Пятнадцать лепестков сакуры

Такая теплая зима, как в этом году, была всего только два или три раза на веку старших горожан, совсем немного баловала почти весенним теплом — изменчивым, но ласковым, едва ощутимым, призрачным касанием. Совсем не холодный январь сменился таким же февралем, который вместо положенных ему лютых морозов отличился прохладой и выглядывающим из-за туч солнцем, которое потихоньку набирало силы для обещавших быть жаркими весны и лета. Рыжему молодому человеку было невыносимо душно ещё около полутора часа назад, когда он пытался пройти очередной уровень в игре, наклоняясь то влево, то вправо, словно это ему поможет. Удивительно, как только он джойстик на две части не разломал в очередном рывке к победе. После тщетных попыток пройти уровень, Накахара откатился на полу назад, чтобы прислониться затылком к дивану. Игра ему с самого начала как-то не шла, не было в ней того привычного наслаждения. Да и настроения в целом не было. Не хотелось ничего, кроме как валяться лицом вниз, но и такой роскоши рыжий себе позволить не мог — тётя Коё быстро бы приписала ему как минимум пять вероятных недугов и велела бы собираться к врачу. Поэтому приходилось изображать обычную активность. Юноша не был болен, да и не сказать, что хандрил. Он вообще подозревал, что у всех, кто выпускается, одинаковое состояние: некая задумчивость, немного растерянности и полнейшее нежелание даже пальцем пошевелить. Правда, Чуя ещё помимо прочего терзался виной за то, что не был честен с Дазаем. Эта кареглазая напасть пыталась достать Чую в любой свободный миг, но терпеливо выжидала, и каждый раз Чуя говорил, что очень занят. Дазаю делать было нечего, кроме как поверить. Да и он был уверен в рыжике, даже не представлял себе, что Накахара может как-то увиливать от встреч и разговоров, ведь у них всё так хорошо в последнее время! Чуе становилось немного неудобно. Он мог бы написать хоть одно-два сообщения, мог бы поговорить по телефону с Дазаем хоть несколько минуточек, но всё время откладывал, зная, что итак этого не сделает. Душой кривить было нечего — ему самому этого хотелось. И тем не менее, он отлично понимал одну вещь: если они с Дазаем действительно признали бы хоть какие-то отношения, то им было бы в разы сложнее расставаться, чем на данный момент. Чуе так хотелось как-то безболезненно всё это сделать, затолкать все чувства поглубже, забыть обо всем и остаться просто друзьями, которые пишут друг другу раз в полгода. Удручающе на него действовал тот факт, что этого не будет. И рыжему бывало страшно представить себе, как на самом деле все будет. Поэтому он предпочитал отвлекаться дурацкими шоу по телевизору или видеоиграми после очередного сданного экзамена. Парень ленивым взглядом окинул комнату, разглядывая хорошо знакомые вещи, невольно вспоминая какие-то истории, связанные с некоторыми из них. Неожиданно на глаза попался Баки, чей пол недавно они раскрыли вместе с шатеном. После того случая Чуя при любом взгляде на свою кошку вспоминал произошедшее между ним и Дазаем, и внутри вспыхивало желание. Жажда не только повторить всё, но ещё и просто увидеться с Осаму, а не вспоминать его, вызывая всего лишь образ перед глазами. Коснуться, пожать ему хрупкую ладонь, совсем не мужскую, и резко притянуть в объятья, вдыхая запах его шампуня, который был ему вместо духов, очевидно. Самого Дазая было мало. Его дурости и язвительности катастрофически не хватало. Сначала к нему тяжело привыкнуть, он кажется слишком подавляющим, находящимся буквально сквозь, самым настоящим энергетическим вампиром. Но со временем также тяжело привыкнуть к его отсутствию. Но ведь Чуя борец. Чуя был уверен, что справится. Рядом с усатой чернушкой, которая сладко спала, лежал телефон и Чуя потянулся за ним, ожидаемо находя более пяти сообщений от Дазая. Он смахнул их, словно не видел и позвонил Карме. Кроме него никто не мог всего лишь парой слов сделать так, чтобы Накахаре полегчало. Ему даже не нужно было что-то рассказывать, посвящать в курс дела, объяснять. Мальчик понимал с полуслова и обычно не разводил сопли с утешением. Он просто помогал отвлечься, поболтать ни о чем, и ни с кем у Чуи это не выходило так естественно, как с тем же Кармой. — Как твои экзамены? — Живо поинтересовались на том конце провода. Чуя потянулся, а следом