Лотоса лепестки

Пыль на тренировочном поле взметнулась в последний раз, и Цзян Чэн глубоко вздохнул, пытаясь восстановить дыхание. Меч в руке всё ещё гудел после схватки с одним из старших адептов, и это гудение словно бы передавалось в тело. Хорошо. Несмотря на множество дел, мужчина несколько раз в неделю находил время сойтись в поединке с кем-нибудь из адептов. И младшие смотрели, как надо, и сам глава Цзян не расслаблялся. Не всё же "южные врата" просиживать за бумагами и с советниками. — Все свободны. Шиди с тихим гомоном расходились, а Цзян Чэн стёр пот со лба и поднял меч, глядя на него, прежде чем спрятать в ножны. Гладкая поверхность ловила лучи уходящего солнца, отражаясь зайчиками. Вспомнилось, как когда-то такими баловался Вэй Усянь. Неприметно, словно бы полировал клинок тряпицей, а на деле пуская зайчиков на лицо. Потом, правда, удирал со смехом... Цзян Чэн провёл кончиками пальцев по выбитым у рукояти иероглифам, а потом и вдоль лезвия до самого острия. В его покоях даже подставки для меча не было, потому что Саньду всегда стоял у изголовья кровати. Пусть в Поднебесной царил мир, но привычка осталась с Цзян Чэном с самого детства и в войну только укрепилась, потому что там всегда нужно было оставаться начеку. Много лет назад, когда отец сказал, что через пол луны поедет за мечами для них с Вэй Усянем и ему нужны имена, Цзян Чэн потерял покой. Ведь имя у меча должно быть достойным, так твердили все. А у него, как у наследника клана, оно должно быть особенным. Но где смотреть? В стихах? Трактатах? Он перерыл не одну книгу, перебрал добрых полтора десятка разных вариантов: и с фиолетом "цзы", совсем как "Цзыдянь" у матушки, и с тигром, и с водой, ведь Пристань Лотоса стояла на воде. Но всё казалось недостаточным. Цзян Чэн искал, пока учитель, нанятый для них с шисюном, не спросил о трёх вещах, которые препятствуют пути совершенствования... Юного наследника словно пронзила молния. Вот оно. — Жадность, гнев и невежество, учитель! — выпалил Цзян Чэн даже раньше, чем Вэй Усянь успел рот открыть, хотя тот часто успевал ответить первым. Саньду. Более чем достойно для наследника Цзян. По крайней мере, Цзян Чэн собой гордился. Даже Яньли рассказал прежде, чем отцу. — Какое серьёзное имя. Ты молодец, А-Чэн, — хвалила сестра, и он пыжился ещё больше. Понравилось даже отцу и матушке. Оставалось только дождаться. А с таким мечом он уж точно не позволит себе поддаться этим самым "трём ядам", потому что не забудет. Годы спустя Цзян Чэн ни разу не пожалел о выборе, ведь клинок служил ему верой и правдой. Но всякий раз впадая в раздражение или ярость, мужчина старался не думать о том, какое имя носит оружие на поясе. Как и титул, данный ему во время Выстрела в Солнце. Искусно владеющий тремя ядами. Надо же... С тихим шелестом меч вошёл в ножны, а Цзян Ваньинь отряхнул одеяния от пыли. На тренировочном поле уже никого не было, только прислуга мелькала на веранде неподалёку, но они не в счёт. — Глава Цзян, ужин... — рядом раздался негромкий голос служанки. После сражения он нередко бывал голоден, как тигр, но место ужина выбирал по настроению. — В мои покои. — Слушаюсь. Уже сидя за низким столиком, он всё равно продолжал думать. Жадным он не назвал бы себя и в бреду, ведь Юньмэн Цзян процветал весь, а не только Пристань Лотоса. Как и невежественным — учиться пришлось с самого детства. Что же до гнева... Пусть кто-то попробует сказать ему, что его пути самосовершенствования что-то мешает. Особенно из этих высокородных и не очень павлинов из других кланов. — Глава Цзян. Мужчина обернулся к порогу — нечасто его беспокоили по вечерам в собственных комнатах. — Что такое? — Доставили сети божественного плетения. Четыре сотни, как Вы и приказывали, — поклонился адепт. Цзян Чэн кивнул сам себе. Отлично. — Расставьте ловушки на горе Дафань, да поживее. А уж он проследит. Вместе с верным Саньду.