Пятнадцать лепестков сакуры

Теплая зима в этом году своим принципам не изменяла. Конец месяца тоже выдался куда более теплым, чем ожидался. Никаких снежных сугробов или бесконечных метелиц не наблюдалось, равно как и прохожих, укутанных по сами глаза. Шапки могли оставаться в шкафах, но всё ещё под рукой, а вязанные теплые шарфы уступили шарфикам полегче. Сам Накахара редко мёрз. Может потому, что все время находился в движении, а может по каким-нибудь другим причинам. Юноша не особо вникал, да и в тот период ему было сложно думать о чем-то другом, помимо ближайшего будущего, которое поджидало его в нескольких шагах, стоило только повернуть за угол. Пока он паковал свои чемоданы, доставая из шкафа какие-нибудь кофты и ветровки, то мыслями всё время возвращался к той теме, которую так не хотелось ворошить и больше всего не хотелось поднимать в реальности. Хотелось оставить все свои домыслы при себе, чтобы они никогда не претворились в реальность. Но всё ведь к этому и шло, некуда было деваться. Рыжий складывал свои футболки покомпактнее, укладывая их сверху на уже сложенные штаны, а в памяти вдруг всплыли слова Коё о том, что будто бы очень даже хорошо, что он, Чуя, не девчонка, иначе чемодан и дорожная сумки были бы не в единичном экземпляре. Наверняка, по себе судила. Уж кто-кто, как не Чуя, отлично знал, как тётушка куда-то собиралась, беря вещей больше, чем сможет потащить и больше, чем ей нужно. Чуя бы отвлекался такими мыслями всё время, но долго бегать от очевидного не удается никому. Он невидящим взглядом смотрел перед собой, пока копался в своем шкафу, осознавая, что расстаться с Кармой и Тачихарой будет не так тяжело, как с…ним. Рыжий имел эту невесть откуда взявшуюся уверенность, что намного проще ему дастся расставание с друзьями детства, которые не один год были рядом и многое пережили с ним бок о бок. Они стали частью его жизни, без которой та не была бы такой полной и яркой. Но даже так, голубоглазый все равно подмечал, что ему будет легче отпустить их и смириться с тем, что ежедневные посиделки исчезнут из его жизни. Намного тяжелее было смириться с тем, что из будней исчезнут глупейшие проделки одного глупого мальчишки, который бесцеремонно влез в его жизнь и обосновался там против воли Чуи. Накахара много думал об этом. И ему каждый раз не хватало сил сказать Дазаю прямо, что он собрался уезжать. Каждый раз рыжий что-то невнятно бормотал, отмахиваясь и оправдываясь тем, что он сам ещё ничего не знает. А он прекрасно всё знал, ещё с прошлого года всё было решено и оставалось только дождаться своего часа. И теперь ожидание омрачилось на несколько тонов, ведь он не только двигался вперед к мечте, а ещё и терял нечто важное по пути. Перед Чуей была развилка, в которой у него не было права выбора. Или он только тешил себя этим, ведь неизвестно, что бы он ещё избрал, если бы действительно смог. Кем на самом деле был этот Дазай? Он был мальчишкой, у которого было ещё много всего впереди. Он также был ребенком, который ещё многого не понимал. Так полагал Чуя, когда скрепя сердце решал, что им обоим будет намного лучше, если всё будет так, как должно быть — Чуя уедет, чтобы строить карьеру, а Дазай подрастет и это подобие отношений останется в его памяти размытым воспоминанием, похожим на сон. Накахара решил для себя всё сам, даже не спрашивая мнения Осаму. Лишь только потому, что не готов был услышать куда более весомые и правдивые аргументы в ответ. «Дурость. Он ещё найдет свое настоящее счастье потом, а может и вообще поумнеет, и поймет, что пидором решил побыть только из-за показухи. Мало по молодости ошибок делают, что ли? Я не дам ему совершить такую ошибку.» Это было всё, чем Чуя старался занять свои мысли, вообразив, будто он делает благое дело для них обоих. И даже так он не задавался вопросом, почему хотел «уберечь» Дазая от ошибок. Пусть и ответ был очевиден. Знал ли Чуя, насколько был далек от истины? Интуитивно улавливал. Но упорно не хотел признавать. А если рыжий и упирался в чем-то, то разубеждать его было