за ним извернулась мурчалка на пушистом ковре. — Да нормально всё, сдаю потихоньку. Уж проще кулаками махать на занятиях, чем сидеть все зубрить-писать, — пожаловался Чуя, развалившись рядом со своим питомцем. Послышался веселый смешок второго рыжика. — Ты только представь: ты не только сильным будешь, но ещё и умным! Все девочки твои, Чуя, — утешил его Карма. — Они итак все мои, если захочу, — буркнул рыжий, второй рукой любезно почесывая подставленное ему кошачье брюшко. Вдруг юноша чуть нахмурился, перебивая уже начавшего было говорить Карму. — Слушай, Карма, вопрос есть. Важный. Такой, что подумать надо. — Над ответами на все вопросы нужно думать, не суди по себе, — сказал мальчик, хихикнув и устроился поудобнее, чуть посерьезнев. С Чуей нужно знать меру — пошутишь лишний раз и неожиданно можешь обидеть каратиста. То, что он в состоянии все кости кому-то переломать и наизнанку вывернуть, не отменяло тонкой душевной организации, хотя таковая у Чуи проявлялась крайне редко. — Пошутист какой, — фыркнул Чуя, наглаживая кошку, а затем поднял взгляд к окну. — Вот скажи, что б ты делал, если бы тебе пришлось отдавать своего любимого кота кому-то навсегда, а ты очень сильно этого не хочешь, потому что к коту привязался? Тяжело тебе твоего кота бросать, неправильно это как-то. В ответ послышалось задумчивое мычание, а сам Чуя только принялся почесывать своего дружка за ухом, наблюдая, как он притирается к хозяйской руке, выпрашивая ласки. Удивительно, как этому комку шерсти хватало наглости вести себя, как ни в чем не бывало — ещё только утром так больно укусил Чую за ногу! — Ну, я бы напоследок натискал своего кота. Пару дней подряд кормил бы чем-нибудь супер-вкусненьким, купил бы на прощание какую-нибудь игрушку ему. Чтобы лихом не поминал, — пожал плечами Карма, не ожидавший такого вопроса. Сам Чуя лишь кивнул, а затем поспешно согласно промычал, вспомнив, что это не видео-звонок. Затем Накахара тяжело вздохнул, прикрыв глаза. Ах, если бы речь шла только о коте… — Я отдам тебе Бакича, когда уже буду уезжать, — вдруг сказал Чуя, глядя из-под полуприкрытых век на зевающую клыкастую морду. — Коё не разрешает брать его с собой, да и он сам не фанат дорог, всё время жалуется. — Ты бы хоть раньше сказал. Хотя, и на том спасибо, а то ты бы ещё в день отъезда прям мне его вручил и просто ушел, — с шуточным недовольством отчитал его друг, а затем как-то грустно вздохнул. Он знал, что Чуя совсем скоро уедет, смирился с этим, поддерживал, но всё равно это все было как-то печально. Сам он тоже через какое-то время будет выпускником, тоже станет задумываться о том, куда поступать, но по нему так сильно скучать уже будет некому. Его Эйс не из тех людей, которые горем убиваются по таким поводам. Да и он взрослый мужчина, может и приехать, если захочет. А родители они есть родители и всегда причитать будут, что деточка выросла так незаметно. — Ты повозмущайся ещё, я его Тачихаре отдам. Он как раз любит кошек, — рассмеялся Чуя. — Нет! Ещё чего! Этот живодер не заслужил никаких кошек! — Тут же начал уже всерьёз возмущаться мальчик, аж присев на край кровати, потому что до этого ходил туда-сюда по комнате. — Да брось, он всего раз кота из окна выкинул. Тот итак приземлился на лапы, не забывай об этом, — попытался утихомирить его Чуя, улыбавшийся уже во весь рот. И правда, любые разговоры с Кармой чудесны. Это не Тачихара, с которым любой разговор в драку скатится за считанные минуты. И что самое интересное — ещё ни одна драка не довела их до реальной ссоры. — А тупые качки вроде него приземляются на голову, да? Ты же его там бросаешь на секции, как игрушку. — Мы друг друга оба бросаем, но чаще всего против правил, за что тренер нам дает по ушам каждый раз, так что ты в чем-то прав — может он отбил Тачихаре что-то важное, — Чуя аж дернулся оттого, как звонко вдруг засмеялся Карма. — Не забывай, что и тебе достается с ним на пару, так что у вас обоих там что-то отбито, — хихикнул мальчик. — Между прочим, было бы неплохо как-нибудь всем троим увидеться на днях, что скажешь? Тачихара говорил, что букетик тебе на прощание подарит. — Ну да, ты один у нас божий одуванчик, всё у тебя на месте, — даже как-то ласково улыбнулся Чуя, вновь прикрывая глаза. Перед глазами возник счастливо улыбающийся Карма. — Можно и