А затем перевел взгляд на профиль Мори, глядя из-под полуприкрытых век, думая о чем-то своем. А может и о самом темноволосом. Огай, словно чувствуя прожигающий взгляд, вдруг обратился к нему, повернув голову и мягко, едва заметно усмехнулся. — Мне тут очень красивые строчки попались. Вот, послушай. — Мори вновь глянул в книгу, опустил длинный указательный палец куда-то на страницу и тем завораживающим, бархатным тоном зачитал четверостишие: «В мире, построенном на лжи Не бойся мнения прохожих Но бойся душу обнажить Тому, с кем мыслями не схожи» Дазай слушал молча, зная, что Мори никогда не говорил ничего такого просто потому, что ему понравилось. Просто потому, что красиво прозвучало. Губы юноши вдруг скривились в ответной пародии на усмешку. — В холодном безмолвии упрусь взглядом в стену И вой за окном разорвет тишину Я стану свободным, сбегу с этой сцены Где будучи куклой пляшу я в плену. Мори внимательно выслушал его, совсем не ожидав ответа, а затем загадочно усмехнулся, притягивая всё ещё довольное хрупкое юношеское тело к себе, прижимая к своей теплой груди. — Я вижу, мой мальчик наконец вернулся, — немного насмешливо сказал темноволосый, прижимаясь щекой к чужой макушке. Имел в виду, очевидно, что Дазай начал привычно огрызаться в ответ, да ещё и в тон. Просто прекрасно, это приводило в экстатический восторг, ни дать, ни взять. Куда более занятно иметь дело с тем, кто пытается напасть и укусить в ответ, а не с тем, кто безвольной куклой волочится следом и принимает любое положение в твоих руках. Уж кто, как не Мори, разбирается в этом. Дазай на этот раз не ответил, несдержанно фыркнув. Они двое ведут лишь им известные игры, о правилах которых обуславливаться вслух необязательно — они поймут друг с друга даже не с полуслова, а с полувзгляда. Дазай даже несмотря на свою неопытную юность умел читать суть в чужих хитрых глазах, сверкающих неприкрытой жестокостью. Мори, умудренный опытом, видел своего мальчика едва ли не насквозь, почти без труда умея выцепить в стеклянном пустом взгляде то, что нужно ему. Почти. Ведь его малыш растет и становится всё лучше. И однажды, вероятно, превзойдет его самого. Мори не хочется уступать позиции, как не хотелось бы никому, но одна лишь мысль приводит в экстаз — достаточно представить сейчас маленького и не до конца сформированного мальчика взрослым мужчиной. И дело тут совсем не в том, как он станет выглядеть спустя годы. Дазай не доверяет Огаю и не собирается, но его клонит в дрему, особенно рядом с чужим теплом. Сам он не замечает того, как медленно проваливается в сон, едва касаясь головой чужой руки. Мори же страниц через десять ощущает, как в его бок уткнулись носом, сладко посапывая и прижимаясь ближе, словно пряча лицо. Это вызвало почти ласковую улыбку — в сознании он может и сам по себе гуляющий котенок, но в сущности пока только ребёнок, которого нужно приласкать. И Мори старается, правда. Вот и сейчас опускает ладонь на угловатые плечи, чуть прижимая спящего мальчика к себе, а затем возвращается к книге, которая на деле-то совсем не художественное чтиво. *** День сменялся другим, но для Дазая они словно неподвижно стояли на месте. Иногда ему казалось, что у него основательно едет крыша и он выглядывал в окно, на улицу — ездят ли там машины. Он до дрожи в коленках боялся, что не увидит никакого движения за стеклом. Его откровенно пугало, когда за окном ни одна птица не пролетала мимо, не падал снег или не играли дети в снежки. Эта статичность чертовски пугала Осаму и этот страх был понятен лишь ему одному, растревоженному и предоставленному самому себе, чтобы справляться