бесполезно. *** Это была как раз та пора, когда начинались экзамены и Дазай, обычно лезущий везде без спросу, дал Чуе времени для себя и шанс нормально подготовиться. Любые прогулки или посиделки остались пока только приятными воспоминаниями, которые иногда преобразовывались в не менее приятные сны, но Осаму не расстраивался слишком сильно. Он знал и был полностью уверен в том, что это всё временные меры и совсем скоро они с Чуей снова будут сидеть где-нибудь на качелях детской площадки, хихикая над какими-то глупыми выходками Дазая. Иногда, конечно, Осаму становилось совсем невмоготу и он с особой надеждой названивал своему рыжему счастью, но тот ожидаемо не брал трубку или не отписывал в соц.сетях. Дазай знал, что так будет, но все равно с грустной улыбкой вздыхал. Когда вот так долго находишься наедине с собой и своими опасениями, то волей-неволей начнешь печалиться. Откровенно говоря, кареглазый побаивался, как бы в один день Чуя просто не растворился в воздухе, как мыльные пузыри, бывает, лопаются совсем неожиданно. Любуешься им и его радужными переливами на солнышке, даже тянешься рукой к нему, желая ощутить эту красоту, но не успеваешь даже поднять руки — он растворяется, а от него остаются только брызги, которые попадают на тебя и приятно холодят в жару. И больше ничего. Мальчик уже не так сильно смущался признавать, что действительно влюблен по уши. И он не хотел терять свою первую, так уж случилось, любовь. Дазай понимал, что это огромная редкость, когда человеку удается на всю жизнь остаться с тем своим человеком, которого однажды увидел и сердце уже навеки пленено им, а затем и отдано ему. Но всё равно надеялся на это всей душой, совершая распространенную ошибку почти каждого человека — позволил себе думать, будто он в чем-то особенный, что именно он заслуживает той чистой, искренней и вечной любви, что именно ему должно повезти. Просто потому, что это он. Ведь если бы это было не так, то встретился бы ему иначе в жизни такой замечательный человек, как Чуя? Он полюбил Дазая таким, каким он был. Ему от мальчишки ничего не было нужно. А ещё рядом с этим парнем, что его так чертовски сильно любил шатен, исчезали любые тревоги и страхи. И не может же быть судьба так жестока, чтобы отнять такого золотого человека у Дазая? О том, чтобы сам Чуя был инициатором разрыва, Осаму даже не думал. Такого не могло быть. Несмотря на то, как сильно Осаму тревожился по данному поводу, он старался как можно меньше капать на мозги Чуе с вопросами про его последующее обучение, понимая, что рыжику итак должно быть несладко. Юноша помнил, что тётушка Чуи не сахар, и не понаслышке знал, как трудно бывает порой находиться в своем же доме. У него был свой аналог надоедливого родственника, от которого хотелось забиться в самый дальний угол, едва зазвучит его голос где-то рядом. Осаму с трудом терпел болтовню Мори, но в последнее время даже не огрызался, решив поберечь силы для чего-то более толкового. Да и Огай обычно всегда находил способ наказать за дерзость куда более изощренным способом, чем обычным углом. Потому провоцировать его выдумать наказания было не самым хорошим занятием. Сказать честно, после того, как у них с Чуей все наладилось и вспыхнул этот радостный огонек понимания и взаимности, Дазай стал немного спокойнее. Так обычно бывает с душами каких-нибудь лютых мертвецов в фильмах, которым всего лишь нужна помощь, чтобы те смогли упокоиться. После обряда они уже никого не тревожат и никому не докучают. Дазай сильно от лютого мертвеца не отличался, поэтому на нем эта схема тоже сработала — больше он не пытался довести своего опекуна до белого каления или не стремился собрать в четвертый раз на неделе всех учителей в кабинете директора. И такие перемены непременно радовали темноволосого мужчину, который внимательно наблюдал за своим подопечным почти всё время. Ему не мешала ни его постоянная занятость на работе, ни усталость, которая нещадно захватывала все тело, едва на город опускались сумерки. От его цепкого, внимательного взгляда не ускользала почти