собраться. Только у кого-нибудь дома. А этот петух по-любому какую-нибудь клумбу обворует, чтобы цветов нарвать. — Мои родители будут не против, они вас двоих любят, дурачков, — улыбнулся вновь Карма. Друзей у него много не было, а его мама радовалась тому, что у её сына такие хорошие товарищи. Тачихара пусть и был нагловат, но вести себя, где надо, умел. Ну, а Чуя, если не хмурился, мог запросто завоевать чье-угодно сердце. — А насчет Тачихары…это всё с клумбой — в лучшем случае. В худшем — поставит тебе синяк под глазом и скажет, что это фиалка. Парни вновь рассмеялись, потому что похожий случай у них уже был. Чуя совершенно забылся в этом разговоре, уже не чувствуя сковывавшего его напряжения и переживаний, которые никоим образом не были связаны с экзаменами. О них он переживал меньше всего в виду сложившейся ситуации. *** Дазай провел на подоконнике своей комнаты большую часть дня. С момента, как он встал утром, он покидал комнату только дважды. Чтение не шло, а больше и заняться-то было нечем. Слоняться душой неприкаянной по дому не хотелось, потому что было слишком тихо и пусто. Вообще Осаму всегда что-то было не так. Если дома был Огай, то шатен сидел в своей комнате из-за этого, не желая разговаривать, а если мужчина был на работе, то он всё равно сидел у себя. Потому что слишком уж мертвенная тишина в этом огромном доме. Юноша задумывался о том, чтобы завести какую-нибудь живность, и это сразу наводило его на мысли о чуином Арахабаки, вызывая улыбку. Особенно на лице появлялась глупая усмешка от тех воспоминаний, когда Дазай решил порадовать Накахару лаской в честь встречи. Пока Чуя усердно трудился со своими экзаменами и занятиями, кареглазый коротал время, глядя в окно и периодически слушая противный собачий лай. Соседи с этим ничего поделать не могли, да и Осаму тоже. Разве что в уши себе залить меди или как там в наш век справляются с нежелательным шумом. Постепенно мальчишка вновь поддался хандре, что не укрылось от его опекуна. Дазай мог посолить чай, не заметить этого и отдать Мори, а потом на полном серьёзе не понимать, почему тот смотрит на него исподлобья, одним только взглядом интересуясь, в чем дело. Но даже так, это кое-как шло ему на пользу — Мори отмечал, что он стал вести себя ниже травы, тише воды. Никаких скандалов и грызни не наблюдалось уже более месяца, и мужчина даже сам попытался хоть как-то вызвать эмоции в своем подопечном. Брошенная им фраза о том, что Дазай стал шелковым после того, как случились какие-то вполне ожидаемые неурядицы, была пропущена мимо ушей и встречена одним лишь отстраненным кивком. Осаму едва ли слушал его, машинально кивая на его слова и иногда вот так пропускал даже предложения заняться сексом. А тут заднего хода уже не было — если согласился, значит работай. Дазай не считал все эти разы чем-то существенным. Они были, и они пройдут, как плохой сон. Единственное, что у него было взаправду — минет Чуе и горячие поцелуи с ним же. Дальше он не заходил. Остальное же — кошмар длиною в почти всю жизнь, не более. В очередной раз собака заскулила где-то внизу и Дазай выглянул в окно, выпрямляясь и пытаясь заглянуть за ограду. Видно было плохо, только разве кончик хвоста, которым помахивал лабрадор. Молодая девушка вышла из дома, прежде накинув на себя куртку и направилась к собаке, но заметила в окне Дазая и помахала ему, тут же улыбаясь. Мальчик кивнул в ответ, не меняясь в лице. Любой разговор с соседями напоминал ему о том, что вытворил его любимый опекун, как только они переехали сюда. Мори знал, что Дазай своенравный мальчик и просто так терпеть его домогательства не стал бы. И оказался прав, ведь Осаму тут же принялся устраивать сцены и истерики, жаловался соседям, кричал или визжал, даже из окон несколько раз пытался выпрыгнуть. Будь они обычной семьей, так и соседи бы отреагировали как-нибудь — позвонили бы в полицию, мол, эти двое, во-первых, мешают покою, а во-вторых нечто странное там у них происходит. Черноволосый мужчина был стратегом от природы, поэтому, сообразив, что к чему, прошелся по соседним домам, познакомился со всеми поближе и предупредил, что сынок у него немножко больной, проблемки с умственным развитием и что от него можно ожидать всего. Сам же Дазай не понимал, почему всё соседи к нему относятся так хорошо, хотя он безобразничал