с навалившимся. Все изменило неожиданное сообщение, первой реакцией на которое был вопрос: «Не сплю ли я?» Тогда мальчишка без задней мысли укусил себя за руку, оставляя следы зубов, которые позже расцветут новым, маленьким синяком. Он не проснулся, а значит то, что он видел перед собой — правда. Чуя действительно написал ему спустя почти что два месяца полного молчания, и у шатена перед глазами вдруг пронеслось всё, чем они вдвоем занимались каждый раз при встречах. Эти прогулки, это веселье и нечто более личное — всё это снова ворвалось в его жизнь, пусть он и сделал множество попыток отгородиться от не только приятных, но и в чем-то травмирующих воспоминаний. «Привет Заходи ко мне завтра после обеда» Дазай долго смотрел в экран телефона, периодически просто потирая глаза. Мало ли, померещилось? Но звук оповещений говорил об обратном. «Если хочешь» Эта фраза пришла вдогонку спустя несколько минут тотального молчания со стороны кареглазого и он сглотнул. Чуя зовет его…к себе? Всё это казалось, мягко говоря, странным. Чуя предпочитал захаживать к Дазаю домой, а не звать к себе, да и обычно это сам Осаму был инициатором встреч и прогулок. Но после случившегося шатен рассудил, что уже не нужно ничему удивляться, ведь всякое бывает. Юноша долго думал. Каждую минуту, каждую секунду он прокручивал это у себя в голове. Переживал раз за разом то, что случилось и то, что только должно будет случиться. Он воображал себе, как завтра встанет, как будет собираться и как отправится к Чуе. О чем они будут говорить. Но каждый раз бросало в дрожь, будто это не старый-добрый Чуя, ради которого Дазай мог вполне превратиться в яндере, а насильник, покалечивший ему жизнь. И Дазай, который уже немного пришел в себя, вдруг возмутился — рыжий придурок поступил как негодяй! И вот так позволяет себе писать ни с того, ни с сего, будто он, Дазай Осаму, собачонка, которая послушно ждет его на привязи! Подумать только! Это ли не наглость?! Но любое возмущение все равно стихало при мысли, что это все-таки Чуя. Говорят, что влюбленный человек думать трезво совсем не способен. Дазай презрительно относился к любым людям, которые не способны рассуждать разумно, а едва стал таким сам — совершенно растерялся, ведь и без того в нем клокотали самые разные чувства к себе. Ненависть каким-то образом успешно переплеталась с самовлюбленностью, а страхи с полной самоуверенностью. Мальчишка был противоречивым во всех отношениях. Впрочем, как и все существующие люди. Какие бы эмоции Дазай не испытывал, он в конце концов дошел лишь до одного вывода — ему было страшно. И он не знал, как ему себя вести. Поэтому он и решил оставить всё на потом, на момент, когда столкнется с проблемой лицом к лицу. Тогда уж по ситуации и будет действовать. Пусть он и хорошо импровизировал, в этой ситуации страшно переживал, что все его таланты в одно мгновение покинут его. *** Следующий день — Мой мальчик не сумасшедший, чтобы я отправляла его к психиатрам или психотерапевтам! Я тебе об этом говорила много-много раз! Чуя поморщился от того, насколько громко тётя объяснялась по телефону с дядей и откинулся на спинку дивана, прикрывая глаза и глубоко вдыхая. Он так давно не был здесь, что уже забыл, какой у них мягонький диван. К слову, Баки, который тоже уезжал с ними, тоже соскучился по дому, развалившись на пушистом ковре, под журнальным стеклянным столиком. — Что значит «они бы ему помогли»? Ему не нужна никакая медицинская помощь! Он прекрасно справляется и с нашей помощью! Если тебе не нравится, что мы приезжаем к тебе, мы можем и не приезжать! Рыжик приоткрыл один