ни одна деталь, которая могла бы дать хоть какое-то представление о происходящем с его сынишкой. И он предпочитал, как и обычно, не вмешиваться. Будучи мужчиной мудрым и рассудительным, Огай решил оставить всё на самотек и взглянуть, как справится Дазай с тем, во что впутался. Иногда было желание сказать мальчишке напрямую, что даже в миг, когда всё кажется замечательным и безупречным, всё может обрушиться. Самое досадное состояло в том, что его мальчик знал это и понимал эту фразу вполне хорошо, но, казалось бы, напрочь забыл о существовании этого нехитрого закона в момент, когда попал под влияние любовного дурмана. Любовь кружит голову всем, вскружила и мальчишке. И Мори не мог винить его за это, пусть порой было немного неприятно наблюдать за ним. Сам Огай не помнил, когда испытывал такую пьянящую влюбленность. Он тоже был человеком, самым обычным, со своими чувствами и эмоциями, но никогда он не позволял себе потерять голову и предаться тому, что отняло бы у него способность здраво мыслить. В силу своего безупречно здравого мышления, уже несколько вечеров подряд Мори мастерски сводил любые темы за ужином к тому, какая прелестная доченька у заведующего отделением у него на работе. Огай впервые упомянул её совершенно случайно и заметил кое-что интересное — Дазай отказался слушать об этом почти сразу же, хотя обычно он предпочитал не вставлять и слова в монологи приемного отца, делая вид, что слушает. После этого Мори решил продолжить эту тему, окрестив маленьким экспериментом, желая подтвердить свои догадки. И они вполне себе нашли реальное подтверждение спустя некоторое время — Дазаю не нравилось слышать о том, какая хорошенькая малышка у его коллеги лишь потому, что он сам ещё не совсем вырос и ребёнок в нем откровенно ревновал своего папочку к другому ребенку. Этого Дазай бы никогда не признал, но Мори и без него это знал. Поэтому попросту наблюдал за его реакциями, лишь усмехаясь уголками губ. Осаму избегал этой темы любыми путями, порой принимался спорить, что дети все одинаковые или какие у него там ещё были аргументы. Огай только молча слушал их, не забывая кивать и наслаждался тем, что его мальчик, такой язвительный и вредный, всё равно любил своего папочку. Ведь от того, что их связывало, Дазаю некуда деться и не вытравить из памяти всё то, что было. Мори это удовлетворяло на всех уровнях, а Дазая злило и заставляло чувствовать себя беспомощным. И всё лишь потому, что он упирается, не желая принимать то, что ему дают… Когда разговор вновь перетекал в знакомое русло, шатен готов был либо отрезать уши себе, либо язык своему опекуну. Дазаю осточертело слушать о том, насколько милая эта Элис со своими золотыми локонами. Какая же она послушная, как она сразу бежит к мужчине на коленки или на ручки. А какие у неё замечательные платья с пышными бантами на талии! Дазай после этого стал как-то предвзято относиться к любым бантам, искоса поглядывая на них. Слушать всю эту болтовню ему быстро надоело — он не особо любил разговаривать с Мори, так ещё и слушать, как он кого-то бесконечно нахваливает! Сам Осаму, к слову, даже не думал, что может ревновать мужчину или что-то в таком духе — нет, конечно! Какие глупости… В очередной раз, когда Мори вновь вскользь задел эту тему и стал развивать её, Дазай также незаметно ускользнул из комнаты, пользуясь тем, что Огай стоял к нему спиной. Лучше сходит прогуляется и подышит свежим воздухом, чем будет слушать то, что уже слышал тысячу раз. Когда шатен оказался на улице, то поспешил убраться подальше, чтобы Мори не вернул его домой. Но Дазай как-то незаметно для себя все шел и шел, пусть уже и покинул их улицу. Ноги несли его сами и он, задумавшись снова ни о чем ином, как о своем Чуе, оказался на знакомой улице, где каждый дом он разглядел уже множество раз, а дорога перед ним вела лишь к одному месту, в которое он наведывался по утрам и порой после школы. Сделав еще несколько шагов, Дазай приблизился к калитке, а затем опомнился и хотел было уже идти прочь, ступил назад, но заметил сидящую на