большую часть времени. Мори же со спокойной душой продолжал жить той идеальною жизнью со своим ребенком, которую рисовал себе ещё в далекой юности. Жизнью, в которой не было никаких запретов на его тайные фантазии, где никто бы не смог найти повода засадить его и отобрать у него сына. Но покой был до тех пор, пока Дазай случайно не узнал о поступке отца. Кричал он тогда достаточно громко, чтобы услышали и в далекую Йокогаму. Но от этого клейма, так сказать, уже не избавиться, и Осаму даже не пытался разубедить окружающих в хорошо отлаженной лжи своего приемного отца. Пусть всё так и будет, уже ведь ничего не попишешь. Мори вновь оказался на несколько шагов впереди и не брезговал никакими методами, только бы оставить подле себя дитя и любовника в одном лице. Осадок от той ситуации остался, да и ещё раз подтвердилось, что нужно сбежать при первой же возможности. Сам он тоже смог бы о себе позаботиться не хуже, и при этом не пришлось бы ни у кого брать за щеку. Но порой мальчишку всё же одолевали сомнения. Чем отсасывать кому-то в грязном, темном переулке, лучше уже подставиться тому, кого знаешь. Более-менее знаешь, так сказать. Юноша мог бесконечно фантазировать на тему того, как стал бы жить припеваючи после побега, но он был знаком с реальностью. Знал, что его ещё не остывший труп окажется в первой лучшей канаве к вечеру второго дня после его побега. Потому что уличная жизнь — это не теплый дом, где пусть и нелюбимый человек, но есть хоть какая-то стабильность. Дазай вспоминал Мори слишком часто и как-то нехотя. Как-то так получалось, что Огай присутствовал в его жизни не только на физическом уровне. И Осаму, честно говоря, пытался это дело как-то уладить, избавиться от него. Вон только вчера об этом заговорил сам мужчина, напомнив ему, как тот пытался убить себя или угрожал ему, что сдаст полицейским. Кареглазый не отрицал, было и такое. Ещё совсем недавно шатен вполне серьезно грозил мужчине, стоя перед ним голым и со спущенными штанами, что позвонит в полицию, пойдет обследуется, на нем найдут следы насилия и Мори посадят. Огай, который такие угрозы слышал также часто, как и «здравствуйте», только деланно пугался, в шуточном тоне умоляя его не заявлять в полицию. И даже в таком положении Дазай злился — Мори просто передразнивал его и его серьезные намерения! Очевидно, поддавшись какой-то нездоровой ностальгии, любимый папочка также не преминул напомнить о том, как Дазай пытался по-быстрому закончить свою коротенькую жизнь и схватил первые попавшиеся таблетки, наглотавшись того, что там осталось. К сожалению, таблеток было маловато, а сами эти таблетки оказались сильнодействующим слабительным. Всё по классике жанра, но в жизни всё равно смешнее. Мори мог вечно напоминать ему такие глупые провалы, доказывающие, что спешка на смех людям. Юноша на это только дулся, скрещивая руки на груди. С этим мерзавцем даже суицид, и тот не удается. Во всем, конечно, виноват один только черноволосый. Вот если бы его не было, то и проблем бы не было. И косяков глупых, и прочих неудобств. Осаму считал так всерьёз, но беспечным дурачком на самом деле не был и если уж совсем по-честному, то понимал, что не появись в его жизни Мори — он бы закончил свою жизнь ещё намного раньше, чем узнал бы о слове «суицид» или она бы сложилась настолько плохо, что он мог бы только мечтать о том, как бы умереть, хоть и долгой мучительной смертью. Но благодарность проявлять он не собирался. Уж слишком много чести папочке. Достаточно с него того, что Дазай в детстве следовал за ним хвостиком везде и ластился всё время. А когда подрос, то по вечерам часто разминал плечи. И мог иногда сделать ужин. Даже нормальный. Но чаще всего заказанный где-нибудь в кафе и с бесплатной доставкой, чего греха таить. Собачий скулеж наконец прекратился, мимо пролетела птичка и Дазай, погрязший в прокручивании в памяти вчерашнего разговора, слез с подоконника, бросив взгляд на свои настенные часы в форме мишки Гамми. Второй час дня, самое время выходить. Пока доберется до дома Акутагавы, пока они вместе дойдут до библиотеки, а там гляди и занятия начнутся. Дазай считал себя Бог весть каким благодетелем и безмерно гордился собой, когда решил записать Акутагаву на уроки каллиграфии, которые проходили в библиотеке каждую неделю в три часа дня. Там