глаз, наблюдая, как Коё ходила туда-сюда по кухне, превышая любую позволительную громкость. Эти споры у них с Рандо начались ещё с момента, когда Коё сгребла Чую в охапку и отправилась во Францию на эти два месяца, предварительно договорившись в школе и на секции, что это очень важно и что это ненадолго. Уж что она там наплела, Чуя не знал, да и его тогда мало интересовало. Коё не желала и слышать о том, чтобы записать племянника к доктору, который бы побеседовал с мальчишкой и помог ему справиться со вспышками агрессии, что случались по разным причинам. Она считала, что это подростковое и пройдет попозже само, а любые доктора станут пичкать его таблетками до состояния немощного хиляка и что к ним стоит отправлять только абсолютно сумасшедших. А Чуя, конечно, таким не был. Просто не мог им быть. Когда они приехали, Рандо особо против не был — его дверь всегда открыта для этих двоих, прочно вошедших в его жизнь. Однако ему казалось более разумным просто записать парня к врачу и оставить его на попечение профессионала, а не пытаться самостоятельно как-то угомонить нечто настолько неугомонное, как Чуя. На этой почве споры с Коё у них случались если не каждый день, то через день. Пока Чуя «остывал», молчаливо и угрюмо шатаясь по улицам французского городка, они неустанно говорили на эту тему, но к концу беседы чаще всего очень рассудительный молодой мужчина доставал бутылку вина, зная, что во-первых Коё не сможет отказать своей главной слабости, а во-вторых и ему самому нужно немного выпить после бесконечной болтовни родственницы, которую он по большей части слушает и не перебивает, периодически вставляя несколько слов. Чуя был удивлен, как только эти двое не научили Арахабаки лакать вино с ними, ведь любой вечер не проходил без бутылки. Но надо отдать им должное, никогда он не видел ни одного из них пьяным. На самом деле, сначала женщина была в замешательстве. Совершенно не представляя, как бы замять дело, она даже не спала по ночам первое время. Сначала в тот день на состязания заявился какой-то мальчишка, непонятно что мямливший, затем её мальчик сорвался прямо во время очередной демонстрации навыков и напал на своего оппонента, покалечив его. Она, конечно, и сама сорвалась, паникуя, отчего накричала на него, сказав, что он лишь приносит проблемы, с которыми никто не в силах справляться, а ответственность за них ложится лишь на её хрупкие плечи. Тогда Чуя, полностью сорвавшийся с цепи, высказал всё, что думает, ей в лицо, прежде ещё и хорошенько замахнувшись. Правда, Коё не та дамочка, которая позволит себя бить кому бы то ни стало. Ответная пощечина немного помогла Чуе прийти в себя, а затем убраться с её глаз долой, чтобы не ответить ей раз и навсегда. Озаки понимала, что этот сорванец не в том состоянии, чтобы отвечать за любые свои действия. Словно дикий зверь, вырвавшийся из клетки, его невозможно усмирить почти ничем. Оттого тётя и поспешила забрать его туда, где он будет находиться в кругу их маленькой семьи и не будет видеться ни с кем другим. Из друзей у Чуи на эти два месяца был только ленивый Баки, шипящий на Рандо и не позволяющий ему лечь в свою постель, сам дядя Рандо, которого из душевного равновесия вывести было вообще невозможно и тетя Коё, которая каждый вечер тискала рыжеволосого, поглаживая по широкой спине и причитая. Эта женщина на полном серьезе считала, что пребывание рядом с бесконечно спокойным дядей пойдет на пользу Накахаре. На самом деле, это так и было. Коё достаточно было не вмешиваться, она порой сама довольно сильно раздражала Чую и Рандо предлагал ей прогуляться по городу, а то и съездить в