ступеньках небольшую фигурку, совершенно одинокую и выделяющуюся темным пятном на фоне белоснежной зимы. Осаму прикусил губу, тяжело вздохнул и вошел во двор, медленно направляясь к мальчику, сидевшему там в полном одиночестве. Нужно было быть глухим, чтобы не услышать, как громко предавались удовольствиям старшая сестра малыша и её, скорее всего, будущий муж. Акутагава глянул на гостя исподлобья, а затем крепче прижал к себе колени, тихо сопя. Судя по тому, как мелко он дрожал и какой красный у него был носик, сидел он там не первый час. Дазай потер одну руку о вторую, чувствуя себя немного неловко. — Давно здесь сидишь? — Дазай сказал первое, что пришло на ум, совсем не зная, как бы подступиться поближе. В ответ малыш только кивнул и Осаму подошел поближе, приседая перед ним на корточки, а затем взял его лицо в свои теплые ладони, приподнимая. Рана, которую ребенок заработал не так уж и давно, уже немного затянулась, но шрам от неё обязательно останется. Акутагава молча позволил себя рассматривать, только опустив глаза. — Не хочешь погулять? — Поинтересовался Осаму, как ни в чем ни бывало. Он, в принципе, ожидал какой-нибудь обиды или даже испуга, но Рюноскэ только кивнул, встав со ступенек и отряхнулся, подняв голову на поднявшего следом Дазая. Холодная маленькая ручка через несколько мгновений уже грелась в более широкой, теплой ладони юноши. Место, куда они направились, было все той же детской площадкой, на которой они могли просиживать по нескольку часов кряду. Акутагава обычно спокойно сидел и думал о чем-то своем, согреваясь рядом с парнем, пока Дазай терялся в собственных размышлениях, глядя в пустоту перед собой. Тут уж особой разницы не было — глядеть в пустоту внутри себя или перед собой, не так ли? Едва они заняли с давних пор облюбованную ими лавочку, то Дазай затащил малыша к себе на колени, приобнял его и прикрыл глаза. Мелкий итак достаточно насиделся на холодном. Где-то вдалеке послышался собачий лай и Осаму как-то нервно усмехнулся — они и сами были похожи на бродячих псов, которые выживают, как сумеют. Что он сам, что малыш Акутагава — всего лишь брошенные на произвол судьбы щенки, которые потерялись в бесконечном переплетении проулков и забота о них лежит друг на друге, а то и на самих себе. Дазай не испытывал угрызений совести по поводу того, что сотворил с ребенком, потому что её у него и не было толком. Одна удивительная мысль вдруг пронзила его сознание, когда он запустил руку в отросшие волосы мальчика, почесывая его. Если задуматься, то он, Дазай, для Мори такой же Акутагава — потерянный и всеми брошенный, которого он однажды взял под свое крыло по причинам, лишь ему одному известным. Такая параллель была для Осаму чем-то новеньким и он крепко так задумался обо всем этом. Но его вдруг отвлек неожиданно подавший голос Акутагава, который запрокинул голову назад, чтобы видеть Дазая. — Я бы хотел собаку, — ни с того, ни с сего вдруг поделился мальчик, на что Дазай сначала удивленно похлопал глазами. Словно мысли его прочел по поводу бродячих псов, маленький хитрец. Но потом Осаму лишь мягко усмехнулся, оставив такую просьбу без ответа. Почему-то ему казалось, что даже если о самом Рюноскэ не заботились должным образом, то сам он смог вынести что-то из этого для себя и совестно заботился бы о порученном ему существе. Хотя, Дазай мог и заблуждаться, ведь что в таком нежном возрасте ещё можно вынести для себя? — А кушать хочешь? — Были, к тому же, куда более насущные вопросы, чем возможные питомцы, которых Хигучи, наверное, не позволила бы никогда. Потому что, будем честны, за одним-единственным младшим братом уследить не могла. С учетом того, что он был одним из самых не проблемных детей, которые только существуют. Ответа не последовало, только неопределенно вздернутые плечики взамен, но Дазай прекрасно знал, что ребёнка могли запросто забыть покормить этим утром. Если Хигучи готовилась к приходу своего дружка, то была занята собой. В такие минуты Осаму было интересно, какими были их родители и что бы они сказали на всё