были дети и постарше, некоторые приходили с родителями и Осаму представился там старшим братом Рюноскэ, который настолько светился от счастья, что хоть вместо фонаря вешай. Шатену нечем было заняться дома, поэтому он был не против два раза в неделю сидеть где-нибудь в углу небольшого зала, наблюдая за тем, как тихонько детишки выводят одну черточку иероглифа за другой, аж высовывая языки от усердия. Они все, как один, чертовски радовались своим успехам, и их хвалили за проделанную работу, даже если та была далека от совершенства. Дазай считал, что у Акутагавы получалось лучше, чем у некоторых детей, но всё ещё был уверен, что мальчонке нужно лучше стараться. Вслух он ему об этом не говорил, увидев однажды, как сильно расстроилась одна девочка, которой сказали, что у неё плохо получилось в некоторых местах. Осаму был наблюдательным малым, в отца в этом плане пошел, а поэтому намотал себе на воображаемый ус, что так лучше не делать. Про пользу критики он собирался рассказать малышу как-нибудь попозже, когда подрастет и будет не сопли на кулак наматывать, а знания. А пока он только сдержанно кивал с одобрением, когда Акутагава показывал ему исписанные листки. Черноволосый подолгу мог сидеть за этим занятием и дома, но у него выходило не так хорошо без присмотра. Ребятенок вообще думал, что он самый счастливый на свете, когда узнал, куда Дазай-семпай его отведет. Но ещё больше малыш обрадовался, когда Осаму подарил ему две разные кисточки для каллиграфии, сказав, чтобы хорошо учился. Их Акутагава пообещал себе беречь ещё лучше, чем зеницу ока. О таком он и мечтать не мог, поэтому тогда крепко-крепко вцепился в дазаеву ногу, обнимая его и тогда же впервые Дазай увидел, что дети тоже умеют плакать от счастья. Закрывая за собой входную дверь, кареглазый подумал, что рефлексировать о том, когда он стал такой мамочкой, у него будет достаточно времени. Его размышления прервала появившаяся перед глазами семейная пара. Это и были его соседи, державшие этих шумных псин, которых Дазай слушал вместо музыки в последнее время — на длинном поводке рядом с ними шла, переваливаясь словно мишка, собака. Очевидно, беременная. Осаму кивнул им ещё раз в ответ, а потом, когда они уже разминулись, остановился и резко обернулся, окликнув их. Парочка обернулась, а молодой мужчина вскинул бровь в немом вопросе. — А у вас собака беременная, да? — Шатен подошел чуть поближе, возвращаясь назад. — Да, совсем скоро рожать будет, — с улыбкой поделилась зеленоглазая девушка, ласково погладив по голове будущую мамочку. Та ткнулась мокрым носом хозяйке в ладошку. — Когда родит, вы будете продавать их? Или оставите себе всех? — Всё не отставал кареглазый, заложив руки за спину. Мужчина рядом с девушкой молчал, но Дазай видел, как он разглядывает бинт на его глазу. Все его разглядывают, да и не только там бинты виднелись. Летом Осаму вообще был тем ещё зрелищем. Пара растерянно переглянулась. Они явно не ожидали такого вопроса. — Честно сказать, мы ещё не решили. Если тебе интересно, то мы дадим тебе знать, хорошо? — Девушка с улыбкой взглянула на шатена, засунув руки в карманы. — Отлично. Когда решите — можете бросить камешек мне в окно, оно как раз выходит на ваш двор, — улыбнулся Дазай, а затем кивнул ещё раз и развернулся, направляясь по своим делам. Он буквально спиной чувствовал два недоуменных взгляда, но осуждать его никто не станет, ведь он больной, не так ли? Честно сказать, парнишка понятия не имел, как выглядели люди с особенностями развития той болезни, которую назвал Мори и как это у них проявлялось. Поэтому он просто вел себя так, как обычно. Отчего-то ему стало смешно и он, хихикнув, стал насвистывать себе какую-то неизвестную мелодию под нос, неспешно направляясь к дому Акутагавы. В жизни много всяких радостей помимо любви, все это знают, но не все помнят об этом. Иногда действительно сложно смириться с тем, что вместо жаркого романа приходится довольствоваться лишь крепкой дружбой. Дазай и сам был не из тех, кто умеет радоваться чему-то не тому, о чем просил. Но с возрастом кое-что приходит и пусть шатен не считал себя таким уж старым, он всё равно подметил, что что-то да поменялось в последнее время. Может потому, что было рукой подать до его пятнадцати лет, которые поджидают его в жарком июньском дне? Кто знает.