соседние города, посмотреть, что там интересного. Оставаясь наедине с Чуей, он просто занимался своими делами и даже если Чуя пытался его достать, чувствуя острую нужду в немедленной ссоре или даже драке, то у него никогда не получалось. На любой выпад или даже неприкрытое оскорбление мужчина реагировал донельзя спокойно, даже не всегда отвечая. В итоге Чуя, совершенно вымотанный своими попытками вылить весь свой негатив на кого-то другого, тихо сидел рядом с ним, насупившись, как обиженный ребенок. За два таких месяца пребывания во Франции Чую отпустило. Он немного отдохнул и у него было достаточно времени обдумать всё, что с ним происходит. И только к концу их визита он осознал, что далеко не каждая даже любящая мать выручила бы своего сорвавшегося сына вот так, немедленно оградив от всевозможных проблем, которые являются всего лишь последствиями его действий. Коё могла бранить его за то, что все их проблемы из-за него, но она делала столько всего, что это совершенно перекрывало любые её обвинения. Знаменательный день наступил так быстро, словно этого длительного перерыва и не было. Тётушка оставила его дома наедине, отправившись по делам, а он уселся на диване, глядя себе под ноги в задумчивости. Арахабаки тоже казался каким-то беспокойным: он то валялся на полу, то вертелся на диване, то вообще обнаглел и принялся коготками цеплять майку хозяина, привлекая к себе внимание. Неуверенный, едва слышимый стук в дверь вывел Чую из глубоких размышлений, а Баки тут же затих, шевеля ушами. — Привет. — Буквально на автомате выдал Чуя, открывая дверь Дазаю, который укутался в свой шарф по самые глаза. Из открытой двери потянуло морозным воздухом и у рыжего побежали мурашки по коже. Открывать зимой дверь в майке и босиком вообще так себе затея. — Привет… — почти что шепотом ответил шатен, шмыгнув носом. Чуя чуть отошел, предлагая ему войти, а затем закрыл дверь, направляясь в гостиную, где только что сидел сам, наблюдая, как Дазай выпутывается из теплой куртки и шарфа. Сам Осаму совсем скоро ощутил, насколько здесь душно и с позволения Чуи избавился от своего свитера грубой вязки, даже не бросив его, а аккуратно сложив и оставив в одном из кресел. В рубашке всяко лучше сидеть. Несколько мгновений неловкая тишина давила на обоих юношей. Чуя не мог найти верных слов, а точнее у него не находилось совсем никаких слов, чтобы хоть рот открыть. У Рандо он не только научился спокойствию за это длительное время, но ещё и молчаливости. Сам же Дазай, который порывался сказать столь многое, вдруг как язык проглотил и теперь беспомощно смотрел на рыжего, сидящего на подлокотнике дивана и смотрящего куда угодно, но не на гостя. — Чуя, прости меня, пожалуйста, — первым не выдержал шатен, сглотнув, потому что голос грозился дрогнуть в любой миг. Длительные переживания вновь вылезли наружу, захватывая его с головой и никакой обиды почти не осталось, лишь полное чувство собственной вины. — Я пришел туда, потому что хотел сделать сюрприз, но я не знал, я честно не знал, что это тебя так расстроит и поэтому я…я-я… Чуя, я… Дазай с каждой секундой все больше терялся, хрустя пальцами и начиная дрожать отнюдь не от холода совсем не суровой зимы. Накахара, который заметил всё это, тоже был не в состоянии сидеть истуканом и просто выслушивать чужой скулеж, тем более чей! Поэтому рыжий тут же сполз с подлокотника на диван к гостю, хватая его за плечо и поворачивая к себе. Тонкие брови сошлись к переносице. — Нет, это ты меня…прости, — с небольшим трудом выдавил из себя Чуя. — Ты ничего плохого на самом деле не хотел, а я тебя просто так обидел. И вообще, это