это. И никогда не было интересно, как там его собственные родители, которых он лишь одним усилием воли забыл. — Хочешь-хочешь, итак кожа да кости одни, — с улыбкой отозвался шатен, а затем встал вместе с мальчишкой на руках, перехватив его поудобнее. — Сейчас пойдем обедать. Дазаю не нужны были слова, чтобы знать, что мальчонка благодарен. Он даже в таком возрасте отлично понимал, что кареглазый делал для него много всего важного и он должен быть благодарен за это. А сам Осаму…внезапно понял, что мог бы быть чуть более ответственным за того, кто не просто уличный котенок, но целый чужой ребёнок. Ребёнок, который ему доверился и даже любил его. Смахивать каждые пару минут всегда лезущие в глаза волосы ему не пришлось, ведь он совсем недавно одолжил у одноклассницы миленькую заколку с вишенками, которую исправно носил каждый день, упрощая себе жизнь. Иногда он подумывал одолжить ещё две — уже для Акутагавы, чьи волосы нуждались в стрижке. Заколки, к слову, достались юноше за небольшую ответную услугу. Девчонки в их классе уже вошли в тот возраст, когда их интересовало примерно то же, что и мальчишек. И Дазай только убеждался в том, насколько бывают люди похожи на животных, когда заколку ему отдали в обмен на то, что он всего лишь несколько секунд полапает чужие грудь и бедра. Ему даже не приходилось делать вид, что ему нравится. В этом плане Дазай отличался от других парней своего возраста, потому что мечтал скорее о том, как бы помять задницу Чуи. И на него тоже иногда накатывало безудержное возбуждение, как в прошлый раз, но у него всё равно не стоял круглыми сутками. Хотя бы потому, что в этой жизни всё ещё было что-то помимо животных потребностей, разве нет? Все те девочки, которые раньше обсуждали его вслух и смеялись над ним, вдруг совершенно иначе стали относиться к Дазаю, обтираясь вокруг и норовя прижаться к нему какой-нибудь сокровенной частью тела. Ему самому было всё равно, но за такие небольшие услуги, как провести рукой по уже влажной промежности, обтянутой тонкой тканью трусиков, он мог получить что-нибудь полезное. Один раз даже обед так перепал. И все были довольны. Относительно, потому что даже вкусный обед не отменял того факта, что все вокруг были испорчены уже в таком возрасте. Стайки девчонок были более, чем уверены, что мальчишки в них заинтересуются ещё больше после таких тисканий, захотят теснее пообщаться. Но совсем не понимали, что только сильнее отталкивают от себя, добровольно вешая на шею клеймо озабоченных животных. Дазай с каждым днем становился более желанным в кругу сверстников, потому что редко отказывал в последнее время, но всё больше он убеждался, что люди отвратительные. Единственный, кого он не смел мешать с грязью — Чуя, который тоже не был святым, но и таким животным он никогда бы не стал, уж в этом шатен был уверен. Вторым человеком в его жизни, или скорее половиной человека, был маленький Акутагава, который в самом деле ещё слишком маленький, чтобы суметь низко пасть в глазах Осаму. Да и он прогнозировал себе недалекое будущее так, что Акутагава в его представлениях не слишком-то изменится, когда подрастет. Последний человек, не то, чтобы важный, но занимавший слишком много места жизни Осаму — Мори. Он-то тоже отлично справлялся со своей ролью, демонстрируя, насколько мерзкими и гнилыми бывают люди, и Дазай бы без проблем смирился с этим фактом, только если бы он был абсолютно безразличен кареглазому мальчишке. Но он, к сожалению, не был. И парню приходилось как-то мириться с этим, постоянно сталкиваясь со множеством противоречий, с которыми приходилось разбираться всё время. Иногда Дазай нарекал на эту жизнь и её устройство — зачем всё настолько сложно?! Неожиданный собачий лай раздался где-то ближе в этот раз, заставив Дазая вздрогнуть и вернуться в реальность, в которой Акутагава оказался слишком тяжелым, чтобы таскать его на руках. Но Осаму даже неожиданно для себя самого только поднапрягся, топая вперед — уж слишком счастливым выглядел черноволосый мальчик на его руках, обнимавший его за шею.