не только я дурак, но и ты тоже — расстроился из-за такой мелочи. Нижняя губя мальчика дрогнула и Чуя понял, что, вероятно, сказал немного не то, что стоило бы. Поэтому неуверенная вторая рука вплелась Осаму в каштановые вихры, чуть сжимая, а затем нащупывая повязанный бинт и распутывая его, позволяя ему упасть на колени, обнажая второй здоровый глаз. В этих же глазах заблестели первые слезы. Накахара уже не задавался вопросом, почему Дазай такая плакса. Его больше волновало интересовало, почему он выглядел таким изможденным. — Нет-нет, не реви! Только не реви, я тебя прошу! — Чуя тут же свободной рукой вытер ему глаза, подсаживаясь ещё ближе. — Мы оба виноваты, оба, Дазай. Я тебя обидел ни за что, а ты себе напридумал всякой фигни. Прости. Я даю тебе слово, что такого больше не повторится. Слово Чуи Накахары. — Слово садового гнома? — Дрожащим голосом спросил Осаму, шмыгая носом и улыбаясь, на что Накахара недовольно нахмурился, а затем слегка усмехнулся, щелкнув юношу по носу. — А сам-то сильно меня выше, да? Да мы одного роста вообще! — Тут же отмахнулся рыжий, на этот раз не только вытирая ему льющиеся градом слезы облегчения, а ещё и ладонью протирая ему все лицо так, будто тарелку какую-то моет. Дазай рассмеялся, отпихивая его руки от себя и Чуя улыбнулся куда более искренне — ему, наверное, не хватало этого звука. А может, не хватало и самого Осаму. Теперь уже смысла таить нет. Хотя бы от самого себя. Хотя бы потому, что это очевидно, черт подери. — Мелкий, слышишь, — вдруг зовет его Чуя, когда между ними вновь залегла тишина, — иди сюда, я тебя обниму. Дазай без задней мысли подался вперед, навалившись на крепкого юношу всем весом, обхватывая руками и стискивая так крепко, будто порывался задушить бедного рыжика. Но Чуя в долгу не остался, сжав мальчишку так, что ребра должны были затрещать. Дазай все-таки пискнул в ответ, «нечаянно» дернув Чую за отросшие волосы и тот в ответ столкнул Осаму на пол с дивана, отпустив. Но вот Дазай-то его не отпускал, поэтому утянул Накахару за собой, ощутив чужой вес на себе в полной мере. Оба тихо засмеялись, расцепившись уже на полу. Чуя только поднялся, чтобы убрать хрупкий журнальный столик прочь, чтобы не мешался им, а затем включил телевизор и куда-то ушел. Дазай приподнялся на локте, переключив внимание на кота, который попадался ему на глаза много раз, даже как-то сидел с ним на одном дереве, но никогда не подходил настолько близко. Пушистая чернушка осторожно подошла поближе, принюхиваясь к вражескому объекту в лице развалившегося на ковре Осаму и тот протянул коту руку, позволяя себя обнюхать и познакомиться. В этот миг как раз вернулся Накахара, держа в руках какой-то пакетик, который Дазай заприметил не сразу, а вскоре получил им же по лицу, потому что Чуя целится и кидает не очень метко. Или же у самого Осаму реакция так себе. — Что там? — Непонимающе вскинул бровь шатен, садясь и запуская уже отогревшуюся за время пребывания в доме ладонь внутрь. Чуя же сел рядом, взяв своего усатого дружка в руки. — Кое-какая пидорская штучка, которая сразу же напомнила мне о тебе. — Не успел Чуя сказать это, как Дазай восхищенно визгнул, подобно девчонке, извлекая из пакетика голубой шелковый, достаточно длинный, легкий шейный платок. Он тут же повязал его вокруг шеи, а затем взял один конец и прижался к нему щекой, потираясь о приятную ткань. — Это ты мне подарок привез? — Дазай глядел на него с таким восторгом, что Чуе стало даже неловко. Право слово, он и забыл, как Осаму умеет заставить себя чувствовать неловко. В ответ рыжий кивнул с едва заметной усмешкой и вздохнул, наблюдая, насколько радуется такой мелочи этот сумасшедший малолетка. Даже душу греет, что ли. Чуя увлекся поглаживанием пригревшегося Арахабаки и не заметил, как Дазай подсел намного ближе, чем следовало. — Спасибо, Чуя-семпай, — прошептал Осаму, едва ли не касаясь своим носом его и чмокнул его в щеку совсем по-детски невинно, взглянув напоследок в глаза, прежде чем отстраниться. Чуя буквально бессознательно подался следом едва заметно, чуть приоткрыв губы. Кончики его ушей неумолимо заалели. — П-пожалуйста, — заикаясь выдал Чуя, почесывая кота за ушком. — Кстати, уже каникулы зимние начались. Ну, пока тебя не было, — поделился Дазай, так и сидя с нелепым видом из-за шейного платка, повязанного на шею. — Ты, наверное, рад, что тут ещё немного весной осталось доучиться и всё. — Честно говоря, сам не знаю. Не думал об этом, пока думаю о выпускных экзаменах. А там видно будет, — Чуя эту тему не любил обсуждать даже с тетей, от которой улизнуть было почти невозможно, что уж тут говорить об Осаму. Но Дазай не напирал, он вообще вдруг ощутил такое блаженное счастье, о каком не догадывался, когда с угрюмым видом топал сюда. — Понятно… а ты… ты уедешь после школы куда-нибудь, да? — Дазай задает тревоживший его вопрос, незаметно для себя принявшись теребить краешек подарка. — Дазай, я не знаю, я же сказал. Давай об этом не будем, ок? Как только я буду о чем-нибудь знать точно, я тебе расскажу, идет? — Чуя немного ощетинился, не глядя на юношу и тот вздохнул. — Да, конечно. Прости ещё раз… — Дазаю стало немного неудобно, а потом он перевел взгляд на выпутавшегося из объятий Чуи Баки и мягко усмехнулся. — Кстати, я видел часто эту пушистую штуку на улице. — Он у нас член семьи настоящий, а не просто штука, — Накахара с любовью говорил о своем питомце, который нарезал круги вокруг самого хозяина, очевидно, не имея другого занятия. — Тётя его недолюбливает, да и не хотела брать, но должна как-то с ним мириться… Чего? Чуя с гордым видом рассказывал о своем усаче, но взгляд, которым Дазай на него смотрел, вынудил нахмуриться и спросить, в чем же дело. Он смотрел на Накахару так, будто он…идиот. Не то, чтобы это было не так, но этот взгляд все равно был чересчур осуждающим. — Это кошка, Чуя. — Чего?! Какая ещё кошка? Не обижай его так! — Взвился хозяин кота, скрестив руки на груди. Вот ещё какой вздор! Арахабаки и кошка! В ответ Дазай неожиданно рассмеялся в голос, а затем наклонился вперед, подтащив черную жопку ближе, повернув её к Чуе и взялся за кошачий хвост, подняв его. — А бубенцы тогда где, Чуя-семпай? Ты свои каждый день видишь, а у него как их не увидел? — Дазай откровенно насмехался, крепко держа недовольного кота за хвост, чтобы продемонстрировать Чуе свою правоту. — Ах да! Ты не увидел их потому, что их нету! Юноша со смехом отпустил шипящего кота, чью честь уязвили, а настоящий пол обнародовали, да ещё и за хвост оттаскали. От обескураженного вида рыжика Осаму засмеялся ещё громче, ложась на пол и хватаясь за живот, едва в силах выдавить из себя хоть слово. — Может, и у тебя их нету, раз ты не знаешь, как они выглядят, а, Чуя? — Сквозь слезы, но уже от смеха, сказал шатен, не в силах спокойно смотреть на заалевшую моську надутого друга. — Ты хочешь проверить, Дазай? — Сипло прохрипел Чуя, нависнув над мальчишкой. На это Осаму вмиг прекратил смеяться, облизнув губы и взглянув на распалившегося не на шутку Чую. Руки сами потянулись к его лицу, опустились на щеки и большие пальцы ласково огладили их, ощущая жар. Сам же Чуя кусал щеку изнутри, проклиная себя в мыслях, ведь он не должен был этого делать, но ему так хочется и его так тянет, что нет никаких сил удерживаться в рамках приличия двух обычных друзей. Никакие они, к черту, не друзья. Кого он обманывает?! — Хочу. — Тихо-тихо говорит Осаму, подтягиваясь чуть выше и прижимаясь своим лбом ко лбу Чуи. Ну, а кто такой Чуя, чтобы отказать? Тем более, в предложении, которое сам высказал? Рыжий готов проститься с душой от того головокружительного минета, который Дазай сделал ему, уверенно забравшись ему в штаны и высунув свой юркий язычок, способный не только на гадости. Накахара, вопреки слухам, ни с кем и никогда ещё ничего не имел, поэтому сравнивать ему было особо не с чем, но то, как уверенно Дазай это делал, должно было натолкнуть на мысли, где этот паршивец только научился. Правда, рыжему было слишком хорошо, чтобы вообще быть в состоянии думать. Как горячо и жарко было только от присутствия Дазая рядом, как невообразимо чудесно и узко в его мокром рту и как прелестно смотрятся его чуть припухшие губки, растянутые вокруг до боли стоящего члена Чуи. Все это останется в памяти надолго, Накахара не сомневался, не помня себя от удовольствия и бессильно сжимая кофейную копну волос в кулаках, дрожа всем телом, когда оргазм накатил словно цунами и сдержаться было выше его сил. Дазай и вправду проверил, что там у него и как. И, глядя прямо в глаза, широкими мазками вылизал те самые яйца, о которых они спорили ранее, вбирая в рот поочередно то одно, то другое, посасывая их и прикрывая глаза. Чуе было больше стыдно за то, что он видел это, а не только ощущал. Позже, валяясь вместе с Осаму на этом же ковре и смотря какой-то криминальный сериал, он винил лишь себя за то, что сам якобы всей душой против этого и что Дазай малолетка, с которой связываться нет смысла, а сам на деле только и жаждет, как бы разложить его, заняться с ним горячим сексом и просто выбросить из головы все логические доводы. Накахара не понимал, что происходит на экране телевизора. Он видел только увлеченного Дазая перед собой, который внимательно смотрел сериал, аж приоткрыв рот и видел Арахабаки, оказавшегося вдруг дамочкой, валявшегося под батареей. Он неправильно поступает. Он должен отказаться от этой пагубной привязанности и забыть о том, что ему даже хорошо с Дазаем. Он просто вынужден прекратить эти игры в Ромео и Джульетту, потому что…боится. Бесстрашный боец Чуя Накахара совершенно не знал, что будет дальше и не мог совладать со своими настоящими чувствами, захлестнувшими неожиданно и с головой, как совсем недавно это сделал мощный оргазм. Но по телу, щедро обласканному желанным человеком, растекалась сладкая истома и даже руку поднять было попросту лень, не то, что еще вдаваться в серьезные раздумья. Чуя дал себе слово, что он найдет в себе силы прекратить эти игры в отношения. Дазай ещё совсем мальчишка, у него это пройдет, а сам Чуя плевать, что испытывал к нему что-то ответное — заблуждался, с кем не бывает. С этими мыслями рыжий решил оставить эту нелегкую задачу на потом, уверенный в себе и в том, что справится, даже если до сих пор выходило паршиво. Его горячая, мозолистая ладонь легла Дазаю на талию, а сам Чуя удобнее устроился, ложась затем затылком на его поясницу и прикрывая глаза. Осаму потянулся рукой назад наугад, нащупав чужую макушку и немного погладил его по разметавшимся волосам, невольно улыбаясь. Может, за всякие страдания приходит награда? Может, всё, что Дазай пережил, не осталось незамеченным хотя бы для судьбы и она даст побыть ему счастливым? По крайней мере, в этот момент Дазай был счастлив. Также, как и сам Чуя, случайно провалившийся в дрему на теплой, мягкой пояснице своего мальчика.